Прости меня, доченька

Он окинул нас взглядом, задумался и склонил над столом голову. Я увидела то, что не замечала раньше: среди вьющихся седеющих волос просматривалась еле заметная лысина.

— Может… Поедем, конечно, поедем! — он выпрямился, глубоко вздохнул и добавил: — Мама пока останется там.

— Когда она вернётся? — снова тихо спросила Катя, и слёзы закапали в её тарелку.

Мне стало её жалко. Может, от этого было тяжело глотать, и захотелось убежать из-за стола. Но нельзя.

— Вылечат… И вернётся, — сухо ответил папа не сразу.

Дальше завтракали молча. В комнате застыло что-то недосказанное. Оно наблюдало за нами. И ждало… Я окинула всех взглядом — будто хотела заново познакомиться. Папа сидел справа от маминого места, отрешённо держал вилку над тарелкой — думал о своём. Саша понурился, подпёр голову рукой, будто отгораживался. Рядом со мной Катя всхлипывала. Никто не поднимал глаз — все смотрели в тарелки.

«Плакать нельзя — это ничего не изменит», — злясь на себя за волнение, приказывала я в мыслях.

Хозяйство у нас было большое, и дел прибавилось каждому. Это спасало — дни не тянулись. Мы с Сашей больше не ссорились. Только иногда, заметив слёзы в моих глазах, он строго велел успокоиться. Но у меня не получалось. Тогда он бросал всё и уходил. Катя всюду таскалась за мной по пятам, не выпуская из рук куклу, которую мама купила перед отъездом. Раньше она так же болталась за мамой. Я понимала: теперь моя обязанность — вести себя как мама. Я нянчилась с ней с детства, это было привычно.

Всё шло своим чередом. Просто мамы не стало в доме, и мы учились жить без неё. А точнее — мы не хотели этому учиться. Мы были вынуждены так жить. Это стало самым тяжёлым. Но ещё оставалась крошечная надежда, что вот-вот всё исправится, выровняется, и снова будет как раньше, а мы — прежними.

Первая неделя стала для меня самой длинной. Каждое утро нужно было думать, как распределить время, чтобы всё успеть. Не получалось. Приходил вечер, и оказывалось, что в этот день мама делала генеральную уборку, а я её пропустила. На следующий день я не успела перестирать одежду — ворох за печкой рос. Огород становился зелёной щёткой. Мы с Катей ходили растрёпанные. И вдобавок ко всему надо было срочно научиться готовить. Я смотрела на отца и понимала: он тоже не знает, за что хвататься. У него ничего не получалось. Ведь домашнюю работу всегда делала только мама.

Я очень ждала телефонного разговора. Может, мама скажет, как её дела, и что-то подскажет по дому? Но тут же понимала: говорить ей о наших трудностях нельзя. Она только расстроится. А этого я не хотела.

— Папа, а сегодня спрашивал? — этим вопросом я встречала его каждый вечер с работы. Он недовольно морщился, и я понимала — нет. Он всегда был стеснительным. Если нужно было о чём-то договориться — шла мама. В отличие от папы, она была бойкой, разговорчивой и деловой.

— Ну, давай я схожу к директору, — однажды предложила я.

В тот момент я впервые почувствовала, что решусь смотреть в глаза и просить чужого взрослого человека о помощи. Хотя от этой мысли начинала дрожать.

Через пару дней папа пришёл радостный:

— На завтра заказал переговоры. В совхозной конторе нам разрешат позвонить. В семь часов вечера.

Мы больше суток с волнением ждали этой минуты.

Первой дали трубку Кате.

— Мама, мама, я хочу к тебе! — она кричала, не слушая, что говорит мама. Истерила: — Мама, ты меня слышишь? Я хочу к тебе! Хочу к тебе! Ты когда приедешь?

— Дай мне трубку, — папа решительно протянул руку, но Катя бросилась бежать, и телефонный аппарат грохнулся на землю, почти рассыпавшись. Катю остановил провод.

— Как обследование? — успел спросить папа, собирая отвалившиеся части. — Не слышу. Повтори ещё. Говори громче.

Катя повалилась на пол. Она выворачивалась и кричала, требуя вернуть телефон. Мы с Сашей пытались её успокоить, но безуспешно. Она плакала, отталкивала меня, вырывалась от брата.

Папа положил трубку и поставил аппарат на место.

— Время вы-ы-ышло, — зло сказал он. Мне хотелось закричать. Но на кого? Катя выла, папа ушёл, Саша смотрел растерянно.

— Как же так? Даже не услышала её… — вымолвила я тихо, словно себе. Села рядом с Катей.

Саша задумчиво взглянул на телефон и пошёл следом за папой. Он не обернулся на Катю, но я знала, как ему тяжело. Я осталась ждать, пока Катя поднимется с пола.

«Саша сейчас пойдёт ломать ботву для скотины — чтобы никто не видел его лица», — подумала я. Так и случилось.

Мы с Катей доплелись до калитки. Она села под забором, опустила голову и больше не подавала мне руку. Я присела на лавочку. Ждала. Саша не выходил из огорода. Папа таскал воду для коровы, заполняя невысокие бочки. Потом отвернулся, выбросил окурок и опять закурил.

Это был единственный раз, когда мы звонили маме. Больше отец не заказывал переговоров. А может, ему не разрешили в конторе? Или телефон сломался?

— Я хочу к маме… Когда ты отвезе-е-ешь меня? — ныла Катя каждый день, когда папа возвращался с работы. Он молчал, но злился, стоило ей подойти. Я не спрашивала ни о чём — боялась, что и на меня накричит. Хватало того, что она без конца твердила: «Хочу к маме… хочу к маме...»

Спустя месяц папа поехал в больницу и взял с собой Катю. Через два дня мы побежали встречать их на остановку. Надеялись, что с ними вернётся мама. Но…

— После этой операции её не отпустили. Будет ещё облучение и курс химиотерапии, — сухо сказал папа, выйдя из автобуса. Голос его был безжизненным, но я видела, как напряглись скулы и лицо краснеет, как он сжал кулаки и спрятал их в карманы. И глаза… Он не смотрел на нас. Саша стоял чуть поодаль, уставившись себе под ноги.

Мне так хотелось, чтобы папа обнял нас. Хотелось услышать, что мы справимся, что всё будет хорошо. Но внутри сжималась тревога — я видела его растерянность и уже знала — не скажет.

Папа развернулся и пошёл домой. Автобус уехал, подняв за собой пыль.

Катя прильнула ко мне и горько разрыдалась:

— Мама велела слушаться тебя.

Её худенькие плечики содрогались под моими руками, слёзы просачивались сквозь ткань моей майки. Я прижала её к себе. Меня ударили эти слова, будто что-то пнуло в спину. Но я удержалась.

«Слушаться меня! А что я должна ей говорить? Мне же мама не сказала…» — эти мысли тормошили меня, но тело стало пустой бочкой. Туда нужно было что-то наполнять. Но что?

— Аня, мама вернётся? — прошептала Катя, всхлипывая.

— Конечно, вернётся, — быстро ответила я. И поняла, что должна говорить ей это всегда. — Ты только слушайся… слушайся меня вместо мамы.

Тогда я решила: буду очень стараться и смогу хоть немного заменить ей мать.

Но разве это возможно? Теперь я понимаю — нет. Никто и никогда не может этого сделать.

Внутри у меня всё ломалось от страха и жалости. Такой сильной жалости, которая не должна принадлежать детям. Потому что это очень больно.

Я ещё крепче прижала к себе Катю. Саша обнял нас обеих.

С того момента Катя стала моей тенью, крошечной птичкой, что искала у меня убежища от того, что нависло над нами. Всегда была рядом. Я чувствовала тепло её тела. Когда я читала, она прижималась, как когда-то к маме. Долго сидела так, просто глядя на буквы, которые ещё не умела читать. Ночами переползала ко мне на диван. Я гладила её по волосам и шептала бессмысленные утешения.

Папа за это время осунулся, похудел и стал очень задумчивым. С нами не разговаривал, а когда приходила бабушка (его мама), кричал, злился и уходил из дома. Мы не понимали, что происходит. После таких вспышек он возвращался под утро пьяным.

А затем я всё больше стала замечать его равнодушие даже к Кате. Начала чувствовать, что наша строгая бабушка становится нам ближе, чем отец. Это пугало. Ведь наш папа словно растворяется. Он был — и его не было.

Прошёл яблочный Спас. Явилась бабушка и, подперев бока руками, строго объявила:

— Никого ждать не будем. Уберём ваш огород, а потом займусь своим.

У неё были вечно потресканные пальцы — от тяжёлой работы на земле. Она никогда не улыбалась. Её недовольный взгляд заставлял быть осторожной с каждым словом. Раньше, когда была мама дома, мы бы и не подумали её слушать. Мы подчинялись только маме. Теперь я в душе благодарила бабушку, ведь понимала, что нам нужна её помощь. Да и само её присутствие, пусть строгое и напряженное, было нам необходимо.

Бабушка не давала нам расслабиться — теперь каждый час был расписан, и отдыха почти не оставалось. Тяжёлый труд изматывал.

— Катя, не отвлекайся! — прикрикнула она, когда та замешкалась, разглядывая бабочку. Катя дёрнулась и, опомнившись, развернулась.

— Бабушка, я почти всё сделала! — возразила Катя. Ей нужно было выкопать один рядок картошки, а нам с Сашей — по три.

— Почти — не всё. Давай, двигайся, солнце садится.

Я копала тяжёлой мотыгой, стараясь не отставать от бабушки. Очень уставала, но работать быстрее заставляли её вздохи. Их я принимала как недовольство нами. Те дни были серыми, безмолвными и погружали меня в липкий тёмный туман одиночества.

— Саша, ты там уснул? — подгоняла она брата.

— Нет, просто умаялся, — бурчал он.

— Умаялся? А ты думаешь, кто это сделает?

Каждый день было так: утром — огород, днём — заготовки, вечером — домашние дела.

— Пока урожай не соберёте, гулять не будете, — раздражённо бросала она, даже не обернувшись на нас, не посмотрев, всё ли в порядке. — Я не обязана вам помогать. Я вам не мама… Это она вас разбаловала.

К вечеру мы были чужими для самих себя. Под ногтями — земля, на коже — въевшийся запах пота и пыли. Спины и руки гудели, и есть уже не хотелось. Хотелось только одного: добраться до кровати и упасть лицом в подушку.

Как-то ночью я проснулась от того, что кто-то трогает меня за плечо. Спросонья я не понимала, где нахожусь.

— Аня… А-а-аня…

Катя стояла рядом. В темноте я не видела её лица, но слышала, как она дышит — прерывисто, будто бежала.

— Что случилось? — я села, протирая глаза. Но это не могло меня разбудить. Хотелось рухнуть обратно в кровать.

— Я боюсь, — прошептала она. — Можно, я к тебе?

Не дожидаясь ответа, она забралась на диван и прижалась ко мне — холодная и дрожащая.

— Чего ты боишься? — спросила я, устало натягивая на неё одеяло.

— Там… — она кивнула в сторону окна. — Там темно.

— За окном всегда темно ночью. — Мне не хотелось смотреть по сторонам. Я шаталась, как неваляшка, не открывая глаза.

— Нет. Раньше было… А теперь страшно. Мама… — голос её дрогнул. — Мама раньше свет оставляла. И пела.

Я вспомнила. Мама действительно оставляла тусклый свет в коридоре и тихонько напевала что-то, укладывая Катю. Тогда я не придавала этому значения, а теперь поняла — для Кати это важно.

— А сейчас темно, — продолжила Катя шёпотом. — И тихо. А мне кажется, что там кто-то есть.

— Где — там? — я легла. Думала, что Катя специально мне мешает.

— В углу. За шкафом, — толкала она меня.

Я обняла её и прижала крепче. Тоже помнила это чувство — когда темнота становится живой, тени шевелятся, а тишина нарастает и давит. И страшно. Но теперь… Катино нытьё меня раздражало.

— Давай спать. Я устала.

«А ведь Катя дёргала маму часто. Даже я просыпалась от этого, — подумала я. — Мама терпела. Не злилась.»

— Там никого нет, — сказала я как можно увереннее. — Это тебе кажется.

— А вдруг есть? — Катя поднялась и села. — Аня, а мама вернётся?

— Вернётся.

— А скоро?

— Скоро.

— А ты не умрёшь?

Вопрос ударил как пощёчина. Разбудил… Я не знала, что ответить. Я не думала, что могу умереть.

— С чего ты взяла? — спросила я, стараясь, чтобы голос был спокойным, но уже обдумывала его.

Вспомнила Марийку. Ей было только девять. А мне скоро двенадцать… Это же намного больше. Значит, могу…

— Знаешь, — Катя всхлипнула. — Просто все говорят: «мама умрёт», «ты останешься одна». А если ты умрёшь, я останусь совсем одна.

— Кто это говорит? — я почувствовала, как внутри поднимается злость. Села рядом. Сон ушёл совсем.

— Девочки в классе. И Ленкина мама говорила бабе Насте, что жаль сирот. И на меня посмотрела. А баба Настя ничего не ответила, просто ушла.

Я сжала кулаки — руки до локтей заныли от напряжения.

«Ленкина мама — вечно суёт нос в чужие дела. Если встречу — поговорю», — мысленно решила я. Частое дыхание бодрило.

— Не слушай никого, — сказала я твёрдо. — Я не умру. И мама вернётся. Поняла?

— Поняла, — прошептала Катя, но голос дрожал.

В темноте растворились мои мысли. Они витали рядом, а потом возвращались и превращались в сон. Я их сейчас увижу:

«Баба Настя ушла. А почему не отругала Ленкину маму?.. Зачем она дружит с этой Ленкой? Картошку докопали… Хорошо! Но эта работа не кончается… Чего Катя такая худая? Ну да, переборчивая. Жалко её… Маленькая!»

Катя молчала. Я гладила её по волосам, чувствуя, как тихо сопит носиком.

— Аня, — сказала она уже совсем тихо, почти сонно.

— Мм?

— А ты спой что-нибудь… Как мама.

Я замерла. Опять хотелось разозлиться. Не знала никаких колыбельных, но мотив маминой помнила. Да и настроение не то, и спать нужно. Завтра опять в поле. И темнота… Она дразнится.

— Не умею, — сказала я.

— Ну пожалуйста, — она потянула с меня одеяло. — Я уснуть не могу.

Я помолчала, потом тихо, почти шёпотом, завела ту самую колыбельную, которую пела мама. Слова вспоминались не все, но мотив — да. Сонный голос срывался, но я старалась, чтобы Катя успокоилась и уснула.

Она вздохнула, расслабилась и через несколько минут засопела спокойно. Я тоже вздохнула. Села, укрыла её со всех сторон, поправила одеяло, подоткнула края — так, как делала мама.

Взглянула в окно.

На меня смотрела ночь. Она не спала. Что-то контролировала — как тогда, когда мама стояла у окна и всматривалась в темноту. Теперь и меня тянуло туда, где за стеклом притаилось то же самое, что пугало в тот раз.

«Но мне нестрашно. Или устала? Но главное, чтобы утром всё помнила…» — меня передёрнуло.

Я сидела. Смотрела. Прислушивалась. Усталость убаюкивала, мысли путались, и мне было всё равно — есть там кто-то или нет. Главное, что Катя спит. Что завтра нужно вставать и что-то делать. А мамы нет… Но ведь она где-то есть…

«Неужели мы теперь всегда будем так — бояться темноты, сторониться людей, и всегда ждать маму?» — я стала проваливаться в сон.

Где-то закукарекали петухи, словно соревновались, кто громче.

А утром опять огород. Ведь папиной зарплаты хватало только на самое необходимое — на хлеб да на корм для скота, который закупали мешками, чтобы хватило до следующей получки. Всё остальное — овощи с огорода, молоко от своей коровы, яйца от кур да куски сала в подсоленной кадке — было нашим рационом. Папа любил тушеную картошку с капустой, Катя — галушки на молоке, а куриный бульон, яичницу с салом и блинами ели все. Это готовила когда-то мама. Я вспоминала и старалась сварить то же. Поначалу пыталась сделать всё правильно, как мама, но у меня получалось невкусно. А потом времени на приготовление оставалось всё меньше. Иногда мы наедались хлебом с вареньем и молоком.

— Всё своё, домашнее, не нужно бежать в магазин, — гордо говорила бабушка. И хоть мяса на столе почти не бывало, а булки казались праздником, я знала — голодными мы не будем.

Глава 5. Школьные будни

Конец августа. Пришло время покупать школьную форму.

— Папа, что ты будешь делать завтра? — осторожно спросила я за ужином.

Он вопросительно и настороженно взглянул на меня. Сразу стало понятно, что наши заботы его не интересуют. Он всегда был далёк от детских проблем — этим занималась мама. Но я надеялась, что папа поможет мне в этом. Я продолжила.

— Завтра же суббота. У тебя выходной. Может, пойдёшь с нами в магазин? Нужно купить Кате школьную форму.

Я подсела к столу и хотела рассказать, что не знаю, как правильно поступить с покупками. Может, он поймёт меня? Ведь маму он слушал, когда та рассказывала о каких-то заботах. Но он поднялся, тяжело прошёлся по комнате, достал сигарету и стал у выхода. Откашлялся.

— Что я тебе могу подсказать? — ответил он холодно. — Эка невидаль — платье купить. Меня просили помочь стог сложить. Буду занят.

Он вышел, даже не взглянув на меня. Я осталась сидеть. Мне стало холодно, как в морозный день. Моё тело, как наполненное снегом, тяжелело. Затем снег начал превращаться в ледяную воду — и вот уже руки и ноги наполнились колючими льдинками… Тело сжималось и выкручивало до боли.

«Неужели ему дороже сено? Неужели не видит, что мне нужна его помощь? Почему так?..» — мне хотелось кричать.

С той минуты я буду бояться не холода от людей, а тепла. Потому что оттаивать больно. Потому что после сильного мороза тело начинает ныть, выкручивать, плакать каждой клеточкой.

В тот вечер я сказала в отчаянии:

— Справлюсь и без тебя, — этим хотела сорвать с себя боль обиды.

А завтра я взяла сестру за руку и повела в магазин. Люди, глядя на нас, отходили подальше. Я уже привыкла к этому и научилась держаться отстранённо. Знала: они боятся заразиться. Ведь все считали, что рак передаётся как простуда.

В полупустом магазине выбирать было нечего. Мы знали — дефицит. Промышленные товары завозили раз в месяц. Сельчане толпились у здания несколько дней — ждали привоза, чтобы хоть что-то ухватить. Так было и со школьной формой. Но мы пришли в конце месяца.

— Что ж вы так поздно? — этот вопрос продавщицы испугал меня. Она развела руками, внимательно глядя мне в глаза. — Где я возьму?

Мы стояли в центре зала. Катя вжималась в меня, стеснялась. Покупатели отходили подальше и смотрели оценивающе.

Я же погружалась в раздумия: «Что же надеть Кате первого сентября? Все мои вещи большие. А те, что носила когда-то, — сильно потрёпанные.»

Я осмотрелась. На вешалке висело несколько школьных платьев, белых и чёрных передников, но все они были на старшеклассниц.

— Ладно. Схожу в склад, посмотрю, может, что оставалось, — шепнула мне продавщица, чтобы никто не услышал.

Мы остались стоять на месте. Перешептываясь, женщины начали подвигаться к выходу, и зал вскоре опустел. Я не отпускала Катю от себя, но, заметив, что никого нет, она осмелела и подошла к витрине.

— Катя, поди сюда, — послышалось из склада.

В приоткрытую дверь я видела, что там во много раз больше товара, чем в торговом зале. Катя осторожно ходила между огромных полок.

«Меня не позвала? Почему? — подумала я. — А вдруг здесь что-нибудь пропадёт? На меня подумают?»

Я стояла не шевелясь. Было жарко, но я терпела.

Вскоре Катя вышла с охапкой школьной одежды. Она улыбалась. Счастливая. Крепко прижимала к себе одежду.

Продавщица взяла в руки счёты.

А вечером у нас был настоящий праздник.

— Саша, посмотри, какая она красивая. Маме тоже понравится, когда приедет. Только воротнички пришить осталось. Вот бы мама сейчас приехала… — прошептала я брату, когда Катя всё примерила. Мы сидели с ним на диване, а она вертелась перед нами волчком — платье взлетало. Катя кружилась и кружилась. Будто забыла, что мамы нет. Я радовалась за Катю. Саша долго и снисходительно улыбался, глядя на неё.

Денег хватило только на Катины покупки, зато она была полностью готова к школе. Мы с братом решили, что наша одежда с прошлого года ещё сгодится. Вот только зимняя обувь оказалась мне мала, но я была уверена: мама скоро вернётся и купит новую.

Жаркое лето заканчивалось. Всё чаще я отправляла Катю на улицу одну, когда у дома появлялись дети. Я знала: скоро начнутся уроки, и гулять днями, как сейчас, у неё уже не получится. Но у самой не оставалось времени даже просто присесть.

— До-о-ождь! — однажды послышался крик с улицы, и я, бросив мытьё полов, припала к окну.

Дождь начался внезапно: солнце — и вдруг крупные тяжёлые капли захлестали по пыльной земле, поднимая терпкий запах нагретой за день почвы. Взрыв радости — дети с визгом носились по дороге, подпрыгивая, смеясь, запрокидывая головы и подставляя ладони под тёплые струи. Даже соседка, обычно ворчавшая на детский шум, стояла у калитки и улыбалась.

«Беги под дождь! Красивые и густые волосы будут расти», — всегда говорила мне мама. И я выскакивала на улицу, танцевала под дождём.

Эта мысль толкнула меня бросить тряпку в ведро и выйти.

Дождинки искрились в солнечных лучах, проникали в волосы, в одежду, стекали по коже. Дождь был тёплым. Но он не радовал, как раньше. Мне не хотелось бегать. Я прислонилась к забору и наблюдала за сестрой. Она смеялась, кружилась и ловила капли ладошками.

А у меня… дождь стекал по лицу, смешиваясь со слезами, которых я себе не разрешала. Где-то глубоко внутри росла тоска, и только слёзы могли понять и дружить с ней.

Дождь кончился так же внезапно, как начался. Дети упорхнули, как стайка птиц. Катя вприпрыжку понеслась за ними, а я осталась стоять… в тишине.

Войдя в дом, я не узнала себя в зеркале. Мокрые волосы прилипли к щекам. Из-за этого лицо казалось худым, осунувшимся. Старше. На год старше. А может, и на больше…

— Аня, А-а-аня! — донёсся крик Кати. Я не успела выбежать. Дверь распахнулась, и через порог она бросилась в объятия.

— Что случилось?

Она вжималась в меня и плакала навзрыд.

— Что случилось? Где болит? — отодвинув её, я ощупывала её руки и ноги. Катя мотала головой, не могла говорить, только всхлипывала.

— Ка-а-атя! — я взяла её за плечи, отстранила. — Ну скажи что-нибудь!

Она шмыгнула носом, вытерла лицо кулачком и выдавила:

— Я... я подумала, что... звала, звала... а ты не выходила.

Моё тело обмякло. Я прижала её к себе. Появилось чувство, что она не договаривает.

— Глупая. Куда я уйду? Я всегда здесь, — моё тело сжималось от волнения. — Обещаю, что всегда буду с тобой.

Катя немного успокоилась, но не отпускала меня. Я гладила её по растрёпанным, ещё влажным волосам и смотрела в окно. Снова выглянуло солнце.

— Вот и солнышко. Иди гуляй.

Она помотала головой.

Где-то смеялись дети. А у нас на кухне было тихо. Катя успокаивалась. Мы долго сидели обнявшись.

— Хочешь, я тебе косички заплету?

Она кивнула, не отлипая.

— Только не дёргай, — прошептала.

Она села на табурет. Волосы путались, но я старалась плести медленно. Катя иногда вздрагивала. Раньше расчёсывала её только мама. Катя капризничала, если я прикасалась к ней.

— Готово. Иди посмотри.

Она не сразу подошла к зеркалу.

— Красиво, — сказала тихо. — Так меня мама заплетала.

— И я умею, — я улыбнулась и вспомнились её капризы с мамой. Ведь мама заплетала крепче. И всегда говорила: «Это для того, чтобы волосы росли быстрее».

Катя больше не пошла гулять. Она взяла куклу и спряталась под столом.

Я догадывалась — Катю обидели, но кто и чем именно, узнаю потом.

***

Первое сентября. Тёплый солнечный день. Я веду сестру в школу. Она в белом переднике, белых воротничках, белых колготках и чёрных туфельках, с большими белыми бантами. В руках — букет георгин. Брат давно убежал вперёд. Я чувствую себя не ученицей пятого класса, а мамой — строгой и заботливой.

— Ну что ты вцепилась? Не бойся, мы же вместе будем в школе, — сказала я, держа сестру за руку. Но даже если бы захотела отпустить, не смогла бы — её потная ладошка, казалось, приросла к моей. Я посматривала на её бледное лицо. Её огромные глаза то впивались вдаль, то судорожно шарили по сторонам. А мне так хотелось, чтобы она улыбалась, как все вокруг…

По улице шло много нарядных школьников. Почти все с мамами. Всё как всегда. Только…

Я думала о Кате. Главное, чтобы она не испугалась школы, ведь там шумно, а она никогда не ходила в детский сад.

Тогда я ещё не понимала, что, самая маленькая по росту в своём классе, я вдруг стала большой и взрослой. В этот день моё детство исчезло, растворилось навсегда. Одна часть меня была занята огромной ответственностью, собранностью, стремлением выжить и дождаться маму. Она вытесняла вторую, которая плакала, теряя опору и защиту, — ей ещё хотелось быть маленькой.

— Никогда и никому не позволю тебя обидеть, — прошептала я, когда перед входом в школу увидела слёзы на щеках сестры. Катя плакала беззвучно. Мимо бежала толпа детей, держась за руки мам. Все спешили, чтобы не опоздать. Они толпились у дверей. Катя не хотела туда подходить. Потянула меня в сторону.

— Ты боишься? — спросила я. Опустилась на колени и прижала к себе.

— Нет. Просто мама… — она запнулась.

— Всё будет хорошо! Я тебе обещаю. Я всегда буду рядом, — сказала я ей на ушко. Она закивала. — Катька, нам надо идти.

Я её понимала: каждый год мама шла с нами в школу первого сентября и обязательно брала Катю. Одевала в красивое платье и рассказывала, что скоро она пойдёт в первый класс. Мама обещала, что Катя будет самой красивой. Обещала, что будет держать её за руку и стоять на линейке рядом. Что потом мы обязательно испечём пирог, пригласим её подружек и будем поздравлять Катю. Тогда никто не думал, что эта мечта не сбудется.