30 свиданий, чтобы забыть

А Слава вдруг гладит меня по плечу. Я смотрю туда – оказывается, бретель спала, оставив плечо совершенно голым, а он ее поднимает. И мне очень хочется спустить вторую. Ведь под сорочкой ничего, кроме трусиков. Борюсь с собой всей силой воли. Кусаю щеку изнутри.

– Извини, – он отступает на шаг. И освобождает меня от своих прикосновений полностью. То есть лишает их. – Я же тебе противен.

На мгновение я теряюсь в том, что происходит, и не сразу вспоминаю Кирова и его маму, то, что Бархатов с ней переспал, что я ему сказала в субботу на эмоциях. Да, поступок все еще мерзок. Но сам он мне все еще не противен.

Аргкх! Сама себе противоречу!

Я сжимаюсь. Теперь хочется закрыться, и я обхватываю себя руками крест-накрест. Специально держу бретели, чтоб не падали.

– Я быстро, – Бархатов отходит к машинке и без разбора кидает внутрь всю одежду. Я вижу там и белые футболки, и красные штаны и много всего цветного. Тут точно нельзя оставаться в стороне, и я вмешиваюсь.

– Реально, как ты выживал тут весь этот год? Нельзя стирать красное с белым! – ворчу как можно грубее, чтобы развеять все, что было до этого, и высовываю обратно светлое. – Надо же разделять, иначе все перекрасится.

Я приказываю ему пихать остальное в машинку рядом.

– Да у меня не было ничего красного. Вот недавно только купил такие штаны, – оправдывается Слава. Брови поднимаются, щеки дуются. Милота. – А джинсы с футболками нормально раньше вместе стирались.

Он с недоумением следит за тем, как я выбрасываю тряпки одну за другой на пол, но подбирает их и кладет во вторую машинку.

– Вроде все, – я высовываю голову из барабана. Пришлось там все перелопатить.

– Спасибо, – Бархатов доволен. Страха и след простыл. Я этому искренне радуюсь.

Он смотрит на маленький экран, который показывает длительность стирки. Ему осталось сорок пять минут. Мне чуть поменьше.

– Вернемся, когда достирает, – говорю я и двигаюсь к выходу. Мне еще посуду надо помыть и погладить рубашку на завтра.

Бархатов кивает, и мы выходим. В коридоре молчим. Все-таки неловкость не пропадает. Я вспоминаю, что мы бывшие, а у него другая девушка, настоящая, не как у меня. И говорить сразу как-то не хочется. То есть обида не дает.

На лестнице он косится на меня то и дело, а потом не выдерживает и заявляет вполголоса.

– Блин, я должен это сказать.

Я смотрю на него вопросительно. Сердце моментально набирает обороты. Разгоняется до космических скоростей. И ладони потеют. Надежда вспархивает, как только что вылупившаяся бабочка. Что он хочет сказать?

– Носи лифчик.

Что? Все обрывается.

– Серьезно? – мое разочарование, наверное, написано на лице. Я отворачиваюсь и поднимаюсь дальше по ступеням, широко махая руками. – Я здесь как дома. Хочу ходить с комфортом. И буду.

– Да, знаю, твое дело, – он идет за мной с опущенной головой. – Просто смотрится немного… вульгарно.

Да он заколебал со своим целомудрием!

Я резко разворачиваюсь и утыкаюсь в его лицо. Бархатов на пару ступеней ниже. И мы теперь стоим вровень. Зеленые глаза раскрываются широко от внезапности.

– Твоя Катя тоже без лифчика ходит. А ей, в отличие от меня, как раз есть что показывать.

Уши опять загораются. И все лицо заливается краской. Хорошо, что здесь темно. Лампочки только на этажах, внизу и вверху. А посередине – густые сумерки.

– Все еще комплексуешь из-за ничего? – Бархатов хмурится и смотрит вниз.

Именно. Ничего.

Я даже не прикрываюсь, потому что там, правда, и смотреть не на что. Пофиг.

– Я без комплексов. И потому без лифчика, – вкладываю в тон всю свою гордость и ухожу. – Так что не пытайся меня смутить.

– Блин, – Бархатов мотает головой, выдыхая. – Я не обидеть тебя хотел. Просто тут дофига парней типа Рустама.

– И что? – я уже на следующем подъеме и нагибаюсь к нему через перила. Бархатов останавливается, виновато глядя мне в лицо.

– У тебя, вообще-то, парень есть.

– И что, что парень? – никакие другие аргументы мне в голову не приходят. Все сознание в бешенстве.

– Тебе одного, очевидно, мало? Всегда нужен запасной вариант? – у Бархатова и голос, и глаза холодеют. Губы он стягивает в линию. Становится суровым. Черты лица ужесточаются. – Для этого щеголяешь тут…

Он не договаривает, но взгляд опускает на мою грудь.

– Да пошел ты! Хочу щеголяю, хочу нет. Тебя не касается. И парня моего не трожь!

Возмущение меня подгоняет, и я убегаю на этаж. В комнате хватаю полотенце и несусь в душ, чтобы выплакаться.

Глава 19

Гостей я жду к восьми. Степана пригласить оказалось просто. Я похвасталась, что научилась делать шарлотку, хоть это и не так, и он захотел ее отведать. Пусть из вежливости, но чем не повод? Врать о дне рождения мне показалось слишком. Я все-таки надеюсь, что хотя бы один курс продержусь и по-настоящему отмечу свой день.

Теперь остается только с шарлоткой разделаться. Папа говорит, это самое банальное, что можно приготовить, и делает ее на раз-два. У него всегда получается вкусно. Вроде на глаз, а результат стабильно положительный. И я почему-то решила, что и у меня получится.

Забив на обед, сразу после пар я принимаюсь за готовку. Миксер беру у замужней Насти, силиконовую форму – внезапно у Вити.

– Я на спор как-то попытался приготовить пирог. С тех пор не пользовался, – он вручает мне потрепанную форму с обожженными краями. Не похоже, что ей пользовались только раз. Витя замечает мое замешательство и поясняет. – У меня в тот раз все сгорело нафиг. Еле отмыл.

Нагло врет. Вся гарь въелась. Мне кажется, он просто выбросил тлен, который у него остался от пирога, и положил форму в долгий ящик. Все засохло. Но дареному коню в зубы не смотрят, и я благодарно улыбаюсь.

– Спасибо большое!

Зато у меня теперь есть все для шарлотки.

– Ну, удачи, – угрожающе хихикает Витя и пропадает в коридоре. Боится, что и его заденет катастрофа, которую я тут устрою?

Но я умная, звоню папе по видеосвязи, сперва потратив целый час на отмывание формы.

– Так, соберись. Шарлотка – дело серьезное, – папа командует, словно всю жизнь в армии прослужил. Я невольно подчиняюсь и встаю по стойке «Смирно».

– Ты говорил, это пустячное дело.

– Ну, для мэтра, навроде меня, да. А для дилетанта, – он растягивает рот в ухмылку. И я понимаю, что меня ждет провал.

Ладно, стыдно будет только перед Степаном. Фросе я не обещала отменной шарлотки. Она напросилась ради Рустама.

После часа мучений с яйцами, мукой и миксером, я понимаю, что кулинария – не мое. От слова совсем. Кажется, все, что должно быть в шарлотке, теперь на мне. Я сама – шарлотка ходячая. На каждом движении мука осыпается на пол. Еще и убирать за собой придется после. А то ботанша Люба пожалуется на меня Жабе.

Пока вожусь с ингредиентами, духовка раскаляется. Мне кажется, она вот-вот покраснеет и расплавится, но папа уверяет, что ничего ей не будет и можно пихать туда форму с тестом внутри. Я все делаю осторожно, а про себя представляю, как залезаю в пасть дракону. Из духовки валит жгучим жаром. Вся кухня уже нагрелась, хотя я балкон открыла настежь.

– Ну, все. Примерно минут тридцать будет запекаться. Поглядывай только, чтоб не пропустить, – наставляет меня папа и прощается со мной рукой от виска.

– Спасибо, – улыбаюсь. – Маме привет.

После таких каторжных трудов хочется просто свалиться. Надо бы в душ, но я боюсь пропустить момент, когда шарлотка зарумянится, поэтому встаю напротив духовки и внимательно слежу за тем, что в ней происходит. Вроде и помню, как должна выглядеть готовая выпечка, но смотрю на свой «шедевр» через стекло и не могу понять, то ли она, действительно, зарумянилась, то ли желтая лампочка ее так окрашивает. И вообще, непонятно, запекается она там или так, прохлаждается. Потому что папа обещал подъем в два раза, а мое тесто все так же ниже самой формы. Хотя я столько взбивала яйца с сахаром, что обожгла себе ладонь миксером.

Дохожу до того, что уже гипнотизирую духовку взглядом, а про себя молю кулинарного бога помочь мне не испортить единственное угощение для гостей.

– Ты кого-то в жертву приносишь? Или чем занимаешься? – Бархатов прерывает мой транс, нагло наклоняясь и закрывая головой вид на духовку. – О, шарлотка.

Ага, он понял, что это, значит, не все так безнадежно. Я отмираю и только теперь понимаю, что стою в странной позе: в полусогнутом состоянии, ноги на ширине плеч, в одной руке – венчик, в другой – резиновая варежка. Да еще вся в муке. Волосы собраны в хвост, но растрепаны. Стоят, как солома.

– Если не отойдешь, я в жертву принесу тебя, – ворчу, выпрямляясь.

Мне до сих пор хочется Бархатова покромсать за вчерашнее. Хотя его замечание возымело эффект. Придя с универа, я не стала снимать лифчик. Сорочку напялила поверх. И Бархатов это видит, пялится на мою грудь с самодовольной улыбочкой.

– Молодец.

Я скрещиваю руки. Смотрю на него и с укором, и с кокетством, и, наверное, с обидой.

Бесит его донжуанство. У самого девушка тут через пару стенок, а он все от груди моей не отстанет. Сдалась она ему? Издевается так надо мной? Знает ведь, на что давить. С тех пор как он меня бросил, не сильно моя грудь изменилась. А у Кати она гораздо ощутимее и привлекательнее.

– Вообще-то, всем тут пофиг, в лифчике я или без. Кроме тебя, – говорю это шепотом, подходя ближе к духовке. Мало ли кто услышит.

Он остается на месте и, чуть наклоняясь, отвечает мне на ухо:

– Просто никто, кроме меня, не видел, что там под.

Меня обдает жаром.

Это, наверное, от духовки. И сердце бьется быстрее от резкого повышения температуры. Дыхание тоже сбивается от этого. Бархатов тут ни при чем.

Блин, только не робеть. Этот «плейбой» меня не смутит. Пора уже наращивать иммунитет против таких наглецов.

Только я поднимаю на него растерянные глаза, как в кухню вбегает, танцуя, Катя и прижимается к нему сзади, обхватывая торс руками.

– Славик, я готова!

Он оборачивается с улыбкой.

Ну, конечно, лобызайтесь. Вы же так долго друг друга не видели, соскучились наверняка.

Бесят. Я опять нагибаюсь и заглядываю в духовку, лишь бы не видеть этого.

– Лера, как твоя шарлотка? – Катя волнуется за нее больше, чем я. – Давно поставила? Смотри, не передержи.

Ой, только твоих советов мне не хватало.

– Все под контролем, – я ее успокаиваю, выставляя руку вперед. – Я все делала под чутким руководством папы.

– Но она какая-то не пышная, – и это Катю огорчает. Губищи сдуваются вниз. Она заправляет волосы за ухо и наклоняется.

– Еще не вечер.

Я выпрямляюсь и взглядом гипнотизирую обоих, чтобы свалили отсюда и не мешали мне позориться перед однокурсниками. Гипноз срабатывает.

– Кать, пошли. Суши ждут, или куда ты там хотела.

– Ага. Суши, – она подскакивает и сразу кладет руки на плечи Бархатову. – Помнишь, тот ресторанчик с зелеными фонариками? Туда хочу.

Бархатов уводит ее из кухни. Катя оборачивается на меня и махает счастливо.

– Надеюсь, она все-таки попышнеет!

Да пошла ты. Сама пышней. Моя шарлотка и так хороша.

Я вытаскиваю ее, когда понимаю, что она уже черной коркой покрывается. Кто придумал делать лампочки в духовке желтыми? Сбивает с толку ведь!

Мда… Научилась делать шарлотку. Пирог выглядит удручающе. Плоский, яблоки как засушенные, тесто коричневое. Еще чуть-чуть, и я бы тоже отдирала от формы уголь. Хорошо, что в душ не пошла.

Оставив пирог остывать, я ухожу мыться. Вода смывает не только нательную грязь, но и немного душевной. Пока моюсь, перематываю разговор с Бархатовым. Сегодняшний, вчерашний. И все до этого. Не оставляю попыток определить, он еще тот, мой Слава, или уже никогда таким не будет. Или он всегда такой и был, просто раньше поводов не находил себя другим показывать. Или какой он вообще?

Сам блин со всеми спал, а мне без лифчика ходить запрещает. Ну, это точно он, старый Слава, поборник морали. Но сегодня, что это было? Он со мной заигрывал так? Или все-таки издевался?

Ай! Почему я об этом думаю? Зачем так усиленно пытаюсь что-то про него понять? Я ведь обещала себе его забыть. Гештальт закрыт – дело в архив. Хватит… кормить себя ложными надеждами.

Все-таки этой лепехой я угостить Степана не могу. Он там наверняка нафантазировал рекламный нежный пирог с сочными дольками яблока, придет, а тут… это.

Надеясь успеть до прихода гостей, я несусь в ближайшую булочную и там скупаю все куски шарлотки, которые остались. К концу дня таких всего пять. В принципе, на троих нам хватит.

Свой недопирог я выкидываю без сожалений в мусорное ведро, а покупной выкладываю на большом блюде в центре кухонного стола. Фросю и Степана встречаю радушной улыбкой, строю из себя хозяюшку, которой мне никогда не быть. Я ведь вся в маму.

Ладно, найду себе мужа, как папа, уже умеющего готовить. Будем компенсировать недостатки друг друга.

– Ого! – Степан поражен и глаза так пучит, что они очков почти касаются. – Прямо как в профессиональных кондитерских.

Ага. Еще как прямо… Ухмыляюсь про себя.

– Папа научил, – даже по мелочи я до сих пор не умею врать, не краснея. Пусть принимают это за скромность. Я туплю взгляд вниз и запиваю стыд чаем.

– Да, очень вкусно, Лерусь! Я другого и не ожидала. Ты же такая сладкоежка, – Фрося тоже смакует пирог, а сама все поглядывает на правый коридор, где находится комната Рустама.

Я даже не знаю, там он или нет. Мы с ним с вечеринки не пересекались вообще. Пока мы тут сидим, на кухне уже человек пять успело появиться: Евген, Ульяна, семейная пара, Гоша. Все интересуются, что это такое мы празднуем. Неловко отвечать, что дело всего лишь в шарлотке.

А Рустам пока не появлялся. Но мы ведь здесь не ради него собрались, вспоминается мне. Я же хотела свести ребят, чтобы быть потом на их свадьбе почетной гостьей.

– Степа, а можно нескромный вопрос? – мне ведь надо сначала выпытать, с Рыжухой он или нет, а то потом огребу от нее. Лопатой по голове. Где-нибудь между этажами.

Он жует шарлотку, но кивает. Фрося тоже навострила уши. Все, что нескромно, ее интересует априори.

– У вас со Стрельцовой… это… роман? – вспомнить ее имя мне так и не удается.

Степан чуть не давится, однако сглатывает. И краснеет сильно. На его белой коже краска ярко проступает. Все лицо заливается, как бочонок, равномерно и быстро. Фрося накрывает ладошкой рот и активно жует, а глазами смеется. Мы переглядываемся.

– Почему ты… спрашиваешь? – Степан бегает взглядом по всей кухне, пока не останавливается на мне, словно застревает. Боится, что ли?

Мне самой аж неловко становится.

– Ну, просто, интересно. Показалось, что вы встречаетесь. Подумала, может, и ее стоит позвать, – мну плечами, ковыряясь вилкой в крошках на блюдце.

– Мы… кхм… танцевали просто. Тогда, в субботу, – он поглядывает на Фросю краем глаза.

Она улыбается широко и, хватая его за локоть, лопочет:

– Слава богу! Я переживала за тебя. Показалось, эта горилла держит тебя силой.

Я не выдерживаю и смеюсь, а Степан недоволен. И неловкость, и смущение, и даже легкое раздражение проявляется на его лице.

– Света – не горилла. На самом деле, она очень дружелюбная, – он за нее заступается? Хм, неожиданно. – И милая. В какой-то мере.

– Смотрите-ка, влюбился, – Фросю буквально разрывает от смеха. – В обезьяну!

Уже не смешно. Теперь мы со Степаном переглядываемся. Он багровеет. Наверное, к стыду прибавляется злость. Мне почему-то тоже становится обидно за Стрельцову. Ну, да, не всем везет быть такими милашками и стройняшками. И что теперь, нельзя любить и быть любимыми?

– Очевидно, каждый ищет в другом то, чего самому не хватает, – Фросин смех стихает до хихиканья.

Умеет она колоться словами. Степан, насупившись, выпивает чай до дна.

Наступает странная пауза. Неловкостью это не назвать. Просто мне вдруг становится неуютно. Рядом с Фросей. В Степане я чувствую то же самое.

Тишину разбивает Рустам. Очень кстати объявился. Он подлетает к мойке с грязной посудой в руках.

– Всем привет! – улыбается беззаботно.

Фрося пилит его глазами и жмется к Степану. Хочет показать, что они вместе. Мы со Степаном опять переглядываемся. Он елозит по дивану попой, но далеко не отодвигается. Не знаю, что ему мешает.

– Фросенька! – Рустам потирает уголки губ пальцами и щурится на нее по-вампирски. – О, удача на моей стороне. Я же, такой дурак, не сохранил твой номер. Как раз собирался у Леры спросить, чтобы позвонить.

Оставив посуду в раковине, он подсаживается на диван к Фросе и сразу кладет ей руку на плечи, а вторую на голое колено. Степан косится на это, поджав губы, и отворачивается. А Фрося тает, вся язвительность испаряется моментально. Личико опять притворяется милым.

И как это ему удается? Все же так очевидно!

– Правда? А я думала…

– Что ты думала, крошка? – Рустам целует ее в шею. – Я соскучился. Пойдем ко мне, поболтаем?

Он поднимает ее за собой. Мы со Степаном одинаково двигаем головами вверх, наблюдая за ними.

– Ребят, извините, веселитесь дальше. Спасибо за угощение, Лерусь!

И Фрося, счастливая, убегает за Рустамом в темноту коридора. Мы со Степаном в ступоре.

Зато теперь понятно, почему Витя все время тусит с Машами – Рустам в их комнате устроил бордель.

Я поражаюсь. Почему у людей все так просто? Почему я себе вечно какие-то барьеры выстраиваю? Может, тоже прийти так к Бархатову, на глазах у Кати взять за руку и увести… куда-нибудь. Че выпендриваться, в конце концов? Работает же!

Фрося то язва, то сама наивность. И у меня складывается впечатление, что с головой у нее не все в порядке. Или с самооценкой.

Степан провожает ее презрительным взглядом. Мда, о свадьбе я сильно размечталась.

Он ловит мой взгляд и съеживается.

– Спасибо, Лера, за шарлотку, – кивает боязливо, а сам елозит по дивану к выходу. – Извини, мне тоже пора.

А с этим-то что? Неловкость в заднице зудит?

– Окей, – пожимаю плечами.

Он уже поднимается и отряхивается от крошек, но мнется на месте. Я спокойно пью чай в ожидании, когда он уйдет, чтобы начать убираться.

– Лер, – Степан делает голос выше, – если ты… В общем, у нас с тобой тоже ничего не выйдет.

Он поджимает губы и резко убегает в коридор.

– Эээ.

Ладно. Пусть думает что хочет. Не особо я и рассчитывала. Странная у нас группа. Наверное, на современное искусство только такие и идут, не от мира сего. И я среди них, посредственность, не в тему. Мда уж, затесалась.

Глава 20

Наутро я собираюсь впопыхах, потому что встаю только после пятого будильника. На кухне Маши с Витей устроили ночное чаепитие с хохотом и жаркими дискуссиями. Разошлись ближе к трем. И я глаз не могла сомкнуть.

Из кладовки на меня валится панда. Достав самокат, с трудом запихиваю ее обратно и скорее несусь на выход. Только турникет меня не выпускает. Прикладываю карту несколько раз, а все равно горит красным. Скучающий охранник сначала тоже не понимает, что происходит, а потом смотрит на монитор и протягивает «Ааа».

– Вам доступ перекрыли, потому что ваша гостья, Вошкина Ефросинья Семеновна, ушла только утром, а прошение на ночевку не подавалось, – он кивает, глядя в журнал, исписанный вручную. – Вам надо заплатить за ее ночевку тысячу рублей и еще штраф столько же, потому что она отказалась.

– Что?! – я взрываюсь, как вулкан, внезапно и мощно. – Вы офигели?! Я опаздываю! Она не у меня оставалась!

– Ну, пришла-то к вам. Идите к Жанне Вениаминовне, разбирайтесь.

Аркгх!!! С грохотом разворачиваю самокат и веду его к Жабьему кабинету. Что за правила?! Совсем оборзели! Мафия! И Фрося – стерва!

Ладно, она не знала. А Рустам? У него-то наверняка не в первый раз кто-то ночует. Или всегда за чужой счет? Вот подонок!

Перед тем как постучаться, я все-таки сжимаю всю злость в кулаки и немного притупляю гнев, хоть и стопроцентно праведный. С Жабой надо поаккуратнее.

– Здравствуйте, – говорю абсолютно спокойным голосом, сама удивляюсь, насколько, и прохожу в кабинет, неглубоко, остаюсь у двери.

– Здрасьте, здрасьте, – Жабе и взгляд на меня поднять лень. Листает вчерашнюю газету. На столе опять стоит болотная муть в прозрачном стакане с трубочкой. Теперь мне кажется, это сопли ревущих студентов, которых она тут кошмарит своими порядками. – Зачем пожаловала?

Я прочищаю горло и сжимаю ручку самоката крепко.

– Мне это… охранник сказал, что мне доступ перекрыли. Из-за гостьи.

– Так-так, фамилия?

– Моя? Или ее?

– Обе.

Я называю, и Жаба стучит средним пальцем по клавиатуре, как на печатной машинке, задрав мизинчик.

– Ага, Палкина. Думала, у нас тут приют? – она поворачивается ко мне на стуле и раскрывает пасть, чтобы поржать. – За незаконное оставление гостя с ночевкой тысячу рублей сверху теперь придется доплатить.

– Да какое незаконное?! Я даже не знала, что платить нужно, – гнев из меня вырывается брызгами слюны.

– Так все в правилах написано, – она трясет толстой папкой с кипой бумаг внутри. – Ты же ознакомилась под роспись.

Аррр! Бесит! Даже если бы я от корки до корки прочитала, вряд ли бы запомнила про эту ночевку.

Я делаю глубокий вдох и продолжаю спокойнее.

– Она сама осталась, и не у меня. У парня своего.

– Мне плевать, где она спала и с кем, – Жаба кидает угрожающе папку на стол и смотрит на меня исподлобья. Это уже не Жаба, а Дракониха. Огнем дышит. И так же над златом чахнет. – Прошение ты подавала. Гостья твоя. Ты и плати. Дальше между собой договаривайтесь. Она нам тут с утра мозг уже вынесла.

Я пинаю первое, что попадается под ногу – самокат, а потом жалею об этом. Даже глажу его по рулю, чтобы не обижался и не ломался.

– Твой самокат? – Жаба щурится на него.

– А чей еще? Думаете, я украла? – блин, надо унять свой пыл. А то так договорюсь...

– Хм, – Жаба не сильно обижается. Только вскидывает все три своих подбородка и ухмыляется. – Красивый, розовый такой.

Мне сразу хочется спрятать самокат подальше от ее алчных глаз. Позарится еще. Ну нафиг.

– Держите.

Я выкладываю из кошелька две тысячи рублей одной купюрой и доношу до ее стола. Жаба хватает трубку телефона и говорит лениво:

– Семеныч, все, выпускай эту, Палкину, – мою фамилию она произносит с презрением, оглядывая меня сверху вниз.

Хоть какие-то чувства взаимны.

Я гляжу на часы и несусь к выходу.

Блин! И так опаздывала, теперь точно не успею. Еду с ветерком и понимаю это. Вторая засечка за первый месяц.

Ну, Фрося!

Преподаватель поднимает на скрип двери недовольный взгляд. Я жмусь к стене и извинительно кланяюсь.

– Фамилия? – строго спрашивает он, седой, но еще не старый мужчина в очках.

– Палкина, – пищу. Наверное, надеюсь, что он плохо расслышит и не отметит мое опоздание. Но по лицу вижу, что преподаватель находит меня в списке и что-то пишет напротив.

– Садитесь.

И я покорно плюхаюсь на ближайший свободный стул. Рядом с Рыжухой. Ох, мне везет, как всегда. А Фрося, как обычно, сидит за последней партой. Мое место рядом с ней пустует. Я не могу дождаться перемены, когда все ей выскажу.

– Ну, что ж, Валерия, пожалуй, вы нам и ответите, что такое договор, – преподаватель поднимает одну бровь и смотрит на меня. – Полагаю, вы опоздали, потому что готовились к семинару усиленнее всех.

Блииин! Я вообще ничего не сделала. И даже спросить не у кого. Оглядываю группу. Степан на меня смотреть не желает, видимо, после вчерашнего. Фрося мечтательно глядит в окно. Очевидно, вспоминает ночь с Рустамом. А Рыжуха... внезапно протягивает мне свою тетрадь. И там ответ на вопрос. Причем написан разборчивым почерком. Я мгновенно считываю и говорю:

– Это соглашение между двумя или более лицами об установлении, прекращении или изменении прав и обязанностей.

– Хм, – у преподавателя и вторая бровь поднимается. Поражен. – Да, верно. И чем договор отличается от сделки?

Степан тянет руку и отвечает на кивок преподавателя:

– Тем, что договор предполагает наличие минимум двух сторон. А сделка может быть и односторонней.

– Отлично.

Поняв, что меня больше спрашивать не будут, я с облегчением выдыхаю и гляжу на Стрельцову круглыми глазами. Она слабо улыбается и смотрит так понимающе. У нее, оказывается, красивое лицо. Овальное, с низкими скулами, которые делают ее младше и милее. Глаза каре-зеленые, как осенняя листва. Только уши торчат сильнее, чем нужно. Но это добавляет изюминки.

– Спасибо... Света, – как удачно, что Степан вчера сообщил ее имя. Я бы так и не узнала.

– Пожалуйста. Должна будешь, – говорит она то ли в шутку, то ли всерьез, а потом толкает меня толстым локтем, лыбясь, и я понимаю, что ничего на самом деле не должна. Но мне хочется ее отблагодарить. Искренне.