Первые искры

Он подошел к стене, приложил к ней ладонь. Затем к другой, дальше от лагеря. Там, в стороне, камень отдавал в кожу чуть иным холодом – не поверхностным, а глубоким, идущим изнутри. Зор замер, а затем медленно указал пальцем в эту сторону. Туда.

Зор решительно шагнул к огню и зажег от него новый, большой факел. Он посмотрел на Грома и Лию. Его решение было принято. Они отправятся вглубь, в неизвестность, не просто на разведку, а на поиски источника жизни, в отчаянной попытке вырвать ее у камня.

Глава 103: Дары Камня

Плач затих. И это было страшнее, чем сами крики. Дети, измученные жаждой, больше не требовали, а лишь тихо, жалобно стонали, их маленькие тела обмякли в руках матерей. Племя медленно умирало, и все еще медлило. Их взгляды с ужасом скользили в черную пасть дальнего тоннеля, откуда доносился тихий шорох осыпающихся камней, и инстинкт кричал им об опасности быть погребенными заживо.

Зор смотрел на вялое тельце в руках Лии, на пустые глаза охотников, на Торка, чья ярость бессильно разбивалась о стены. Затем он повернулся и прижал ладонь к холодному, незыблемому камню их тюрьмы.

Враг.

У врага должно быть слабое место.

Его решение было принято не в мыслях, а в напряжении мышц. Он решительно шагнул к огню и зажег от него новый, большой факел. Он не объяснял свой план. Он просто посмотрел на Грома, чей долг был следовать за ним, а затем на Лию, чей страх за ребенка был сильнее страха перед тьмой. Этого было достаточно. Он шагнул в темноту.

Здесь было холоднее, а воздух пах старой, мертвой пылью. Проход сужался, и им приходилось идти гуськом. Несколько раз сверху с тихим шорохом осыпались мелкие камни, заставляя их инстинктивно вжимать головы в плечи. И почти сразу они почувствовали его – едва заметный, постоянный сквозняк, который заставлял пламя их факелов трепетать и клониться в одну сторону. Лиа замерла, втягивая носом воздух. В этом потоке была не просто сырость. Был слабый, но отчетливый запах мокрой, первозданной глины. Она ткнула пальцем в сторону, откуда дул ветер, и посмотрела на Зора. Ее глаза говорили: «Туда».

Они пошли на этот запах, и вскоре стены стали скользкими. Гром, чей слух мог уловить полет ночного мотылька, резко остановил их, подняв руку. В давящей тишине до них донесся низкий, постоянный гул, шедший, казалось, из самого камня.

Надежда взорвалась в их груди. Их шаги ускорились, превратившись в спотыкающийся, лихорадочный бег. Гул становился громче, увереннее, но поворот привел их к глухой, холодной стене. Разочарование было почти физическим ударом. Их уши обманули их. Но там, где звук оказался ложью, запах был правдой. Лиа, не колеблясь, указала на самый неприметный и узкий лаз сбоку.

Жажда выжгла в них все, кроме этого запаха. Их ноги, забыв об осторожности, понесли их сами. Они выбежали из узкого туннеля в огромный, сводчатый зал, и их факелы осветили невероятное зрелище. У их ног, сверкая в свете огня, текла подземная река.

Они пили, как звери, зачерпывая воду дрожащими ладонями, погружая в поток лица, фыркая и захлебываясь. Ледяная вода резала пустое нутро спазмом, от которого слезились глаза, но они не могли оторваться. И лишь когда первая, самая мучительная жажда ушла, они подняли головы.

Река впадала в огромное, неподвижное озеро, теряясь в непроглядной тьме, откуда доносился оглушающий, давящий на уши гул невидимого водопада. От черной, словно бездонной, глади тянуло могильным, пронизывающим до костей холодом. Эта черная вода была древнее и огромнее всего, что они знали. Она пахла временем, которое было до них, и холодом, в котором не было жизни.

Их тела насытились, но голод, острый, как кремень, тут же стал их главным мучителем. Их взгляды, до этого прикованные к воде, начали шарить по дну в поисках хоть чего-то съедобного.

И тут Лиа, зачерпывая воду у самой кромки, на мелководье, вскрикнула от неожиданности. В свете ее факела она увидела бледное, почти прозрачное существо, похожее на большого сверчка без глаз. Оно издало тихий, сухой щелчок, ударив маленькими клешнями о камень, и тут же быстро юркнуло под него. В это же мгновение Зор, чей факел был направлен на воду, заметил в черной глубине мелькнувшую длинную, змееподобную тень – древнюю угрозу, которую лучше было не будить.

Они переглянулись. Изумление на их лицах сменилось жадной, почти неверящей радостью. Пещера не просто спасла их от жажды. Она преподнесла им дар. Забыв о страхе, они, действуя с новым азартом, попытались поймать несколько мелких, бледных существ. Но те были невероятно быстрыми и скользкими, ускользая из-под неуклюжих ударов камнями, которые лишь бессильно взбивали воду.

Лишь после долгих, мокрых и холодных попыток им удалось оглушить пару созданий. Их панцири были гладкими и холодными на ощупь, неприятно хрустя под пальцами. Сырая плоть внутри пахла камнем и тиной, оставляя на языке вкус самой пещеры. Это был лишь скудный, вырванный у тьмы дар, который тьма отдала неохотно.

Они возвращались в лагерь не просто как разведчики, выжившие в вылазке. Они возвращались, неся не просто воду, а доказательство: пещера может давать жизнь. Они несли своему умирающему племени полные пузыри и неожиданную добычу.

Но когда первая эйфория прошла, и племя разделило жалкий улов – по одному скользкому существу на каждого, – стало ясно: вода спасла их от быстрой смерти, но голод остался их медленным, терпеливым врагом.

Глава 104: Тени на Стенах

Первые дни у озера были обманчивы. Они приносили воду, но не сытость. Неуклюжие удары камнями по воде и ловля руками бледных, щелкающих существ давали лишь скудный улов, которого едва хватало, чтобы приглушить голодные спазмы. Племя было спасено от жажды, но продолжало медленно слабеть.

Раз за разом, от одного приступа голода до другого, Зор часами сидел на берегу, но смотрел не на воду, а сквозь нее. Он видел не просто тени, а их тропы – как скользкие твари прячутся в одних и тех же расщелинах, как выходят на мелководье в одно и то же время. После трех неудачных попыток загородить одну из расщелин камнями, когда быстрые тени всегда находили выход, он почти отчаялся.

Лиа, видя его тщетные попытки, сидела неподалеку. Она не смотрела на существ. Она смотрела на его руки, строившие бесполезную стену. Затем ее взгляд упал на тонкие, но невероятно прочные корни, которые она нашла у самой кромки воды. Ее пальцы, помнившие гибкость лиан и прочность сухожилий, начали сплетать их в жесткую, редкую сетку. Это была не мысль, а зов нутра, знакомое чувство в пальцах, помнивших, как лианы сплетаются в прочную сеть.

Она принесла свою неуклюжую плетенку Зору. Он посмотрел на нее, потом на расщелину, где прятались существа, и понял.

Вместе, не говоря ни слова, они опустили плетенку, перекрывая выход. Затем Зор бросил в расщелину камень. Испуганные тени метнулись к выходу и забились в сетке. В тот день они добыли больше еды, чем за три предыдущих. Это был не случайный удар, а выверенный урожай. Это была не добыча, вырванная у слепой удачи. Это был сбор, предсказуемый, как возвращение голода.

***

Стабильность оказалась ловушкой. И первым ее проявлением стала тьма. Огонь был один, и его свет тонул, не достигая дальних углов, где копилась сырость и стоял страх. Нужен был способ унести огонь с собой.

Следующее открытие, как и всегда, родилось из случайности. Капля жира пещерных существ, упавшая в углубление на горячем камне, вспыхнула и тут же погасла. Зор замер, увидев не просто сгоревший жир, а мимолетное обещание. Повинуясь озарению, он налил в углубление еще жира и поднес к нему тлеющий уголек. Жир зашипел, пошел едким дымом, но пламя не рождалось – слишком жидкий, слишком жадный. Тогда он попробовал иначе: положил в углубление пучок сухого, волокнистого мха и поднес уголек. Мох вспыхнул ярко – и мгновенно истлел в легкой горстке пепла. Слишком быстрый. Зор замер, глядя на два вида неудачи. В голове, уставшей от тупиков, мелькнул образ: сухой мох впитывает воду… А если он впитает жир? Его пальцы, помня поиск трута, нашли самый сухой, волокнистый мох, похожий на гнездо для огня. Теперь он положил мох в лужицу жира и поднес уголек. Мох жадно потянул за собой жир, и над камнем родилось ровное, стабильное пламя. Так родилась жировая лампа – огонь, который можно было унести с собой, вырвав у тьмы еще один, бесценный осколок света.

Прошли дни с тех пор, как они нашли подземное озеро. Голод и жажда отступили, враг снаружи молчал. Но теперь их новым врагом стало время.

Длинные дни превратились в одну бесконечную, душную ночь. К запаху сырости и дыма добавился острый, кислый запах немытых тел и отходов, которые они сбрасывали в дальний отнорок. Воздух стал тяжелым, липким. Племя страдало от паразитов, постоянно почесываясь, а на коже у некоторых детей появились зудящие высыпания. Этот постоянный физический дискомфорт, от которого некуда было деться, точил их терпение, как вода камень, делая любой пустяк поводом для вспышки злобы.

Напряжение витало в воздухе, и злоба, рожденная теснотой и отсутствием простора, нашла выход внезапно и по ничтожному поводу. Не из-за еды, которой теперь хватало. А из-за места. Был один-единственный гладкий, теплый камень у самого края очага, идеальный для сна. Урх, заняв его, посчитал его своим. Когда Клык попытался прилечь рядом, Урх издал короткое, злобное рычание и толкнул его. В саванне это разрешилось бы мгновенно – короткой демонстрацией силы и отступлением более слабого. Но здесь, в тесноте, где некуда было отступить, конфликт затянулся. Урх выгнул шею, вжав голову в плечи, и оскалился, направляя желтые клыки не вверх, к врагу извне, а прямо в лицо Клыка – жест новой, страшной вражды, рожденной в тесноте. Они не дрались всерьез, но их рыки, тычки и злобное ворчание отравляли и без того тяжелую атмосферу лагеря.

Торк не двинулся. Он лишь медленно перевел взгляд с одного на другого. Под этим взглядом, тяжелым и холодным, как речной камень, молодые охотники съежились и, огрызнувшись в последний раз, разошлись.

Позже, когда племя погрузилось в вечернее дремучее безразличие, Кай сидел в стороне от всех. Оправившись от плена, он все еще держался особняком, словно тенью прошлого. От скуки он смотрел на стену, освещенную пляшущими языками пламени. Он машинально двигал рукой, и вдруг заметил это. Его рука отбрасывала на неровную поверхность камня огромную, темную, живую тень. Он замер, удивленный. Когда он снова пошевелил рукой, тень на стене дернулась, как гигантский, бесформенный зверь. Кай издал тихий, испуганный писк и отдернул руку. Тень исчезла. Он осторожно, как будто боясь разбудить хищника, снова вытянул ладонь. Тень вернулась. Он дернул рукой – она повторила. Страх сменился изумлением, а затем – восторгом. Он был повелителем этого призрака. Он согнул пальцы – тень на стене послушно согнула свои гигантские, призрачные пальцы. Он зашевелил рукой быстрее – тень заплясала. Это было как сон наяву. Его рука была здесь, теплая и живая, но ее темный двойник жил на стене своей собственной, призрачной жизнью.

Его тихая, зачарованная игра привлекла внимание других детей. Игра захватила их. Неуклюжие руки, изгибаясь в свете огня, рождали на камне порхающие, чудовищные, пляшущие образы. Один из подростков сложил ладони так, что тень стала похожа на голову птицы с длинным клювом. Другой, увидев это, издал короткий, гортанный клекот – звук узнавания. В ответ первый изменил положение пальцев, и «клюв» щелкнул. Так, без слов, рождался диалог. Вскоре на стене появились тени, которые узнавали все: вытянутая шея оленя, пьющего воду; рога антилопы; тяжелая, приземистая фигура кабана. Их тихие, восторженные звуки наполнили пещеру, вытесняя из нее каменное оцепенение.

Взрослые, поначалу встревоженные, замерли. Напряжение в воздухе таяло. Торк, сидевший в своей тени, наблюдал за этим с презрением воина – бесполезная возня. Но когда один из подростков неуклюже изобразил кабана, в Торке всколыхнулось что-то древнее. Не выдержав, он вскинул руки. Его жест был не игрой, а рефлексом охотника, исправляющего ошибку. На стене родилась не тень, а память – точный, угрожающий изгиб клыка. Соплеменники замерли, а затем издали одобрительное, глубокое ворчание – звук узнавания. Это была больше не игра. Это стало… тем, что было ДО. Памятью о звере, о погоне, о страхе, который теперь можно было потрогать тенью.

Зор наблюдал за этой сценой, но его интерес был иного рода. Его взгляд прикипел к стене. Все его нутро, всегда искавшее след, цеплялось за это: рука здесь – тень там. Это был не просто призрак на стене. Так же, как искра рождалась от удара, тень рождалась от руки. Одно вело к другому. Неразрывно.

Когда тени на стене успокоились и игра затихла, племя не вернулось к прежней гнетущей тишине. Напряжение, висевшее в воздухе, рассеялось. Урх, сидевший теперь неподалеку от Клыка, молча протянул ему кусок вяленой рыбы, который до этого сжимал в кулаке. Клык взял его без вызова, с коротким, примирительным ворчанием. Принимая дар, он намеренно коснулся руки Урха – короткое, успокаивающее движение, снимающее последнюю враждебность. Он издал короткое, примирительное ворчание, и напряжение в его плечах заметно спало. Они сидели у огня ближе друг к другу, чем раньше, объединенные не страхом, а общим, пережитым чудом.

Зор видел, как тугой узел напряжения, сковавший их плечи, медленно развязывался. Рыки стихали. Этот танец теней боролся с чем-то невидимым, что было страшнее голода.

Глава 105: Память Стен

Племя спало. Впервые за долгое, мучительное время их сон был глубоким и спокойным. Умиротворенные игрой теней, сытые озерной добычей и уверенные в том, что вода в подземном озере не иссякнет, они поддались усталости, накопленной за недели страха. В пещере царила тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием спящих и монотонным потрескиванием жировой лампы, чей тусклый свет отбрасывал мягкие, сонные тени.

Но Зор не спал.

Он сидел у огня, подбрасывая в него комья мха, пропитанные жиром добычи. Его тело было расслаблено, но внутри, под кожей, что-то неумолимо шевелилось, перебирало образы, искало связи – как пальцы в темноте ищут знакомый выступ на камне. Его тело, помнившее бег по саванне, здесь, в каменной тиши, ныло и металось, как мышцы зверя в тесной ловушке. Рутина выживания была налажена. День сменял ночь в бесконечной череде походов к озеру, разделывания добычи и поддержания огня. Но что дальше?

Игра теней, успокоившая других, для него стала новым беспокойством. Он видел, как рука – знакомая, живая – оставляла на камне свой отпечаток, свою тень. И теперь его взгляд, скользя по стенам, бессознательно искал не просто трещины, а другие отпечатки, другие следы чужой руки. Движимый этим, он поднялся. Взяв один из факелов, он двинулся вглубь пещеры. Он ступал медленно, приглушая шаги. Но даже так они отдавались в давящей тишине гулким эхом, словно за ним шел кто-то другой. Свет факела скользил по камню, как ищущий палец. Он не искал еду. Он не искал воду. Он искал нечто иное, сам не зная, что именно.

Он прошел большой зал, где они впервые нашли озеро, и двинулся дальше, вдоль его берегов. Вскоре он наткнулся на небольшой, неприметный боковой грот, куда они раньше не заходили. Он шагнул внутрь. Воздух здесь был другим. Он принюхался – пыль здесь пахла иначе, не сыростью, а сухой, древней глиной, как на самом дне высохшего русла.

Он прислонился к стене, и когда машинально поднял факел, чтобы осмотреться, дрожащий свет упал на противоположную стену под необычным, скользящим углом. И он увидел это.

Сначала он подумал, что это игра теней. Но тени были неподвижны. Это были неглубокие, но отчетливые царапины, которые разительно отличались от естественных трещин в скале. Он подошел ближе, поднося факел так, что тот почти касался камня.

Сомнений не было. Это были не следы зверя – те рвут плоть камня в слепой ярости. Это не было работой воды – та точит камень плавно, как язык. Эти знаки были… другими. Ровными. Повторяющимися. Сделанными. Он медленно повел кончиками пальцев по одной из бороздок. Его подушечки ощущали разную глубину, разный нажим древнего резца. Он чувствовал ритм, упрямый повтор действия, застывший в камне. Его собственные пальцы, помнящие долбление по дереву или скобление шкуры, непроизвольно повторили это движение – короткое, упрямое. Свет факела выхватывал из мрака детали. Вот группа из семи параллельных линий, словно кто-то вел счет дням. Вот грубый, но узнаваемый круг. А вот длинная, волнистая линия, пересекающая всю стену.

Кто-то был здесь до них.

Морозный озноб, не от холода пещеры, а изнутри, пробежал от копчика до шеи, заставив кожу на плечах съёжиться. В груди заныла горячая, тягучая тяга – страх и любопытство сплелись в один тугой клубок. Кто они были, эти древние обитатели тьмы? Куда они ушли?

Зор опустился на колени перед стеной. Он поднял свою руку и осторожно приложил ладонь к холодному камню, рядом с выцарапанным кругом. И тут его пальцы наткнулись на едва заметный скол – место, где древний резец соскользнул, оставив короткий, случайный штрих. И в этом изъяне, в этой ошибке, застывшей в вечности, Зор ощутил связь острее всего. Это была не рука духа. Это была такая же рука, как его. Усталая. Несовершенная. Но она билась, царапала, не отступала. яжесть на его плечах – огонь, выживание, непонимание соплеменников – стала чуть легче. Словно в камне жила такая же усталость, и она знала его. Их борьба была… знакомой.

Глава 106: Страж Порога

Новый порядок принес с собой новую, тягучую скуку. После того как племя отбило атаку и нашло воду, жизнь в пещере обрела рутину, лишенную как ужаса, так и цели. Дни проходили в монотонных, повторяющихся действиях: поддержании огня, разделывании скользкой рыбы, сборе мха. Эта предсказуемость успокаивала, но она же и угнетала.

Особенно тяжело бездействие давалось Торку. Он сидел в стороне, наблюдая, как Зор водит факелом по стенам, что-то изучая, как Лиа с другими самками плетет из тонких корней примитивные ловушки для ракообразных. Ярость, что прежде клокотала по отношению к Зору, теперь обращалась внутрь, выедая его самого. Она не находила выхода и тлела, как уголь без ветра. Его мышцы, созданные для бега и яростного рывка, ныли тупой болью бездействия, словно сухожилия стягивались и усыхали.

Движимый этим беспокойством, он поднимался, подходил к завалу и со всей силы толкал один из гигантских валунов. Камень не двигался ни на палец. Торк издавал глухой, досадливый рык. Это была уже не ярость вожака, а ярость сильного существа, не находящего выхода, потерявшего свое место в мире.

Однажды ночью тревога вернулась. Дозорный, дремавший у самого входа, вскочил, издав тихий, прерывистый звук опасности. Снаружи, за камнями, послышался шум. Это не был грохот атаки, а осторожный скрежет, шорох, а затем – долгое, приглушенное обнюхивание. Возможно, гиена, привлеченная запахом их лагеря, или один из «Чужих», подошедший на разведку.

Племя мгновенно проснулось. В темноте послышался испуганный плач ребенка. Самки инстинктивно сбились в кучу, прикрывая детей. В этот момент Торк, дремавший ближе всех к выходу, поднялся. Он не схватил копье. Он не издал боевого клича. Он просто встал во весь свой могучий рост и шагнул к завалу, заслонив его своей широкой спиной. Он стоял лицом к своему племени, но его тело было щитом, полностью перекрывающим вид на источник угрозы. Он не делал ничего, просто стоял, неподвижный, как сама гора.

Шум снаружи через некоторое время стих. Опасность, реальная или мнимая, миновала. Но Торк не ушел. Когда племя, успокоившись, снова начало устраиваться на ночлег, он остался на своем месте. А затем медленно сел, но не у общего огня, а здесь, у самого входа. Он повернулся спиной к соплеменникам и теперь смотрел на камни, словно пытался прожечь их взглядом и увидеть, что происходит во внешнем мире.

Он нашел свое место. Не в центре, у огня-солнца. А на границе. На пороге между теплым миром и враждебной тьмой. Его молчаливый ритуал стал таким же неотъемлемым элементом их мира, как огонь в центре или река в глубине. Он был их живой стеной, их стражем, и под его незыблемым присмотром племя впервые за долгое время вздохнуло чуть свободнее.

Лиа, укачивая своего Малыша, смотрела на эту неподвижную, могучую спину. И она почувствовала, как тугой узел страха в ее животе медленно развязывается. Зор, наблюдавший за ним от огня, понял, что произошло. Торк инстинктивно взял на себя роль, которую никто другой в племени выполнить не мог. Он стал их живой стеной, их стражем.

Он спал у входа, свернувшись на расстеленной шкуре, всегда готовый вскочить. Он ел там же, принимая добычу, которую ему без слов приносил один из молодых охотников. Он почти не участвовал в общей жизни лагеря, но его постоянное, незыблемое присутствие на пороге стало таким же неотъемлемым элементом их мира, как огонь в центре или река в глубине. Лиа, глядя на его неподвижную спину, почувствовала, как тугой узел страха в ее животе медленно ослаб. Дети, которые раньше боялись его грозного вида, теперь спокойно играли в нескольких шагах от него. Они не понимали этого разумом, но чувствовали: пока эта огромная, темная фигура сидит у входа, им ничего не угрожает. Однажды Малыш Лии, уже начавший ходить, неуверенно подошел к нему и протянул гладкий белый камешек. Торк не двинулся, лишь медленно опустил взгляд на подношение, а затем снова уставился на завал. Но он не рыкнул. И этого было достаточно.

Однажды поздно ночью, когда все уже спали, Зор подошел к Торку. Тот сидел на своем посту, неподвижный, как всегда. Зор не стал издавать ни звука. Он просто сел рядом, разделяя его молчаливое бдение, и положил лучший кусок жареной добычи на камень между ними. Некоторое время они сидели так, в тишине, глядя на завал. Торк, не поворачивая головы, медленно взял еду. Их тени, отбрасываемые огнем, слились в одну, упершуюся в каменную стену. Но за спиной Торка, в теплом кругу огня, Зор уже чувствовал, как стены медленно, неумолимо сдвигаются, сжимая не тело, а что-то внутри, под ребрами. Покой был тюрьмой, и тишина в ней звенела громче любого рыка.

Глава 107: Беспокойство Разума

Мир сузился до гулкого эха и запаха сырого камня. Жизнь, лишенная ветра и солнца, обрела свой собственный, монотонный ритм. Утро начиналось не с рассвета, а с того момента, когда Зор подбрасывал в главный очаг новый пучок пропитанного рыбьим жиром мха, и пламя нехотя разгоралось ярче. В тусклом свете жировых ламп племя двигалось размеренно, предсказуемо. Самки, тихо ворча, делили запасы вяленой добычи, чей резкий запах смешивался с вонью немытых тел и едким дымом. Дети, привыкшие к полумраку, возились с гладкими речными камнями, их смех был приглушенным и коротким.

Безопасность была налажена. Голод утолялся предсказуемым уловом, жажда – холодной водой из реки. Для племени эта рутина была победой. Зор видел расслабленные плечи Лии, слышал ее ровное ворчание над Малышом. Его взгляд, скользнув мимо очага, наткнулся на широкую спину Торка у входа. Спина была неподвижна, как валун в завале. В этой неподвижности была своя, каменная уверенность.

Но для Зора этот покой был новой тюрьмой. Его тело, созданное для бескрайних пространств, здесь, в каменной тиши, сводило от бездействия. Рутина успокаивала других, но под его ребрами она будила глухой, сверлящий зуд, неумолимый внутренний толчок. И его взгляд, скользя мимо занятых соплеменников, неизбежно притягивался к одному и тому же месту – к темному, узкому проходу, который вел в неизведанную глубину. Это было не просто любопытство. Это была тяга, сосущая под ложечкой, как голод, но никакая пища не могла ее утолить.

В очередной раз, не в силах больше сопротивляться, он отложил камень, который держал в руках. Не сказав ни слова, не взглянув ни на кого, он зажег от очага просмоленный факел и шагнул во тьму.

Лиа, сидевшая неподалеку, подняла голову и проводила его долгим, полным тревоги взглядом. Она инстинктивно притянула к себе Малыша, прикрывая его от непонятной, холодной одержимости, исходившей от Зора. Для нее, чьи инстинкты были сосредоточены на выживании здесь и сейчас, это странное, бесцельное блуждание Зора было пугающим. Другие охотники, занятые починкой оружия, лишь мельком проводили его взглядом и снова возвращались к своему делу – его одержимость стенами не приносила еды, а значит, была бессмысленной. Урх ткнул пальцем сначала в свою голову, а затем в темный проход и издал низкий, пренебрежительный рык.

Торк, сидевший на своем посту, даже не повернул головы. Его уши, настроенные на малейший скрежет за завалом, отфильтровали этот шум как бесполезный. Тихая, ядовитая насмешка поползла по их кругу, как холодный сквозняк, отгораживая Зора невидимой стеной. В гроте царило давящее, первозданное безмолвие, вжимавшееся в уши тяжестью спящей горы. Дрожащий свет факела вырвал из мрака испещренную стену, и тени от древних царапин заплясали, словно ожившие духи. Зор подошел ближе. Он больше не пытался просто смотреть. Он протянул руку и осторожно, почти благоговейно, коснулся кончиками пальцев холодной поверхности камня.