Фавма

Она схватила телефон и отпечатала: «Ну, здравствуйте, папа!»

Ответ пришёл через полчаса: «Здравствуй, родная, только не блокируй, давай встретимся, дай мне хотя бы пятнадцать минут, чтобы я мог объясниться, а потом поступай, как считаешь нужным».

Видеть его она не хотела, но у неё были вопросы, а он мог ответить; сухо согласившись, они договорились встретиться на следующий день в амфитеатре на Хохловской площади. После этого Поля быстро заснула и спала как ребёнок, ровно и спокойно, никаких снов и мучительных кошмаров.

Проснувшись утром, она поймала себя на удивительном чувстве: как будто при всём понятном ей смятении она ощутила давным-давно забытый покой, земля перестала уплывать из-под ног, и она почувствовала себя уверенно. Полина решила держаться холодно и с достоинством, никаких слёз или хамства, никто ей больше не причинит боль, он и отцом является только биологически, просто выслушает и спросит: «Каково это — бросить собственного ребёнка?» — после чего навсегда вычеркнет его из своей жизни.

Приближаясь к Покровскому бульвару, когда до места встречи оставалось каких-то пятьдесят метров, Поля испугалась и остановилась. Вот так вот просто? После стольких лет увидеть его? Никакого хладнокровия в ней не осталось, её лихорадило, пульс лупил так, словно ставил мировой рекорд по скоростному пинг-понгу. Поля втягивала воздух и пыталась унять бурю внутри, но ветер предательски бил в лицо, отчего глаза слезились и удержаться было невозможно; усилием воли она взяла себя в руки и двинулась вперёд.

Отец стоял в самой середине ямой спускающегося амфитеатра, возле руин стен Белого города, на месте которых разбито Бульварное кольцо. Был такой же длинный, почти не изменился, только морщины глубже прорезали лицо, и серебро легко обесцветило голову. Он ходил по маленькому утоптанному кругу, глядел себе под ноги, поправлял поднятый воротник, выпускал облака сигаретного дыма. Отец был таким, каким Поля помнила его с детства. Она приблизилась и без слов застыла напротив. Тот вытянулся струной, смотрел на неё и тоже молчал.

— Здравствуй, — наконец выдавил он.

— Говори что хотел!

— Хорошо, я постараюсь, хоть это и непросто, объяснить тебе всё, — голос дрогнул, он закашлялся.

— Когда ты родилась, я был младше, чем ты сейчас, на два года, ещё ребёнок. Конечно, это не оправдание, но важно для полноты картины, как быть родителем я не знал, я стал таким, каким хотел, видеть своего отца, пять лет вместе…

…А потом случился переезд, и всё пошло наперекосяк, я рассчитывал, что ты приедешь к нам, но было не время, а бабка вцепилась в тебя буквально зубами, не давала даже на каникулы, выяснения отношений привели к разводу…

…Хотя, конечно, это не главное, почему брак развалился, мы были безмозглыми злыми юнцами, неопытными, предоставленными самим себе, и после развода мне запретили тебя видеть. Тогда я решил приехать за тобой, но меня предупредили, что не пустят, а если буду упираться, у меня будут большие проблемы. И вот тогда я совершил свою главную ошибку в жизни! Решил, что судиться, перетягивать ребёнка, как одеяло — неправильно. Я не хотел, чтобы наши скандалы и разборки ломали тебе психику, суд был бы ужасным. Но я понятия не имел, что всё это время мама не жила с тобой, она рассказывала, как вы счастливы и как вам хорошо вместе. Я решил ждать.

Ждал, думал, время всё расставит по своим местам, твоя мать снова выйдет замуж, начнёт заниматься собой и оставит в покое нас, она уймётся, опомнится. Ведь она не могла не понимать, что, отрывая тебя от меня, она вредит и тебе в том числе. Мне нужно было подать иск на определение порядка встреч, но я, идиот, думал, что суд навредит, тебе пришлось бы в нём участвовать, и бракоразводная формулировка «сторонами достигнуты договорённости о содержании ребёнка» продолжала действовать, они меня не подпускали к тебе абсолютно законно. Надо было ехать и драться за тебя, но я наивно считал, что всё само рассосётся, по-другому быть не может, ну год, два, три, и всё наладится.

И я ждал, мы общались только по телефону, но даже этому я был рад, ты росла, у тебя появлялись увлечения, помнишь, ты мне всё своего кота фотографировала и присылала…

…Но после твоего дня рождения, когда тебе исполнилось девять, телефон замолчал раз и навсегда. Я звонил миллион раз, писал сообщения, поздравления — но никто не отвечал, и тогда я понял, что потерял тебя! Искал в социальных сетях, но как только что-то писал, меня сразу блокировали, все попытки поговорить были бесполезными, и я сломался! И перестал искать, я писал тебе сообщения на день рождения и на Новый год, не зная, читаешь их ты или нет. Однажды после стольких лет молчания, мне ответила твоя мать, она написала, что собрала какую-то группу, ей нужны мои связи и контакты для продвижения.

Попытался восстановить с ней отношения хотя бы до приемлемых, пускай не дружеских, но без ненависти, и попросил помощи, чтобы связаться с тобой. Но она ответила, будто ты считаешь, что у тебя нет отца; она может попытаться что-то сделать, но для этого нужно время и много денег. Я был не против, но что-то меня смущало, я попросил её о разговоре с тобой, чтобы удостовериться, что эти деньги нужны именно тебе, но мне было отказано, и вот тогда я, воспользовавшись своими новыми знакомствами в одном ведомстве, узнал телефон и написал, но ты не ответила…

Твоя мать начала забрасывать меня сообщениями, намекая на какие-то чувства, но мне нечего ей ответить, она столько лет изводила меня, что никаких чувств не осталось, всё сожжено. Я не хочу наговаривать. Я пытаюсь её простить. Но в то, что она изменилась, я не верю…

И главное, у тебя есть право меня ненавидеть, я должен был быть рядом, должен был бороться за тебя, теперь я это понимаю. За свою глупость заплатил такую цену, которую трудно представить, я никогда не смогу исправить то, что случилось, но я люблю тебя! И прошу только об одном: прости меня!

Полю колотило.

— Папочка, — выпалила Полюшка, повисла на нём, уткнулась в колючую шею.

Полина возвратилась домой поздно. Грызущая боль, спрятанная где-то глубоко, не утихавшая при этом ни на минуту, испарилась. Грандиозный пузырь прошлого лопнул и вытек солёным морем детских слёз. Она не отпускала руку отца, словно боялась потеряться, жаловалась, хлюпала, смеялась и опять жаловалась, тараторила так, будто прорвало плотину, захлёбывалась, глотала слова. Она снова была Полюшкой, ей хотелось зарыться в него, вскарабкаться на ручки, свернуться и замереть. Под конец она совсем обессилела, почувствовала опустошение, но это была пустота начала, нулевой день сотворения мира.

Поднялась к себе, заметила маленький бледный конверт, сложенный пополам и втиснутый в металлическую раму входной двери. На нём была надпись от руки: «Прочти, пожалуйста». Почерк Валеры она узнала бы из тысячи других. Она уже давно успела обдумать, что сделает, когда он напишет. Выбросит не распечатав. Но рука не поднялась. Поля плыла по размеренному течению, не противилась, находила в этой безропотной покорности умиротворение. Стены были тёмными, мебель огромной, увесистой. Усыпляющий эфир комнатного воздуха плотно пеленал утомлённое тело, монотонный метроном старых настенных часов делал ноги тяжёлыми. Она, не раздеваясь, упала на кровать лицом вниз и провалилась в забытье.

Вибрирующий телефон заставил её открыть глаза. Сообщение от папы. Желает спокойной ночи. Поля встала, переоделась, умылась и обнаружила на полу письмо. Неровно сложенная бумага была измятой, прыгающие строчки толкались друг с другом, некоторые были перечёркнуты несколько раз, внизу вместо подписи был нарисован грустный, плачущий смайлик. Она легла и медленно прочла.

«Здравствуй!

Дай мне всё объяснить! Я хотел забрать подрамники и знал, что будет Лиза. Собрав их, заказал такси, но она сказала, что ты вернёшься с минуты на минуту, и было бы хорошо, если бы я тебя дождался. Я обрадовался, Лиза налила вина, сели за стол, и произошло что-то непонятное, у меня закружилась голова, ноги стали ватными. Лиза испугалась, сказала, что вызовет скорую, а пока мне нужно лечь.

Я лёг — дальше ничего не помню.

Очнулся, когда уже наступило утро, Лиза сказала: приезжал врач, объяснил, у меня переутомление, я должен просто выспаться. Ночью в полусне я перепутал её с тобой, мы переспали, и ты застала нас.

Такого не может быть, я даже не раздевался! Я знаю, в это невозможно поверить, но у нас с ней ничего не было! Я не могу поговорить с тобой, это письмо — мой единственный шанс оправдаться, я никогда, послушай, никогда не изменю тебе! У меня нет объяснения, зачем это понадобилось Лизе, но я не делал этого. Верь мне, прошу тебя! Потому что ты моя жизнь!

Зачем мне такой мир, в котором нет тебя?»

Полина была смущена: что за мутная история? Но, с другой стороны, что она видела? Ровно то, что он говорит, он был полностью одет, это показалось странным ещё тогда, но шок не позволили рассуждать разумно. Во всей истории чувствовалась топорная режиссура, был ещё один человек, с которым Полине захотелось объясниться. Лиза плохо умеет врать, её надо взять на испуг, завтра она навестит «подругу» и вытрясет из неё правду. Она разблокировала Валеру и написала: «Я прочитала, если хочешь, приезжай, мы обо всём поговорим».

Полина проснулась, уткнувшись в грудь Валерки. Его кожа пахла вчерашним примирением. Она ощущала себя изнурённой, но ей было хорошо. Из приоткрытого окна тянуло прохладным воздухом, травяные завитушки на обоях подставляли тонкие лепестки солнечным лучам. Блики рассыпались по лепному потолку, делая его похожим на сияющего далматинца. Настроение слегка омрачала необходимость разговора с Лизой. Она потихоньку выскользнула из постели, пытаясь не разбудить Валерку, живо оделась и вылетела на улицу.

Был обыкновенный, гудящий столичный день. Сретенский бульвар был облеплен мокрой ватой, и строгие фасады подставляли свои подмёрзшие бока редкому солнцу. Лиза обедала в одно и то же время. Полина это знала, и, добравшись в Царицыно, дожидалась её на выходе из стеклянной квадратной офисной башни. Подруга показалась вовремя; увидав Полину, она остановилась и опустила голову.

— Пойдём, авантюристка, поговорить бы.

В молчании они неторопливо шли рядом, спешащие прохожие обтекали со всех сторон.

— Я всё знаю, ты его опоила, рассказывай.

Лиза подняла колючие глаза.

— Единственный способ успокоить пьющего отца, были таблетки. Ты же помнишь, какое он чудовище, когда пьяный, мы с матерью справлялись, обманом подливая этот раствор. — Лиза переминалась с ноги на ногу.

— Но Валера не чудовище! И потом, зачем ты легла с ним?

— Зачем? Зачем? Ты это вряд ли поймёшь, кроме себя и своих проблем, не видишь никого и ничего. У тебя всегда всё было, начиная со школы, самые классные мальчики влюблялись, но ты была на такой высоте, что оттуда несло брезгливостью. Они смотрели щенячьими глазами, а ты их даже не замечала, сколько бы отдала, чтобы на меня хоть раз так посмотрели!

— Ты же знаешь, мне они не нравились!

— Конечно, чувства других людей тебя мало волнуют! А на выпускном они же в очередь становились потанцевать с тобой, но ты отказывала. А я стояла рядом, я была твоей страшной подругой, на которую никто не обращает внимания! Ты же специально выбрала меня, чтобы на моём фоне выглядеть королевой!

— Лиза, это не так! Мы дружили, потому что нравились друг другу!

— Дружили, вот спасибо, а я-то не могу никак слово подобрать, что же у нас было! Ведь так поступают настоящие подруги! Они берут и уезжают в свою Москву, оставляя тебя в полном одиночестве, с пьющим отцом и дурацкой матерью. Ты даже не спросила, хочу ли я поехать. А может, я согласилась бы? Нет, вас это, Ваше Величество, не волнует! А Валера? Это же моя мечта! — У Лизы потекла тушь. — Работает в кино, добрый, красивый, умный, талантливый — и снова твой! Да что же я, так и буду всю жизнь в тени? Хоть на минутку побыть на твоём месте, стать желанной и нужной, когда от тебя все сходят с ума! Но нет, он тоже не смотрел на меня! Ты должна испытать всё, что чувствую я. Вот тебе изменили, больно, да? А мне так больно всегда, я так живу! Ты ничего не знаешь об этом!

Полина глядела на Лизу, замёрзшие руки дрожали.

— Если обидела тебя, прости, я никогда не хотела этого! Ты была моей единственной подругой, я любила тебя!

Несколько секунд тишины превратились в бесконечный гнетущий гул.

— Поль, ты меня тоже прости, я такая дура! Я не знаю, что это было!

— Ты не понимаешь, через что я прошла в жизни! Сколько всего я вынесла! Но прощаю тебя! Я не держу на тебя зла! — Полина сжала кулаки и спрятала их в карман.

— Правда? Простила? Мы подруги, как раньше?

— Нет, мы не подруги, друзья не предают! Тот, кто предал тебя однажды, сделает это ещё раз!

Полина выдохнула, развернулась и направилась в сторону метро. За спиной Лиза звала её всё громче и громче, срываясь на визгливый крик. Шаги давались Поле тяжело, но каждый новый был чуть легче, вязкое болото отпускало, режущие звуки тонули в городском шуме, перестраивались в привычную симфонию механических устройств и случайных обрывков разговоров. Тёплый воздух подземелья метрополитена увлёк Полину, и она растворилась в людском море.

!

…Церковь Троицы Живоначальной при институте Склифосовского мало изменилась за прошедшее столетие, в её молочно-мраморном наряде ощущался больничный запах, сапфировые кессоны на сводах и потолках напоминали Екатерининские дворцы. Алтарь разделялся на части стройными колоннами с янтарными капителями, а сверху над царскими вратами парили меловые фигуры ангелов.

Полина, войдя внутрь, совсем не понимала, что следует делать и куда идти. Но ожидание новостей о состоянии Валеры до такой степени измотало, что храм показался единственным местом, где можно попросить для себя чуда. Взяв свечу в церковной лавке, она поставила её у иконы Богородицы и закрыла глаза:

«Господи!

Я не знаю, есть ты или нет, но, если ты есть, помоги!

Я не знаю, старик ты с бородой на облаке или вся Вселенная.

Я верю, что должен быть незримый мир и порядок!

И если Ты Вселенная, то прошу Тебя, услышь меня, такую маленькую, даже не мошку, а просто пылинку, помоги мне, прошу Тебя!

Я так долго жила в темноте, столько страдала, и вот когда случилось чудо и боль прошла, не отбирай у меня Валеру!