30 свиданий, чтобы забыть

– Хорошо. Обращайся, если что.

Преподаватель обегает взглядом всех в группе, чтобы не отвлекались от дискуссии. Я отворачиваюсь к нему, стараюсь хотя бы слушать внимательно и улавливать суть, а в душе улыбаюсь. Даже гнев пропадает. Но только на время.

На перемене я вылавливаю Фросю в коридоре у окна. Она одной из первых покинула кабинет. От меня убегала?

– Фрося! – я разворачиваю ее за локоть грубо. Пофиг, уже не до церемоний. Дружбе нашей короткой конец. – Я из-за тебя сегодня опоздала! И заплатила еще две тысячи коменданту за твою ночевку у Рустама.

Как вспомню Жабью рожу, так и хочется плюнуть. Еле сдерживаюсь.

– Что? – Фрося удивляется во все глаза. Но я уже не поведусь на это милое личико. Невинное, как слеза младенца. Ну-ну. – Ой, да? Я же не знала, что это денег стоит. Прости.

Она улыбается, а мне хочется ей зубы выбить.

– Я тоже не знала, но меня заставили заплатить за тебя, потому что ты отказалась, – говорю тише, с легким волнением и неловкостью. – Так что верни мне две тысячи.

– А почему ты сразу об этом не сказала? Я бы тогда не осталась. Я же не знаю ваши правила. Ты меня пригласила!

– Ты сама напросилась! И сама осталась! У Рустама! – нет, злость все никак не уймется. И я ору на весь коридор. Студенты на нас оборачиваются.

– Ага, поняла. Ты мне просто завидуешь, что мы с Рустамом опять вместе, а у тебя так и нет парня. Твой парень к тебе даже через год не вернулся, а ты все ждешь, вот и решила на мне отыграться, – Фрося куксится в презрении и фыркает на меня.

Офигеть! Вот это наглость! Я? Завидую? Да чему там завидовать вообще? Нашлась тоже, парочка века!

– Ты нормальная?

– Может, ты вообще специально наживаешься на нашей с Рустамом любви, а? И никто тебя не заставлял ничего платить? Рустам мне тоже ничего не говорил про платную ночевку!

Фрося сжимает кулачки.

– Да потому что он подонок! Такой же, как и ты. Вы друг друга стоите!

Я толкаю ее в плечо и ухожу прочь. Срать на эти две тысячи. Возиться еще с этой тварью.

Всю перемену я гуляю по этажам кругами, чтобы успокоиться. Внутри бурлит ярость и вырывается наружу резкими движениями и сбивчивым дыханием.

Ненавижу!

Зато лекция меня чуть ли не в сон вгоняет. История искусств, оказывается, такая скучная. То ли преподавательница говорит об этом так сухо, строгими выжимками, что все краски тускнеют.

«Дима, ты не хочешь поесть?» – пишу Кирову, своему единственному знакомому во всем университете, с которым еще общаюсь.

«Ты все-таки в меня втрескалась, Зефирка, – он ухмыляется стикером в форме глянцевой попы. – Могла найти повод для встречи и пооригинальней».

Вместо ответа я высылаю анимированный смайлик, который закатывает глаза, а сама улыбаюсь.

«Ой, все. Состроила глазки. Я теперь не могу отказать, – он высылает гифку с тающим снеговиком из «Холодного сердца»18[18]. – Мы уже в столовке. У нас окно19[19]. Присоединяйся».

Я вскакиваю с парты и бегу туда, потому что сложно находиться с Фросей в одном помещении. И вообще… мне, правда, хочется Диму увидеть. Заразиться его легкостью, что ли.

В столовой толкучка. И шумно. Все столики забиты. Гам стоит плотный: все звуки смешались в единую какофонию. Голосам подыгрывает лязг приборов. Но я быстро нахожу среди прочих Кирова. Он сегодня в розовой джинсовке, которая сразу притягивает взгляд. С ним еще два парня, однокурсники наверняка.

– Сюда, Зефирка! – кричит зачем-то, будто я могу его не узнать. Джинсовка, конечно, вырвиглазная. Даже я себе не позволила бы такую надеть, а ему идет.

Рядом, через пару столов, я замечаю и Бархатова. Он в компании побольше, разнополой, тоже привлекает к себе внимание, только громким смехом. Опять что-то рассказывает друзьям, активно жестикулируя. Я запрещаю себе туда смотреть.

Купив сэндвич с ветчиной и сок, иду к столу Кирова.

– Привет, – говорю его друзьям.

Они мне улыбаются. Один махает синим ирокезом.

– Миха, – показывает на него Киров, потом переводит руку на полного парня в шахматном свитере, слишком интеллигентного для этой компании. – Леха.

– Лера, – я ставлю сок на стол, а сэндвич держу в руке, хотя голода не чувствую. Не понимаю, зачем его взяла. Может, аппетит придет во время еды.

– Что с тобой, Зефирка? – Киров кладет мне руку на плечо и притягивает к себе, целуя в голову.

– Да так, ничего, – отмахиваюсь и кусаю сэндвич. Салат не дает мне оторвать кусок полностью, приходится его вытягивать. Неловко, когда три парня на это смотрят, но и выплюнуть обратно нельзя. Поэтому я отворачиваюсь и дополнительно прикрываю рукой рот.

– Развеселить тебя надо. Леха, давай, как ты умеешь, – не убирая руки с моих плеч, Киров кивает на интеллигента.

Тот хмыкает и откидывается на спинку стула. Наконец, проглотив салат, я гляжу на него во все глаза. Не понимаю, чего ждать, но точно знаю, что будет шоу.

Леха смотрит на меня долго. У него круглое лицо, но очень выразительные черты. Большой нос, четкие губы, впалые глаза. Он сидит ровно, выжидая, пока захватит мое внимание полностью, а потом высовывает язык и достает им до кончика носа. И глаза косит к центру. Прям совсем. И ртом гримасничает. Как Мистер Бин. Я не столько смеюсь, сколько удивляюсь. Так похоже. Леха кривит разные рожицы: от забавных до жутких. И это завлекает. Киров с Михой тоже смотрят внимательно и смеются.

– Вау! – я хлопаю в ладоши, когда Леха возвращает себе нормальное выражение. – Ты талант!

Он кланяется головой, положив ладонь на грудь, и расплывается в широченной улыбке. Она реально до ушей. Впервые встречаю такую мимику. Даже Бархатов так не может, а он всегда смешил меня своими кривляниями.

– А то. Пантомим, – объясняет Киров. Гордится другом так, будто сам его растягивал.

– Супер, – я все еще в восторге.

Леха на комплимент отвечает милым личиком. Ну вылитая Фрося! Во мне тут же просыпается желание хлестнуть по этой пухлой щечке. Едва успеваю вспомнить, что передо мной совсем другой человек.

– Ничего себе! – я вскрикиваю, словно боюсь не успеть договорить, и тычу в Леху пальцем. – Ты щас прям как моя подружка… Точнее, бывшая подружка. Стерва, которая вечно строит из себя милоту.

– Ты из-за нее такая? – хмыкает Киров и смотрит мне в глаза открыто.

Ему, правда, интересно?

– Я из-за этой стервы засечку получила! Вторую за месяц, между прочим, – гнев уже не удержать, поэтому я решаю выговориться на полную, раз тут нашлись внимательные уши. Сами напросились.

Громко, с активными жестами, пуча глаза, я пересказываю всю ситуацию с Фросей. Добавляю ей пару смачных эпитетов, чтобы парни не сомневались, кто здесь зло, и Жабу тоже обругиваю с головой, плевать, заслуженно или нет. Все равно она та еще вредина.

Под конец, когда ярость достигает пика, а возмущение накаляет голос до предела, я непроизвольно оглядываюсь назад. Почему-то на Бархатова. Вижу только, как он отворачивает лицо к девушке, сидящей с ним за одним столом, напротив. Она хмурится и бросает в меня мимолетный взгляд.

– Короче, стерва! – заключаю, выдохнув, и оглядываю парней за столом.

Все трое кивают, усмехаясь.

– Сдери эти два косаря с ее парня, – предлагает Киров и делает глоток из моего стакана.

– Ага, как? – я показываю на себя, хрупкую. – Разве я смогу внушить ему страх? Сам он вряд ли отдаст. И засечку мою это не отменит.

Как же хочется, чтобы этих любовников прямо во время соития небеса покарали. Пусть там кровать под ними сломается, что ли.

– Давай, мы сдерем?

– Не надо! – сразу выставляю стоп-жест. Не хватало еще разборок в стиле девяностых. – Я им уже простила эти две тысячи. Просто больше не буду водиться с такими лицемерными тварями.

– Великодушно, – Киров чмокает меня в голову и трет плечо в утешение.

Они ждут, пока я доем сэндвич, который с трудом лезет в глотку, а потом мы все поднимаемся. Другие студенты тоже заканчивают свои обеды. Все толпятся на выходе. Опаздывать ведь нельзя.

Мне засечек уже хватает. Две из пяти. В первый месяц. Причем он еще не закончился. Капец. Такими темпами я и до сессии не доживу.

Глава 21

На следующий день меня ждет новая проблема. Из кладовки пропадает мой самокат. Мне приходится всю рухлядь в ней перерыть, а самоката нет.

Да как, блин?! Кто так злобно шутит?

Бархатов! Больше нет вариантов.

Я врываюсь в их комнату без стука и без спроса. В бешенстве. Бархатов спокойно дрыхнет, развалившись на кровати. Гоша в ужасе лупит на меня во все глаза, поправляя очки, и вжимается лопатками в шкаф. На руки натянута белая футболка, а плечи голые.

Пофиг. Потом извинюсь.

– Вставай, Бархатов! Верни мой самокат! Это не смешно! Я опаздываю, – я трясу его за плечо.

– Че? Мне к третьей паре, – он пробуждается медленно, лениво, тянется сперва, только потом глазки открывает.

Аргкх!

– Быстрее! Самокат мой гони!

– Че? – повторяет, кое-как поднимаясь. Смотрит на меня сквозь пелену сна, потом на онемевшего Гошу, затем опять на меня и моргает несколько раз. – Ты о чем вообще?

– Самоката моего нет, – ору на весь этаж, кажется, размахивая руками. Показываю на стену, за которой кладовка. – Кто-то спер! Никто, кроме тебя, не знал ведь. Если ты приколоться хотел, то нифига не смешно! Верни мой самокат, я опаздываю. У меня уже третья засечка будет. Мне это нафиг все не сдалось.

– Ты с дуба рухнула? – Бархатов оглядывается на стену и мотает головой. – Какой самокат?

– Мой! Розовый такой! Только ты… Ах!

Я накрываю ладонью рот и замираю. Меня осеняет. Точно. Жаба. Она ведь вчера видела мой самокат. Зарилась на него. Неужели устроила ночью рейд по своим владениям? Вот же черт!

Аргкх! Я прокручиваюсь на месте, сжимая кулаки.

– Блиин! Ну, что за?! – взываю к небесам.

Там наверняка надо мной смеются. Не знаю кто. Иисус, Аллах, Будда и иже с ними. Все вместе разом.

– Кажется, Жаба спалила, – я смотрю на Бархатова с отчаянием, хватаясь за щеки. Сердце от страха пируэты в груди вытворяет.

Он вздыхает и протирает лицо ладонью.

– Пошли к ней.

Я жду, пока он оденется, и мы вместе идем к Жабе. Теперь я никуда не тороплюсь. Все равно опоздаю. Вопрос только в том, насколько сильно. И смогу ли вообще добраться до университета после этого разоблачения. Что там в правилах, интересно, написано за такое?

– Что мне будет? – спрашиваю у Бархатова.

Он идет чуть впереди, держа руки в карманах штанов.

– Да ща разберемся, не кипяшуй, – в его голосе я слышу раздражение.

Еще бы. Разбудили рано, да еще так грубо, наорали, заставили идти к Жабе. Не самое приятное утро. Я бы тоже была сильно недовольна.

– Извини, – голова сама падает на грудь виновато. – Я на нервах просто. Вчера и так засечку получила незаслуженно. Из-за… подружки своей. И штраф еще за нее заплатила.

– Да, я слышал про какую-то Фросю, – он выдавливает смешок, не оборачиваясь. – В столовой. Ты рассказывала Кирову.

Неужели он вчера за мной наблюдал? Трепет проносится по груди в самое сердце. Застревает там и щекочет его изнутри. Я хлопаю глазами. Хочу что-то сказать, а теряюсь. И Бархатов ускоряется.

В кабинет он входит первым, а я за ним, едва ступаю, дрожу, как желе. Кажется, такой консистенции и достигаю. Все плавится от страха.

– Здрасьте, – Жаба встречает нас дьявольским оскалом. Опять пьет муть.

Самокат мой стоит в углу неприкаянный.

– Доброе утро, Жанна Вениаминовна, – тучи над Бархатовым рассеиваются, и голос снова приветливый. Раздражения и след простыл. – Отлично выглядите. Оранжевый вам к лицу. Удивительно, редко кому идет.

Из оранжевого на Жабе только косынка, которую она повязала на толстой шее бантом.

– Бархатов, ты меня не заговоришь, – она поднимает бровь и сосет из стакана зеленую жидкость. – Че надо?

– Да вот, самокат, – он кивает на меня.

Жаба ухмыляется.

– Опять Палкина. Все нарушаешь и нарушаешь.

Я съеживаюсь. Хочется спрятаться за Славину широкую спину и не высовываться, пока небо на нас не обрушится. Но все спокойно, даже очень.

– Ты понимаешь, Палкина, что я вопрос о твоей дисциплине могу поставить на рассмотрение комиссии? Тебя не только из общаги, из университета вышвырнут, – она поправляет платочек, как галстук, поднимая подбородок. Смотрит так, свысока. Упивается собственной властью.

Бесит! Так бы и… порвала эту ее косынку. И муть бы эту в рожу ей выплеснула. Мясистую такую рожу.

Бархатов оборачивается на меня и подходит к Жабе ближе.

– Жанна Вениаминовна, она же новенькая. Не разобралась еще в здешних порядках. Простите глупую. Давайте мирно разойдемся. Что там с нее причитается?

Сбоку я вижу его широкую улыбку. Простую и открытую, оттого действующую. Жаба елозит на стуле и опять пьет с противным бульканьем. Бескультурщина!

– За незаконное использование казенного помещения штраф – пять тысяч.

– Пять тысяч?! – реву в возмущении.

Бархатов выставляет передо мной руку. Боится, что я сейчас кинусь на эту жабу.

– Да сколько можно наживаться на бедных студентах?! – в груди клокочет злость. Не могу унять.

Два дня подряд страдаю за просто так. Нашла дуреху. Думает, может из меня выжимать все соки?! Да кто она такая?!

Я порываюсь, не знаю куда, просто делаю шаг с места, но Бархатов столбит меня взглядом.

– И с тебя, Бархатов, пятерка. За то, что доступ дал. Очевидно, ты, – Жаба крутится в кресле, свесив ножки.

– Неет! – я быстро перевожу взгляд с него на нее и обратно. Блин, только не это. – Я сама взяла. Украла ключ и сделала копию. Он ни при чем!

Бархатов качает головой, указывая на бесполезность такого выпада, и вздыхает глубоко. На Жабу глядит исподлобья.

Ага, тоже еле сдерживается.

– Давайте, я вам мимо кассы пятерку, и мы закроем эту тему? – он выпрямляет плечи и сует кулаки в карманы штанов. – Либо составляйте протокол и выписывайте штраф, как положено. Все пойдет в казну.

– Окей. Переводи, – она небрежно махает ручкой.

Я подлетаю к Бархатову, который уже достает телефон.

– Ты что? Пусть составляет, че там положено! – стараюсь шипеть негромко, но Жаба смотрит так, точно все слышит.

– Я знаю, что делаю.

В банковском приложении у него уже шаблон перевода создан под названием «Жаба». Реально мафию тут развела. Аркгх!

– И ты на, – Жаба кидает на стол какую-то бумажку. – Это счет за месяц. Оплатишь в кассе.

Я плетусь к ее столу, хватаю пол-листа А4 и скорее возвращаюсь к Бархатову, подальше от этой ядовитой твари.

– Свободны, – Жаба откидывает телефон на стол и крутится в кресле, отворачиваясь от нас.

Я так тороплюсь покинуть ее кабинет, что только в проеме вспоминаю о самокате. Бархатов уже вывозит его за мной. В коридор я вылетаю пробкой. Несусь к лестнице, вся в огне. Кажется, прикоснусь к чему-нибудь, и все заполыхает. И я этому даже порадуюсь. Как все бесит! Сплошная несправедливость. Да как вообще? Кто они такие? Почему им так можно? И ничего за это! Да блин!

Останавливаюсь я только на площадке между этажами и кидаюсь на Бархатова. Просто больше не на кого. Толкаю его в грудь.

– Зачем ты кормишь эту тварь? Она же будет хапать и хапать! Не нажрется никак, кабаниха! – из глаз уже текут слезы. – Королевой себя возомнила? Все дозволено ей здесь? Да вы сами это поощряете, вот она и наглеет!

Бархатов поднимает самокат на площадку и приставляет к стене. На мои вопли и толчки не реагирует. Только поднимает усталое лицо и говорит спокойно.

– Перебесись.

– Что?! Перебеситься? И все? Смириться и дальше так жить?! – я опять его толкаю, сильнее, чем до этого. Свирепею просто. От безысходности. Раздражение копится комками в крови. Сердце раздувается, наполняясь ненавистью. – А ты че такой смиренный стал? Договариваешься с этой Жабой так легко. Раньше бы ты такое не стерпел!

– Взрослею, – выдыхает Бархатов и хватает меня за руки.

Я замираю и смотрю ему в лицо сквозь слезы.

– У меня знакомого так отчислили. Он с ней довоевался. Она реально комиссию созвала. Иногда приходится отступать, если риски высоки. С ней надо по-другому бороться. Не так явно.

У меня все жилки натягиваются – так не хочется с этим соглашаться. Но я – слабачка. Даже вдарить толком не могу. Что уж там… Для хитрой стратегии мне ума не хватит. Я пыхчу, как разъяренный бык, целую минуту. Всматриваюсь в холодные зеленые глаза с желтым ореолом вокруг зрачка и ненавижу. Себя, Жабу, правила, мир.

– Все равно… это же… дичь, – выдавливаю жалостливо.

– Знаю.

Бархатов притягивает меня к себе и гладит по голове. Неспокойное сердце мерно бьется, отзываясь волнами в моем теле. Господи, как мне этого не хватало… Целый год об этом мечтала. Вот так прижаться к нему, вслушаться в ритм его пульса, почувствовать родное тепло. Я обхватываю его руками и пытаюсь вжаться плотнее, лбом упираясь в твердую грудь. Забраться бы в него полностью и не расставаться больше.

– Слава, Катя, привет! – кричит кто-то с лестницы, прыгая по ступеням.

Я оборачиваюсь и вижу Милу из соседней комнаты.

– Ой, Лера? – пугается она и поднимает брови. Переводит недоуменный взгляд с меня на Бархатова и обратно.

– Привет, – я отскакиваю от него к стене, к самокату. – Не подумай ничего такого. Просто я разревелась из-за Жабы, а Слава меня… успокоил.

Бархатов просто пожимает плечами в ответ на взгляд Милы.

– Бедняжка. Она любит новеньких доводить. Не принимай близко к сердцу.

– Да, спасибо, – на самом деле, от этого ничуть не легче. Но сейчас неважно.

– Ну, увидимся.

Мила улыбается и скачет дальше вниз. Мы оба провожаем ее взглядами, дожидаемся, пока она не исчезает в холле, и только потом двигаемся. Теперь я сама тащу самокат.

– Думаешь, она скажет Кате? – спрашиваю осторожно, поглядывая на Бархатова украдкой.

Он спокоен и расслаблен.

– Да не парься. Ничего такого ведь. Все ровно так, как ты сказала.

Разумеется. Я и не рассчитывала. Но плечи у меня опускаются.

Заднее колесо самоката стукается о ступеньку с грохотом. Бархатов оборачивается и помогает мне его поднять до этажа.

– Извини. Столько проблем тебе доставляю, – я ищу его взгляд, перенимая самокат перед дверью. – Я тебе сейчас переведу пять тысяч. Дай номер.

И сразу лезу в карман за телефоном.

– Не надо, – он отпихивает мою руку. – Сам виноват. Это ведь я настоял, ты-то хотела заплатить за кладовку.

– Все равно, – повышаю голос.

– Не надо.

Баран упертый!

– У меня наличка есть! – вспоминаю, что папину заначку я еще не всю потратила. Она у меня где-то в документах лежит.

Я распахиваю дверь, но он хватает меня за руку.

– Сказал же, не надо. Я привык сам отвечать за свои ошибки.

Это меня убеждает. Или его взгляд, строгий и холодный. Такому не хочется перечить.

– Ладно. Спасибо.

– Не за что.

Он перешагивает порог и уходит в свою комнату. А я оглядываюсь на лестницу. Не понимаю, зачем вообще поднималась. Мне ведь надо бежать в универ. Потом вспоминаю, что ревела. Решаю привести себя в порядок, умыться и нанести макияж заново. Торопиться все равно нет смысла. Засечки не избежать. А так хоть выглядеть буду нормально.

Первую лекцию я прогуливаю полностью. Приезжаю за полчаса до ее окончания и уже не вижу смысла тревожить преподавателя. На каждой паре нас первым делом отмечают. Все равно был бы прогул. Не знаю, что мне за это грозит. Сильно хуже вряд ли будет.

На перемене меня вылавливает куратор, второкурсница со странным именем Мальвина. Интересно, она специально волосы подкрасила под свое имя? Или сначала покрасила волосы, а потом сменила имя? В общем, личность интересная.

– Лера, у тебя уже две засечки и прогул целой пары. Это неприемлемо. С такой дисциплиной тебя отчислят еще до первого зачета, – она изображает на лице беспокойство и сочувствие одновременно. Выходит фальшиво. Наверное, это ее задача доводить до первокурсников всю суровость университетских правил. Но я уже на опыте. Сама все прекрасно понимаю, поэтому просто киваю.

Господи, воспитательные беседы еще эти. Хорошо хоть с куратором, а не с деканом. А то вызвали бы меня, как в школе, к директору на ковер. Я бы точно психанула.

– Исправлюсь.

Что еще ей обещать? Рассказывать про все нелепые ситуации, в которые я постоянно вляпываюсь, лень. Да и будет выглядеть, как жалкое оправдание.

– Уж постарайся. Если что, обращайся ко мне. Я буду рада помочь, – она улыбается, а в глазах я вижу бегущей строкой: «Не принимай эти слова всерьез, я всего лишь делаю свою работу».

– Да, конечно.

И поскорее ухожу.

Перед кабинетом меня ждет Фрося. Хм. С чего бы это?

Я заранее настораживаюсь и подхожу медленно, вглядываясь в ее профиль. Она пока меня не видит и нервничает. Сутулится сильнее, чем обычно, и грызет ногти. Увидев меня, меняется в лице моментально – опять становится приторно милой, лыбится, как Барби.

– Лера, привет.

– Угу, – останавливаюсь в метре от нее. То ли себя боюсь, что полезу на нее с кулаками. То ли ее, что поддамся опять на эту милашность.

– Знаю, мы повздорили, но мы же подружки?

Господи, у нее реально с головой все не в порядке. Она еще кринжовей Валентина. Да он суперадекват по сравнению с ней!

– Чего ты хочешь от меня? – явно неспроста ей приспичило помириться.

Фрося опять кусает ноготь, а второй рукой сжимает что-то белое. Глаза то поднимает, то опускает. Махает красивыми ресницами – точно кукла. У меня такая в детстве была, с закатывающимися глазами. Я ей все ресницы повыдергивала любопытства ради.

– Передай, пожалуйста, Рустаму мой номер, – она протягивает мятый клочок. – Кажется, он опять его не записал.

Ох… По лбу бы ей треснуть лучше. Чтоб мозги вправить. Или там вправлять нечего? И сколько таких глупышек этот Рустам уже развел?

На секунду я задумываюсь. А не обещать ли ей передать его номер, пусть страдает дальше. Отомщу за себя так. Рустам ее накажет похлеще всяких карательных небес.

Но потом вглядываюсь в это наивное лицо, полные надежды глаза, дрожащие губы и прощаю.

– Фрось, ты понимаешь, что во второй раз он точно специально его не записал? Не трать на него время.

Она надувается и поджимает губы.

– Ну, и не надо. Подавись своей завистью.

Пусть сама давится своей токсичностью. Нафиг ее.

– Да, пожалуйста, – махаю на нее рукой и прохожу дальше в кабинет.

Там я вижу пустующее место рядом с Рыжухой. Ой, Стрельцовой. То есть Светой. И сажусь рядом.

– Можно? – спрашиваю предварительно. Все-таки лишний раз ее злить не хочется. А то вдруг она стул за Степаном, например, забронировала.

Света поднимает на меня удивленное лицо, оглядывается на своих дружков, сидящих сзади, и молча приглашает рукой за парту.

– Спасибо.

Раскладывая вещи, я чувствую на себе Фросин колючий взгляд. Слежу за ней. Она тоже нашла себе новую соседку – скромную девчонку, которая ходит во всем черном, сколько ее вижу. Мне ее априори жалко, но всех не защитишь. И я просто отворачиваюсь к доске.

После учебы я качусь на самокате с ветерком. Предвкушаю возвращение в общежитие, встречу со Славой, если повезет… Странное воодушевление меня накрывает. На парах некогда было думать, а сейчас можно перекрутить сегодняшнее утро. Насладиться крупицами… даже не знаю, чего. Надежды, может быть? Которую он мне внушает.

Или зачем было меня обнимать? Он всех девчонок так утешает? А к Жабе зачем со мной пошел? И заплатил еще штраф, то есть взятку.

Нет, это точно мой Слава, добрый, милый, помогающий.

Что-то я все-таки для него значу? Или он сделал это, только потому что чувствует свою вину за кладовку?

Блин!

Сомнения терзают душу, плетут там паутину из чувств, а трепет в животе все равно не пропадает. Старые бабочки ожили, разлетелись, трепыхаются теперь крыльями у сердца. Очень нежно.

В кладовку я ставлю самокат полноправно, ничем его не прикрывая. Панду запихиваю подальше в угол, чтобы не мешалась другим. Закрываю на ключ и иду в комнату наконец без страха разоблачения.

И Кати нет, красота!

Я переодеваюсь в домашнее. Лифчик опять не снимаю. Пусть Слава видит, что я его слушаю.

Довольная собой, выбегаю к раковинам смыть макияж. Только тянусь к крану, меня пугает резкий стук. Из душевой.

Фу, блин. Упал там кто-то?

Оглядываюсь. Толчок повторяется. И сразу сменяется хохотом.

– Блин, Кать, перестань, – слышу приглушенный голос Бархатова.

– Это тебе за обнимашки с другими девчонками, – хихикает она, а он хохочет громче.

– Ну, Кать, блин. Это же просто так… Ахаха, прекрати, – оба стихают на мгновение, а потом Бархатов продолжает, уже без смеха. – Сейчас доиграешься.

– О, я хочу доиграться, – стонет она.

Мда, недолго мои бабочки порхали.

– Плохая девочка, – Бархатов произносит это с мерзкой интонацией.