Прогулки по времени

Лауренсия Маркес

Прогулки по времени

Пролог

ЧИСТАЯ ПЕЧАЛЬ ЗАКАТА

В тот вечер, когда над Хахмати опускались тени, и праздничные костры бросали на стены зыбкие отблески, я, Мелх-Азни, пряталась в углу дома Мгелы, скрыв лицо в ладонях. В сумеречном полумраке свет факелов мерцал, словно звёзды на ночном небе.

Я вспоминала: когда-то, в детстве, мне снились такие вечера. И, когда во святилище я стояла вместе с наставником у священного огня, ветер приносил мне голоса предков — шёпот их был похож на музыку, что сейчас струилась из-под пальцев Тариэла. Тогда я не знала ещё ни любви, ни вины, ни страха, — жила во мне лишь ясная тоска по солнцу, которого не хватало в каменных стенах замка Эрдзие-Бе и святилища Тушоли.

Где-то рядом, на крыльце, Тариэл, спаситель мой и похититель, перебирал струны пандури, и в каждой ноте слышала я зов судьбы, которой не могла противиться. Длинные его пальцы танцующими бабочками порхали по струнам, извлекая мелодии, полные печали и надежды. В воздухе витал аромат дождя, и среди вечернего покоя лилась лишь музыка...

Теперь же, не успев стать ни жрицей, ни жертвой, я узнала цену жизни, вырванной из рук смерти. Всё было во мне новым: имя, одежда, даже дыхание. Я чувствовала себя пришлой в этом мире, где каждая трещина в стене, каждый узор на ковре хранили память поколений, к которым я не принадлежала. Но Тариэл смотрел на меня так, будто я была для него всей землёй и небом, — и это было так страшно, так сладко...

Скрывшись в тени за мощным дедабодзи, я исподтишка наблюдала за Тариэлом. Сердце моё билось в такт его игре, и я в который раз ловила себя на том, что мой взгляд против воли снова и снова возвращается к музыканту... Я знала, что должна сопротивляться этим чувствам; но как можно бороться с тем, что кажется естественным, как само дыхание?!

Я не просто смотрела на него — вглядывалась в саму себя, будто в тёмный колодец. Там, глубоко — дышал страх, возле него — тихо восставала из пепла, словно по крупицам сама себя собирала, благодарность, и тут же, рядом — разгорался теперь такой огонь, что от одного лишь помысла мне становилось жарко. Я знала: там, в глазах всей Мелхисты, я перешагнула через черту, которую не переступают дочери моего рода. И всё же — ничего не было во мне сильнее той нежности, которую вызывали во мне эти длинные смуглые пальцы, зелёные его глаза, звук его имени, похожего на взмах пламенного крыла: Тариэл.

Перед яствами и песнями, перед шумным двором и звонкими тостами совершились надо мной обряды дакочва, крещения и обручения. Мгела провёл меня за каменную ограду, обсаженную деревьями, к местному ц1ив — туда, куда здешним женщинам заходить было нельзя, можно было лишь мне одной, ибо прежде была ядевой святилища, а средь них — чужой и ужасом отмеченной. Мгела посмотрел сквозь меня долгим взглядом, в котором чувствовались и снег, и огонь... Я дрожала, как лист в ущелье, где теснятся ветры, но ступала за ним покорно, след в след, чуть поднимая полы тяжёлой ткани, как учат ступать жрицу… даже если я ею так и не стала.

- Дочь солнца, — сказал, обернувшись ко мне, Мгела, и не по-чеченски, и не по-пховски, а так, будто камень заговорил на перекрёстке дорог, — тень твоя была в Эле, имя твоё прожгло след на чёрной воде. Я заберу из твоего дыхания то, что не твоё, и оставлю то, что дано тебе.

Он окурил меня можжевеловым дымом — тёплый, терпкий кустарник из моего детства, но каждая искра в этом дыме была будто письмом из верхнего мира. Он долго молился — негромко, но слова его, верно, знали дорогу: они вошли во мне туда, где ещё шевелилась тень Эла, и вынули её, как занозу. Затем, — быть может, то было в смертном бреду или во сне? — я сбежала от него и кружила по святилищному двору, пока не упала.Мне представлялось, будто небо горит и распадается надо мною... Всё было багрянцем, и казалось, что древние стены Хахмати, разрушаясь, принимают меня в лоно своих предков. Я металась по двору, не узнавая ни человеческих лиц, ни собственных рук, — лишь где-то вдали, на краю горизонта, словно остывающий уголёк, из дверей святилища светился старый каменный крест, затенённый мыслями о пращурах, о божественном заступничестве. Нечто древнее, неконтролируемое затрепетало во мне — жилка во влажной глине, несказанная сила, тянущая к истоку и к гибели... В тот миг я закричала — не своим голосом, не своей болью, и во мне восстала вся кровь, вспомнилась вся память рода — от Ирландского моря до селенья Цайн-Пхьеда… Я даже не поняла, сама ли я кричала тогда — или земля под моими ногами. Но сквозь дым и плач камней, сквозь вой туманного ветра крик мой оборвался.Мгновение — и я не была уже сама собой: ветхая рука была возложена на моё чело... Мгела прочёл молитву, что звучала и как псалом, и как заклинание; щепоть соли приложил к моему лбу, и солёная, раскалённая боль сладким облегчением отозвалась в израненном сердце. Потом он обливал меня трижды из ковша тёплой водой, пахнущей травами, и проводил по устам моим каменным крестом, взятым из глубокой внутренней ниши в стене святилища. Голос хевисбери был сух и ясен:- Имя тебе — Мзекала... Кто звал тебя иначе — да забудет. Кто найдёт тебя — да увидит солнечный знак, от которого не уйти.

Двое пховских служек поставили меня на колени у порога амбара. Мгела торжественно вынес из святилища знамя, приложил его к моей склонённой голове и, сняв с неё белое покрывало, на которое я не имела большеправа, навязал его на древко знамени. Один из служек обошёл меня по кругу, звеня бубенцами священного знамени и приговаривая: «Хахматский Крест, силою твоею приди на помощь Мзекале и избавь болящую от злых духов!»

- Будь счастлива в этом селе, - послышался откуда-то сверху голос хевисбери...

Омочив палец в крови жертвенного ягнёнка, Мгела вывел на лбу моём и на обеих щеках алые кресты; этой же кровью омыл мои плечи, грудь и кисти рук.

Я запомнила, как с правого плеча Мгелы слетел голубь, маленькое серое сердце, — он сел на край крыши святилища и совсем не пугался колокольного звона. Как поменялся в ту минуту ветер — дунул с долины, зелёный и влажный... словно взгляд Тариэла. Как сдержанно улыбнулся сам Тариэл, будто скрывал праздник в самом себе. Ладонь Тариэла — удивительно тёплая — тихо коснулась моей, когда Мгела забирал у него серебряного жаворонка и скалывал его иглой вместе концы наших одежд... Прозвенев, покатилась в жертвенную чашу серебряная монета, прозвучал голос Мгелы:- Знайте, что я обручаю эту девицу…

Мгела поднял каменный крест над нами обоими, и наконец услышала я слова, которых боялась, как огня, и ждала, как первого света:

- Да будет крест над вами, расцветите и состаритесь в сладости, в любви друг к другу.

Гул одобрения стал кругом, и круг этот замкнулся на мне. Я была в нём — и не была. Потому что рядом со мной в ту минуту словно встал отец мой, Олхудзур — не живой, а память, и лоб его был суров, как скала... Я снова видела глаза жрецов, святилище Дика-Сели, где по опустевшему жертвенному камню, горячему от взрыва, змеями бежали трещины… Мне виделся раненный осколком метеорита Сей, упавший на колени, когда Тариэл освобождал руки мои и тело от пут... Я видела кровь их на траве; мне казалось — это кровь моей совести…

Вечер окутывал Хахмати своим покрывалом. В доме Мгелы готовили угощение. Дом был просторный, пахнущий дымом, молоком и старым деревом. Был очаг, и вокруг него — голосистые мужчины в расшитых крестами рубахах, будто стая ласточек, вьющихся над отвесом. Сидя среди чужих голосов, под взглядами любимого, я чувствовала, как огонь поедает мои щёки. Я стыдилась и того, что сбежала от своего рода, и того, что была спасена, и даже — что, раскрываясь навстречу запретному счастью, не могла прогнать из памяти того, кто пострадал из-за меня, когда мечи встретились в смертном поединке… Я была не вправе забыть отца, забыть своё имя, священный долг — ведь за меня чуть не погиб Сей, чьё лицо будет преследовать меня в кошмарах и покаянных снах.

Я слышала, как пховцы просили Тариэла рассказать о наших приключениях, о том, как он снял меня с жертвенного камня, о нашем путешествии через царство мёртвых... Тариэл медленно отложил пандури и заговорил, не украшая слов напрасно, как водят коня по узкой тропе: осторожно и верно. Слово шло за словом, как ступени лестницы-бревна. Слушая его голос, я укрывала свою внутреннюю дрожь не покрывалом, а именем, наречённым Мгелой: Мзекала. Это имя сидело теперь у меня на лбу солнечной птицей, которую не спугнёшь ни хлебом, ни камнем.

Тариэл говорил, и голос его поднимал во мне волны — как летний ветер поднимал травы у дверей святилища. Не глядя на меня, рассказывал он пховцам о мраке Эла, о загадках подземного царя, о том, как чудом нашёл меня в чёрном озере ада, не боясь заблудиться навек... А я — изнемогала. Все внутренности мои словно таяли в нежном трепете, в невыносимом блаженном смущении. Каждый поворот его головы, каждый чуть слышный вздох, каждый взгляд его зелёных, почти детских глаз жгли меня, как раскалённый уголь. Я дышала часто и ловила себя на том, что дыхание моё сбивается, и тепло жизни поднимается к самому горлу, точно вот-вот задохнусь я от радости и страха. Прежде я не знала такой муки, не знала, как близки слёзы и счастье. Вся прошлая моя жизнь была лишь притенённой долиной, а теперь моя душа — тростинка, ждущая, когда её качнёт первое прикосновение ветра.

Я была нежностью и виной, огнём и водой. Я была Мелх-Азни, привязанной своим именем к прошлому, и Мзекалой, которую воззвали от смерти к жизни. И всё же страх мой не уходил. В каждом взгляде пховских мужчин я слышала шорох будущей ночи. Мне хотелось раствориться внизу, в долине, стать травой, исчезнуть... И, в то же время, мне хотелось — чтобы Тариэл всегда держал мою ладонь, чтобы мрак, в который падала моя мысль, оказался не пустотой, а убежищем. Всё это одновременно давило мне на грудь, как камень.

Снаружи уже темнело… Я тайком выскользнула во двор, прижалась к прохладному камню столба и стала слушать, как Тариэл выводит на струнах мелодию. Чуткий, словно птица, он встрепенулся, заметил меня...

- Иди сюда, Мелх-Азни, - неожиданно позвал меня он, не отрываясь от пандури, - ведь я чувствую, что ты здесь! Голос его был мягким, как шелест листвы в летний полдень... Я не могла не подойти. Смущённая, я поспешно выбралась из своего укрытия и опустилась на скамью слева от него. Хахматские мужчины сейчас наверняка все разом повернулись, чтобы дружно глазеть мне вслед; просто спина плавится от их взглядов, скоро дыру во мне прожгут, похоже…

Интересно, понравлюсь ли я теперь ему – в пховской рубахе?! Такая толстая и тяжёлая ткань, - впечатление, что меня в истинг со всех сторон зашили! Как только бедные местные девушки могут это носить?!

- Не прячься, — тихо сказал Тариэл, обернувшись ко мне, — здесь ты дома.

Я подняла глаза и встретила его взгляд — глубокий, как ущелья Орги. В нём отражались нежность, тревога и та решимость, что однажды отняла меня из рук самого Села и бросила в этот чужой, но манящий мир. Я хотела сказать ему хоть слово о своей любви, но слова застряли в горле: смущение, радость, вина, тайный жар, — всё спуталось во мне.

В тот миг я увидела себя со стороны — девочку с чужим именем, с душой, выжженной жертвенным огнём и страхом. Я любила Тариэла, как любят солнце — зная, что оно может спалить, но не в силах была отвести от него взгляд. Я была благодарна ему за то, что он вырвал меня из когтей вечной смерти, и боялась, что не смогу быть достойной ни его, ни нового имени, ни того света, что возжёг во мне своим крестом прозорливый Мгела. Я боялась будущего, которое было мне уготовлено, трепетала перед надвигавшейся тьмой, что должна была стать нашей первой ночью. Я боялась той минуты, что должна была наступить, когда мы останемся вдвоём, и никто не спасёт меня ни от его любви, ни от себя самой.

Я была прежде девой солнца; теперь тьма сомнений и стыда окутывала меня: я не знала, как это — стать женщиной для того, кого люблю. Я хотела бы растворяться в его объятиях, как роса в лучах рассвета, но дрожала, будто лист на ветру, не зная, как переступить этот порог меж детством и зрелостью.

А ещё в груди моей жила тяжёлая, как свинец, вина перед наставником, перед отцом, перед Сеем, перед самим громовержцем Селом, которому я была посвящена. Я не знала, простят ли меня боги и предки, и не знала, смогу ли простить себя сама... Я впервые по-настоящему поняла: любовь — это не только радость и упоение, но и боль, и неизбывная тоска.

Но музыка Тариэла лилась и лилась, и в ней я слышала не только грусть и надежду, но и зов — зов к жизни, к свободе, к тому, чтобы стать собой, даже если для этого придётся пройти сквозь пламя. Музыка плыла, как дым от можжевеловых ветвей, которыми Мгела кадил мой лоб и волосы. Я слышала, как струна тоскует — и вдруг переходит в светлую трель, и сердце моё откликалось ей, как родник, в который падают первые капли летнего дождя.

Совсем недавно, в подземных коридорах Эла, в чёрных пещерах, где тьма была такой густой, что, казалось, можно было черпать её ладонями, мы с Тариэлом стояли перед Эл-да. Владыка теней загадывал нам три загадки, от которых кровь стыла в жилах, но Тариэл, не дрогнув, смотрел в глаза самой смерти. Мы держались за руки, как дети, которым страшно в темноте, и Тариэл шептал мне:

- Не бойся, Мелх-Азни, я с тобой, даже если весь мир обратится в прах!

Я отвечала Эл-да, сжимая в одной руке пальцы Тариэла — сильные, тёплые, пахнущие дымом и железом, — в другой — обломок солнечного хрусталика, и каждое слово было шагом по тонкому льду между жизнью и смертью...

- Эл-да морочит нас, — сказала я тогда Тариэлу вполголоса, — в его загадках всегда есть четвёртая, которую не произнесли вслух.

- Значит, мы нашли на неё ответ, — ответил он, чуть улыбнувшись, и посмотрел на меня так, что всё вокруг — стены, огонь, чудовища, души умерших — расступилось, как дым.

- Ты не одна, — повторял тогда мне Тариэл, — я с тобой, пока солнце светит над нашими горами.

В тот миг я поверила: даже из ада можно выйти к свету, если рядом есть тот, кто держит тебя за руку. Тогда я не дрогнула — теперь трепетала от одного лишь взгляда...

Ветер развевал бязевую занавеску на окне, и на мгновенье мне показалось, что за порогом снова раздаётся гул пещер Эла, и голос Эл-да прозвучал во мне: «Всё возвратится на круги своя, дочь солнца. Но ты — сама свой путь выбираешь.»

В глубине души я знала: ночь лишь начинается, впереди — испытание, которого не избежать. Я молилась безмолвно, чтобы мне хватило сил — быть достойной его любви, не предав тех, кто остался по ту сторону времени. И, с затаённой болью и робкой надеждой, я шагнула навстречу своей судьбе — меж светом и тенью, меж любовью и страхом, меж прошлым и будущим.

И в зелёном взоре увидела я отражение собственного сердца — те же страсть и робость, те же надежда и отчаяние...

- Тариэл, твоя музыка... она говорит мне о доме, которого у меня никогда не было, — проговорила я, пытаясь скрыть дрожь в голосе. - Музыка ведёт нас туда, где мы должны быть, — ответил он.

- Но я... я не могу следовать лишь за мечтой, — прошептала я, опуская глаза. – Ибо судьбой мне был предначертан другой путь, ты знаешь.

- Судьба — это сеть путей, Мелх-Азни. Ты сама выбираешь, по какому из них пойти, — и слова его были словно тёплый ветер, обнимавший мою душу...

Когда он произносил эти слова, я верила, что сегодня вольна выбрать путь, а не стать той дорогой, по которой влачат меня, не спрашивая моей воли. Но я молчала, не в силах поднять глаза. Душа моя рвалась к Тариэлу, как птица к небесам, а тяжесть вины пригибала меня к земле. Вспоминались каменные стены святилища Дика-Сели, суровые лица жрецов. Где теперь наставник мой Элгур и отец мой Олхудзур? Их глаза были бы полны гордости, если бы меня избирали сейчас на служение богам! И Сей, бедный Сей, чья кровь пролилась из-за меня...

Он снова заиграл, и музыка его была подобна горному потоку – неудержимая, чистая, полная жизни. Мгела, мудрый хевисбери, благословил нас крестом сегодня, обручил перед Богом и людьми. Но что ждёт нас теперь в ночи? Я почувствовала, как кровь приливает к щекам... Я любила Тариэла всем сердцем, всей душой, и страшилась неизведанного… Страшилась и желала одновременно.

Тариэл, словно прочитав мои мысли, коснулся моей руки – легко, как касается ветер лепестков горного цветка:- Прошлое – лишь тень, Мзекала. Оно не имеет власти над нами, если мы сами не отдаём ему эту власть.- Но разве не я предала народ свой и веру? — голос мой завибрировал так же, как струна его пандури. — Разве не я теперь причина крови и горя?!- Ты была для них жертвой, а не жрицей, – ответил он, и взгляд его сверкнул клинком на солнце. – Жертвой, которую я не мог отдать ни богам, ни людям. Разве может быть преступлением то, что предначертано самим Создателем?!Ночь приближалась. Я слушала, как гудит за стенами праздник; лес шелестел, склоняя ветви к реке, и детские мои страхи смешивались со взрослым трепетом. Всё же я знала: идти надо теперь до конца, как бы ни жгло, как бы ни щемило сердце, — ибо солнце не спрашивает ветер, прежде чем вспыхнуть над горой. Может быть, ночь эта — всего лишь миг меж светом и тьмой; может быть, потом я встану на пороге пховского дома — уже не Мелх-Азни, даже не Мзекалой, просто — той, что любит, и прощает, и молится за всех, кто остался за этими дверьми, за этой любовью, за мгновением, что может сжечь или спасти…

- Когда ты так играешь, – прошептала я, – мне кажется, горы поют вместе с тобой.

Улыбка его была подобна рассвету над вершинами:- Когда я смотрю на тебя, мне кажется, само солнце спустилось на землю!- Я боюсь, – созналась я, – боюсь, что недостойна тебя. Что проклятие жрецов Дика-Сели настигнет нас...- Проклятия бессильны против любви, – сказал он. Голос его был твёрд, как скала. – Ты – Мзекала, дева солнца. Сердце твоё чище горного снега, никакая тьма не может коснуться его.

Я не успела понять, откуда возникли враги: грохот, топот копыт, пронзительные крики и хрипы раненых смешивались в единый клёкот хаоса. Всё село шумело, будто лес, застигнутый бурей. Мужчины вскакивали, на ходу влетая в кольчуги, выхватывали мечи, женщины уводили детей...Я хотела возразить, но в ту минуту тишину прорезал свист горящей стрелы, пролетевшей снаружи и вонзившейся в соломенную кровлю. Чёрным шипящим ужом метнулся над нами пылающий её след... Я вздрогнула — и мир треснул вдруг, как расколовшаяся глиняная чаша.Мгела прокричал имя хати. Гости его вскочили с мест, быстро обменявшись настороженными взглядами, и всё вокруг словно ожило, внезапно пробудившись от долгого сна. Дом хевисбери наполнялся звуками приближавшейся бури. Внезапно топот множества ног, звон клинков и громкие голоса во дворе оповестили об опасности. На Хахмати напали монголы!

Я почувствовала, как сердце моё сжимается от любви… и от страха за любимого. Я успела поймать последний взгляд Тариэла перед уходом, — настолько зелёный, что в нём можно было утонуть. Мне казалось: если бы сейчас я сделала хоть шаг!.. Ведь я должна теперь задержать его, не пускать туда, где рубят, режут, колят, пронзают, лишают жизни. Но я подумала, что не имею на это права.

Тариэл оставил пандури и вскочил на ноги, срывая с пояса меч. Лицо его, как у древнего воина, было полно решимости и силы:- Они уже здесь! – воскликнул он. – Мы должны защитить тех, кто нам дорог!- Тариэл, прошу, будь осторожен! — воскликнула я в порыве — и лишь на миг дотронулась до его запястья, чтобы в этом жесте передать ему всё, чего не сумею сказать, если уже не станет времени для слов...

Тариэл крепко схватил меня за руку и молниеносно затащил обратно в дом — в укрытие.

- Для тебя я стал бы горой, которую не смогут сломить! — пообещал он мне, прежде чем исчезнуть в суматохе битвы, и бросился к выходу. — Не покидай это место, слышишь?! — крикнул он мне, прежде чем исчезнуть в толпе.

Тело моё, лёгкое, слабое, ещё трепеталo после обрядов; только-только я почувствовала облегчение и умиротворение… — мир снова рухнул! Сердце захлебнулось страхом — за себя ли, за Тариэла ли, за остальных пховцев, — уже было и не различить…

Дальше всё было в дыму. На крыше бесновался жаркий огонь. Он разъедал кровли, крики и топот становились всё ближе, а я не могла ни вздохнуть, ни вскрикнуть. Тени за окном метались, как призраки. Казалось, сама земля стонет, и духи войны уже пляшут дикий свой танец на развалинах Хахмати. Я бросилась к окну, сверху тут же посыпались камни, нагибая книзу мои плечи. Площадка перед домом стала тесной — будто ножны, в которых больше не умещается меч. Глаза мои отыскали Тариэла в толпе — он стоял вместе с другими пховцами, выставив меч перед монгольскими конниками... Защитник мой, певец с голосом ветра! Стрелы летели на них со всех сторон.

Я молилась всем богам, которых помнила, и тем, чьих имён не знала. Я взывала к Матери вод, Хи-нан, чтобы она уняла кровь раненых и не дала ей до конца вытечь; я шептала ветрам, чтобы унесли они обратно вражеские стрелы... Я просила молча, без слов, чтобы мой Тариэл остался жив, чтобы хоть чудом он выжил в этом кромешном аду, чтобы хоть одна искра надежды не погасла...

Всё происходило, как в дурном сне, где каждый звук был предвестием беды, каждый отблеск пламени — словно чьей-то последней улыбкой. Сердце моё лишь умоляло, борясь с отчаянием и болью: «Прости меня, Тариэл! Прости меня, родная Мелхиста! О, древние ерды и духи предков, - спасите хоть того, кого я люблю больше жизни… возьмите лучше меня жертвой вместо него! О, боги, если вы слышите меня… — защити его, пховский Христос-Бог, новое, непознанное моё Божество, которого едва обрела я!»

Но судьба сплетала уже свои нити. Битва разгоралась с неимоверной яростью. Среди хаоса и криков, в самый критический момент, когда камни стен рушились на защитников Хахмати, когда закованные в сталь тела их падали во прах, — выглянув из окна, я успела услышать лишь последний возглас Тариэла, простёртого в крови — новое моё, крещёное имя, вырвавшееся из глубины живого тела, оттуда, где заканчивается дыхание:- Мзекала!!!

Он выкрикнул моё имя — и тут же упал, залитый кровью… Эта стрела — одна лишь беспощадная стрела! — вдруг сорвала глухой стон с моих губ... Голос мой порвался и рассыпался. Будто кто-то подошёл ко мне сзади и, не дожидаясь позволения, обнял ледяными руками. Видно, все боги в тот миг отвернулись. Друзья кинулись к нему...

В тот миг я ощутила, как вокруг всё пустеет, становится растянутой нитью, вдоль которой трепещут узелки света... Я не знаю, сколько длился этот миг между жизнью и смертью, между трепетом сердца и рёвом пожарища. Стены дома дрожали от ударов, земля наполнялась воплями воинов и звоном стали, — а я оставалась одна в этом мгновении… Всё во мне, казалось, застыло — лишь слёзы, которых я не позволяла себе, жгли где-то внутри. Когда я услышала последний крик Тариэла — «Мзекала!» — я поняла: судьба неумолима, как бурная река, и всё, что мне остаётся, — плыть по её воле, не зная, где берег.

Теперь я была одна. Жрица без храма, дочь без отца, невеста без жениха. Изгнанница между мирами, меж прошлым и будущим, меж любовью и виной... Я сидела, сжав в ладонях край своей тяжёлой пховской рубахи, и молча глядела из окна во двор на пустую скамью, где ещё только что сидел со мною рядом мой Тариэл, мой Торола-Жаворонок — и вдруг всё стало нереальным, зыбким, как отражение луны в ночной реке. Мир вокруг меня задрожал, как отражение в потревоженной воде. Я почувствовала, как невидимая сила подхватывает меня, кружит в вихре времени и пространства. Перед глазами замелькали образы: белое святилище на обрыве скалы, лицо наставника, склонённое над каменной плитой жертвенника, древняя рука, пишущая огнём на судьбе, ослепительная вспышка молнии...Где-то там, за реками и ущельями, в прежней моей жизни, в Цайн-Пхьеде — наставник мой Элгур, упрямый, точно тур, и терпеливый, как зима, ремнями обвязывал расколотый древний жертвенник. Он открыл под священным камнем разверстое, тёмное горло портала — круг, в который глядели века, не видя дна. Удар молнии — то ли небесной была она, то ли из недр самой земли? — вспорол кровлю святилища Дика-Сели, расколол угольную тьму так, что вспыхнул и затлел краешек самого времени. Старый жрец стиснул челюсти, произнося имена тех, которые не хотят, чтобы их называли вслух, из последних сил толкнул порог мира, как толкают створки тяжёлых врат...Я почувствовала, как под ногами сотрясается земля. Надо мною внезапно с оглушительным треском раскололся на части воздух... Я подняла глаза, и сердце моё словно смялось от ужаса: в потолке дома хевисбери Мгелы над моей головой, под глухой вибрирующий гул, разверзалось небо, образуя словно бы круглый вход в воздушный туннель — точь-в-точь такой, какой уже довелось мне видеть в подземных катакомбах у нас под Цайн-Пхьедой; и в глубине того туннеля я ясно видела лицо старца, обрамлённое длинной белоснежной бородой... Никаких сомнений больше — то был мой наставник, Элгур! Он тоже видел меня, смотрел на меня прямо в упор! Он звал меня — не новым, христианским, нет! —прежним моим именем:- Мелх-Азни!!!