Прости меня, доченька

Папа недовольно посмотрел на Катю, нервно дёрнул бегунок, закрывая сумку, и вышел во двор, резко прикрыв дверь. Я взглянула в окно. Он остановился у калитки, достал папиросу. Руки дрожали. Он замер, вглядываясь себе под ноги. Во дворе гоготала стая уток, рвалась с цепи наша Лайка. На дороге катались мальчишки на велосипедах. А в доме...

— Я поеду с тобо-о-ой! — закричала Катя и опять бросилась к маме.

Бабушка теперь смотрела только на неё. Она грузно ступала, словно подкрадывалась, сжимала пухлые кулаки. Круглые щёки её горели, глаза недовольно щурились. Катя выла:

— Ма-а-а-ама!

— Цыц, кому говорю! — резко крикнула бабушка, Катя дёрнулась и застыла. Бабушка схватила Катю. Рванула на себя. Раздался треск ткани, и Катя заорала во весь голос.

— Ма-а-ама! Ма-а-ама! — Катя извивалась в бабушкиных руках, как уж, пытаясь вырваться, отбиваясь ногами, царапаясь. Бабушка, вспотевшая от напряжения, еле удерживала Катю, прижимая к себе, чтобы та не расшибла голову о дверной косяк.

Я хватала воздух, как рыба, выброшенная на берег. Тело крутило в панике, будто не Катя была в бабушкиных руках, а я.

— Да тихо ты, бешеная! — шипела бабушка. — Да что ж я тебе сделала? Что ты верещишь, как резаная?

Катя не слушала. Её лицо, мокрое от слёз и красное от крика, было изуродовано обидой и горем. Она выгибалась всем телом, колотила бабушку пятками по ногам и тоненько, на высокой ноте, выла:

— Не хочу-у-у к тебе-е-е!

Саша, злобно впившись глазами в бабушку, вдруг закричал:

— Отпу-у-сти-и-ите её!

Он сжимал кулаки и порывался броситься на помощь Кате. Подступал то с одной стороны, то с другой.

Катин визг, бабушкины резкие выкрики — всё смешалось в один сплошной комок боли, который застрял у меня в плечах и голове. Мне хотелось броситься к ним, оттащить бабушку, вцепиться в неё зубами. Ведь так нельзя! Зачем? Ведь она маленькая. Ей больно! Я подбежала, но как помочь сестре, не знала. Меня колотило. Особенно сильно дрожали руки.

Рванула к маме. В её глазах застыли ужас и слёзы… Лицо побелело, губы беззвучно что-то шептали. Она беспомощно, словно прося прощения, тянулась к Кате, но, видимо, обессиленная болезнью, не могла даже встать из-за стола. А может, знала, что по-другому уже нельзя?

Бабушка, не обращая внимания, прижала Катю к себе крепче и, тяжело топая, понесла в коридор.

— Ма-а-амочка… забери-и-и меня…

Катин крик затихал, становился глуше, а потом, на дороге, оборвался — видимо, бабушка зажала ей рот.

Я осталась стоять посреди кухни. Мама плакала, закрывая лицо руками.

Красный сандалик, упавший с ноги, остался валяться посреди комнаты.

Саша поднял его. Покрутил в дрожащих руках и молча поставил у порога. Мы оба смотрели на него. Катя босиком. Значит, ей там будет холодно. И страшно. И без мамы.

Мы с братом, спрятавшись в другой комнате, расплакались, закрываясь подушками.

Шло время… Мама не успокаивалась. Казалось, её слёзы никогда не кончатся.

— Нужно идти, — виновато сказал папа, вернувшись с улицы. Он был бледным.

— Мама, можно мы проводим тебя до остановки? — спросил Саша и помог ей обуться.

— Только если не будете выть, — хмуро ответил отец, взял сумку и вышел. Мы побежали к колодцу умываться.

Мама и папа молча шли впереди. Мы мельтешили следом. По папиной подтянутой, спортивной осанке чувствовалось, что он молод и силён. Широкие, пружинистые шаги заставляли нас с Сашей почти бежать. Рядом шла худая, сутулая, плохо одетая мама. Казалось, её плечи несли невидимый груз. Светило солнце, мы с братом были легко одеты, а мама пряталась в длинном тёмном платье. Костлявые, бледные кулачки выглядывали из-под широких рукавов. Тяжело дыша, она старалась не отставать от папы.

Пройдя свою улицу, мы вышли на главную. Широкая и обычно многолюдная, она оказалась пустой, будто вымерла. Ни бабушек на лавочках, которые сидели с утра до вечера, ни ребятни с мячом. Даже собак не было слышно. Мама изредка оглядывалась, будто чего-то боясь. Я тоже начала оборачиваться, сама не понимая зачем. Меня не отпускала тревога.

— Ох, плохая примета. Не хочу её видеть, — тихо сказала мама, останавливаясь.

Перед нами дорогу переходила женщина в чёрном. Она медленно развернулась и пристально посмотрела на нас. Мама ускорила шаг, прячась от её пустого взгляда. А у меня по телу прошёл холодок.

— Мама, а кто это? — я взяла маму за руку, но она её отдернула и ничего не ответила.

Я опять обернулась на старуху. Чёрная юбка почти до пят. Таких никто не носит. Чёрный платок, низко надвинутый на лоб, закрывал волосы. И этот тяжёлый взгляд... Я часто ходила в магазин за хлебом, но её не видела там никогда.

Вспомнила: в чёрное одевались на похоронах. Всегда за гробом шла почти вся деревня, и среди них не было односельчан в ярких нарядах. Впервые я попала туда в семь лет, когда хоронили Марийку — папину крестницу. Ей было девять. Мама редко пускала меня к ней играть — жили они далеко, на краю деревни.

Марийка не ходила в школу — у неё были больные, тоненькие ноги. Но в свои девять лет она прошла школьную программу уже за седьмой класс. Учителя приходили к ней домой. В те редкие дни, когда меня отпускали к ней, я входила с благоговением. Бледная-бледная, она встречала меня такой радостной улыбкой, что я забывала про мамин наказ: только часок. Я любила слушать её. Развернув передо мной географическую карту, Марийка показывала на ней разные страны и рассказывала, какие люди и животные там живут.

А когда я приходила с подружкой, нам разрешали покатать Марийку. Она очень радовалась. И хотя ей было тяжело сидеть, она ободрялась: лицо покрывалось испариной и розовело, а глаза становились ещё больше. Она смеялась. Тихонько. Осторожно. Будто сил не было. А мы по очереди гоняли коляску, пока не выходила мама Марийки. Её уставшего взгляда хватало, чтобы мы остановились. Только потом мы узнали: у Марийки были хрупкие кости.

И вот я вспомнила похороны: её мама, вся в чёрном, возле гроба. Голова её повисла над грудью, седые волосы выбились из-под платка, опухшие руки сложены под животом. Она не плачет. Это её четвёртый ребенок, умерший в детстве.

Я смотрю на маленький гроб. В нём Марийка — как живая, но не улыбается. Я не понимаю: как так может быть? Она же ребенок. Она не старенькая бабушка. Она такая умная… Так не должно быть. И вообще — куда она делась? Она здесь, но говорят, что она уже не встанет. Почему? Где её улыбка? Её смех? Глаза, большие голубые глаза, которые так много читали и радостно смотрели на меня, — теперь закрыты.

— Мама, почему так? — я дёргаю маму за руку. Она злится и шикает на меня, но я не отстаю. — Почему Марийка умерла? Она ведь хорошая. Она такая добрая…

— Её Боженька забрал.

Хочется закричать, тело дрожит.

— Заче-е-е-ем? — шепчу я, прикрывая рот ладошкой. — Она же хотела…

— Ему там такие тоже нужны, — бросила мама, ткнув пальцем в плечо. Взглянула строго и запретила задавать вопросы.

«Какой Боженька? Куда он её забрал? Где она сейчас? Её же просто закопают в этой страшной яме», — думала я, но знала: мама может вывести меня за калитку и шлепнуть, чтобы я слушалась.

Я шла, опустив голову. Пыльная лента дороги тянулась под ногами. А мыслями я была там...

Тогда я не знала, что тот мой единственный раз на похоронах будет возвращаться ко мне в мыслях как предупреждение о смерти и опасности.

Я очнулась только когда мы подходили к центру. Будто кто-то щёлкнул пальцами перед глазами — и звуки вдруг вернулись: редкие машины и далёкий лай собаки.

Оглянулась — Саша, мама и папа ушли далеко вперёд. А я всё думала: кого же хоронили сегодня, что эта женщина ещё бродит по деревне? Посмотрела по сторонам. Никого. Только ветер перекатывал по земле пыль да редкие бесформенные кусты были чем-то недовольны. Позади уставшие дома и заборы настороженно замерли. Пусто. И только старуха…

Я побежала, чтобы догнать всех.

— Ма-а-ам, я буду писать письма, — сказала я, когда она обняла меня на остановке. Брат прильнул к ней и долго не отпускал, уткнувшись лицом в мамино плечо. Ожидавшие на остановке сельчане бросали взгляды и перешёптывались.

— Там нет адреса. Мы будем заказывать переговоры. Маму позовут… Пойдем. Вот и автобус. Нужно ехать, — заторопился папа, выбросил сигарету и потянул маму за руку.

Из-под колёс на нас понеслось облако придорожного мусора. Люди сбились в один плотный живой комок возле двери, чтобы занять места. Родители втиснулись в переполненный пазик почти последними и даже не смогли обернуться.

Как только он тронулся, я пошла следом, заглядывая в окна. Меня тянуло к маме, будто суровая нить натягивалась между нами всё сильнее… Я побежала. Думала: «вот сейчас мама развернётся, помашет — станет легче…» Но она не смотрела.

Мотор взревел, машина рванула быстрее. В животе резко заболело…

— Ма-а-ама, — вырвалось. Без сил.

Я остановилась.

На повороте автобус зло гаркнул и скрылся, оставив чёрный столб дыма. Он лёг на песчаную дорогу — и дополз до меня. Я смотрела и думала:

«Ползает, как толстая змея. Не пускает дальше».

Я вернулась назад. Саша сидел за остановкой, под забором, и крепко обнимал голову руками.

— Пойдем, — тихо сказала я.

И мы пошли… Молча. Рядом.

Дома нас встретила пустота. В прихожей пахло мамиными духами. На кухне на столе остались кружки с недопитым малиновым чаем и остатки бутерброда, что готовили в дорогу. Василиса сидела на подоконнике и равнодушно смотрела в окно. Обычно она бросалась к нам навстречу, тёрлась о ноги, требовала еды. А сейчас даже ухом не повела. Я взяла её на руки — она не вырывалась, только вздохнула и уткнулась носом мне в локоть.

Вскоре мы с Сашей спрятались друг от друга. В тот день не выходили на улицу. Катя осталась у бабушки — в доме было слишком тихо без неё. Саша уснул на маминой кровати, а я, закрыв все окна и двери на защёлки, забралась на свой диван, обняла Василису и провалилась в давящую пустоту.

Глава 3. Если ты есть

Я лежала в темноте, и случайные звуки меня не тревожили, как раньше. Теперь пугали только мысли о том, что мама не вернется. От них не переставая текли слёзы, и вскоре пришлось перевернуть подушку.

«А если ей сделают операцию? Это же так страшно… А вдруг она заболела, как Марийка? И её не вылечат… Как мы узнаем, что с ней? А если она… Она ведь так далеко уехала…» — атаковали мысли. И только изредка вклинивался шум ветра за окном, скрежет завес на калитке и постукивание пустого ведра на крыльце. Но и это не отвлекало.

Затем я стала вспоминать случаи, когда обижала маму. Чувствовала себя виноватой — ведь наши драки с братом злили её. Думала, что из-за этого она могла заболеть. Ведь успокоить нас могли только ремень или розга. Конечно, больше доставалось брату — ему было тринадцать, старше меня, а значит, и сильнее. Теперь я была готова терпеть все его понукания. Только бы мама вернулась.

Мне не хотелось спать. Не хотелось есть — хотя мы даже не обедали. Не хотелось двигаться. И вообще, казалось, меня нет.

Я тихо заговорила, впервые неосознанно обратившись к Богу:

— Боженька, пусть мама вернется! Пожалуйста! Не забирай её у меня! Я буду слушаться. Только пусть она приедет побыстрее.

И вздрогнула, испугавшись этих слов. О которых я раньше даже не вспоминала.

В школах в те годы запрещали ходить в церковь. Староста на Пасху следил, чтобы никто не приносил крашеные яйца и куличи. Их приносили все и прятали в партах, а потом играли в «битки». Это было просто баловство, но могло обернуться выговором. Таких ребят выводили на сцену и называли тёмными, недоразвитыми сектантами. И сразу же давали кличку — «Набожник» или «Сектант». Этого клейма мы боялись.

Помню, как однажды Леньку Островского вывели на сцену — отказался стать пионером и ездил в церковь. Мама сказала: его родители — сектанты, с ними нельзя дружить. Но я не видела в Леньке ничего плохого и дружила с ним, как прежде.

В ту ночь я чувствовала себя потерянной, словно забрела в лес и провалилась в западню. Мне было страшно. Одиночество душило, охватывала тревога. Хотелось избавиться от этого состояния. Но как? Чтобы брат не услышал, я ушла на кухню и забралась на печку. Там, в темноте, можно было плакать и молиться. Я вспомнила один давний эпизод.

За два года до маминой болезни. Воскресенье. Я одна в чисто убранной комнате. В руках пяльцы, вышиваю яркий букет цветов — домашнее задание по труду. Старательно подбираю цвета, чтобы каждый лепесток розы казался настоящим, а стебельки — живыми. Ведь мама тоже красиво вышивает. Она похвалит.

В доме тихо, только слышно лёгкое шуршание иголки да тиканье часов. Это мой мир, где спокойно и радостно от этой работы.

В комнату входит бабушка и замирает в возмущении:

— Ты что делаешь?

— Вышиваю! — я срываюсь с места, чтобы показать рукоделие. — Посмотрите. Вам нравится?

— Не смей сегодня! Большой праздник! — закричала она и оттолкнула меня.

Она всегда мне казалась злой. В тот день я в этом убедилась. Мне стало обидно, захотелось сказать, что она плохая.

— А что вы мне сделаете? Я хочу и буду шить, — ответила я, начиная злиться.

— Не смей! Сегодня нельзя. Бог накажет! — кричала она.

— Бог? Нет никакого Бога. Нам в школе всё рассказали, — наступала я. Мне хотелось рассмеяться.

— Не сме-е-ей так говорить! — её лицо налилось кровью, руки затряслись.

— А что он мне сделает? — злобно оскалилась я.

Из сумки она швырнула в меня охапку изношенной детской одежды, которую забирала, чтобы пришить заплатки. Я отвернулась.

— Вот ваше дранье! Не-е-ехристи! — закричала она и быстро пошла к выходу.

Удар двери прозвучал как взрыв. Точно разряд молнии, он прошёл сквозь меня и оставил под ногами выжженную яму. Я схватилась за голову и оглянулась на раскиданное тряпьё. По телу шёл гул. Долго не могла вдохнуть. Громко стучало сердце. Меня трясло — то ли от испуга, то ли от злости.

О том случае я никому не рассказала. Но забыть не могла.

Сейчас я лежала на тёплой печке, но мне было холодно, словно в той яме, на пепелище. Вокруг, на многие километры, никого. Чувствовала запах гари. По ногам и спине бежала дрожь, тело выкручивало болью. Всё, что я могла, — молиться.

— Боженька, пусть мама быстрее вернется! Пожалуйста! Боженька, не забирай её у меня! — шептала я.

И вдруг...

«А если бабушка права? Если меня накажут? В школе каждый день твердят: Бога нет, это выдумки тёмных людей, сектантов. А если я сейчас молюсь, а надо мной будут смеяться?»

Я оглянулась на тёмную кухню. Никого. Потянулась к Василисе, которая спала, свернувшись клубком. Она уперлась в меня лапками и отодвинулась.

«Но я же сама видела, как бабушка стояла в своей спальне у иконы и что-то просила. И мама говорит, что бабушка богатая. Много денег у неё… И никогда она не болеет. Значит, Бог ей помогает?»

— Боженька, — снова зашептала я, но уже тише, словно боялась, что кто-то услышит. — Я не знаю, есть Ты или нет. В школе говорят — нет. Бабушка говорит — есть и наказываешь. А если Ты есть, то за что? Ты меня наказываешь за тот случай?

Голос сорвался. Дыхание спотыкнулось и замерло… Я прикусила губу, чтобы не разреветься.

«А вдруг Его правда нет? И я разговариваю с пустотой?»

Тишина. Только часы тикают на стене: тик-так, тик-так. Холодно. И давит… что-то давит в груди. Заставляет сжиматься. Тело болит. И слёзы… текут. Не останавливаются.

— Но если Ты есть, — продолжила я отчаянно, зажмурившись, — если только есть… пожалуйста, пусть она вернется. Я буду слушаться и никому не признаюсь, что разговариваю с Тобой. Я буду делать всё, что скажешь. Никому не разболтаю, что верю в Тебя. Только пусть мама будет жива.

Я открыла глаза. Вокруг так же, те же тени в углах. Ничего не изменилось.

«Не услышал. Или нет никого?»

Я снова закрыла глаза и, уткнувшись в подушку, чтобы брат не услышал, продолжала шептать одно и то же:

— Боженька, пожалуйста… Если Ты есть… Пусть она вернется… Пожалуйста, Боженька, верни маму… Если только есть… Если есть… Если Ты есть…

Я то умолкала, то плакала, то опять молилась. Всю ночь. До рассвета.

Когда в окна начал пробиваться утренний свет — мутный, будто сам не выспался, — я почувствовала, что больше не могу говорить. Голос охрип. Я устала. Тело стало ватным и тяжёлым. На мне лежала Василиса и переминала лапками мой живот. Она мурлыкала, и вибрация расходилась по телу.

«Ей всё равно, есть у нас мама или нет… А вдруг она жалеет меня, но ничего не может сказать?» — подумала я.

Я обняла и прижала Василису. Немножко успокоилась… Сон осторожно укрыл меня…

Глава 4. Просто мамы не было

Так, в один день, моя жизнь стала другой — она сломалась. Как часы. И остановилась. Холод, пустота и одиночество подступали со всех сторон. Мне хотелось спрятаться от них, чтобы переждать. Заснуть и проснуться тогда, когда всё закончится… Я не знала, что будет дальше.

В то время в моей далёкой белорусской деревне такую болезнь называли только одним словом — рак. Это был третий случай на весь наш большой посёлок. Первые два уже унесли жизни женщин. Но тогда я не думала, что эта болезнь сродни катастрофе. Катастрофа только надвигалась. Она выхватит меня из привычной жизни, швырнёт за невидимую дверь, где смерть будет смотреть мне в глаза. И придётся устоять перед ней. А позже я пойму, что та прошлая жизнь, когда мы были с мамой, со всеми её мелочами и недостатками — и есть счастье. Та обыденность, которую я принимала как должное, окажется бесценным даром. Тогда я ничего этого не знала… Я ждала маму.

Соседи сразу перестали заходить к нам. Мы с братом не понимали, почему. А когда в дом пришли люди в белых халатах и попросили выйти для дезинфекции «от рака», папины родственники исчезли надолго. Наша калитка стала границей… Нет, она стала толстой и высокой стеной, которую никто не хотел переступать. Даже почтальонка бросала письма и газеты в щель и быстро уходила.

Мне запомнился разговор соседок. Они ждали коров с пастбища. Я тоже. Присела на лавочку во дворе у калитки — меня не заметили. Одна говорила громко:

— Ох, батюшки, это ж такая страшная зараза. Всю семью скоро заберёт. И детей. Никто не выживет.

Вторая испуганно переспросила:

— Да что ты? Неужели и правда?

— Помнишь, у Параски дочь померла — тоже рак. Так и Параску недавно похоронили.

— Пошли отсюда, — заторопилась вторая.

Мне казалось, всё вокруг исчезло, тело обволокло что-то вязкое, тяжёлое, и я проваливалась. Не помню, сколько просидела. Но когда мысли вернулись, я поняла: мы не заболеем. Но я представила, что люди не позволят нам выходить со двора.

«Как мы сможем жить? Никто не будет нам помогать. Все боятся смерти.»

— Я не буду больше никого слушать! Что бы ни случилось, мы дождемся маму, — мои слова разорвали поток страшных представлений. Но тот случай стал первым ледяным дождем.

С тех пор я избегала не только соседок, но и всех прохожих. Наша улица словно вымерла. Никто не звал играть — никто не стучал в калитку. Даже мальчишки, с которыми мы раньше гоняли в футбол до темноты, перешли на другую улицу. Но Толик, наш сосед, не перешёл.

Вскоре после санобработки я сидела на крыльце и резала картошку для скотины. Спешить было некуда. И вдруг — шаги. Я подняла голову. У калитки стоял Толик. Он переминался с ноги на ногу и смотрел куда-то в сторону.

— Ты чего здесь? — спросила я. — Че не пошёл в футбол гонять?

— Пойду, — виновато буркнул он, но в упрямом взгляде чувствовалось, что он что-то обдумывал.

Шагнул ближе, сунул руку в карман.

— Держи, — сказал тихо. — Сахаровка. Ты же любишь.

Такие яблоки росли только у них в саду, за высоким забором. А туда ходить посторонним и раньше запрещалось.

— Ты чего? — растерялась я. — Зачем?

— Ну, просто, — он пожал плечами.

— То-о-оля, иди домой, — где-то послышался строгий окрик его мамы. — Бы-ы-ыстро!

— Где Сашка? — тихо спросил Толик. Я кивнула на огород.

Он убежал, но не домой, а к нам в сад. Я смотрела ему вслед, сжимая в ладонях яблоко. Он проворно перепрыгнул низкий забор и весело заговорил с Сашей. Ухватив края мешка с ботвой, они вместе поволокли его в сарай. Там зашаркала сечкарня.

Яблоко грелось в ладони. Оно было большим наливным и даже не червивым. Я очень любила эти яблоки.

«Наверно, Толику попадёт, что к нам пришёл?» — подумалось.

— Катька, беги сюда, — крикнула я в коридор. — Сахаровку будешь?

Катя укусила маленький кусочек и подала обратно.

Я жадно надкусила — и рот залило нежным, сладковатым соком. Кожура была тонкая, почти невесомая, без яблочного хруста. Мякоть оказалась рыхлой, рассыпчатой, будто сахарная вата, только прохладная и сочная. Пальцы сразу стали чуть липкими, и я лизнула их. Затем подала яблоко Кате, и она побежала к Саше — отдать остаток.

***

— Папа, папа! — закричала Катя и бросилась на улицу, когда через несколько дней он возвращался из поездки. Мы никогда раньше так не радовались ему.

— Почему мама не приехала? Она ведь говорила, что только на проверку, — добежав первой, тихо спросила я. Папа был поникший и хмурый. Я взяла его за руку. Она оказалась холодной, словно каменной.

— Потом. Всё расскажу потом, — неохотно ответил он.

Дома он сел на кухне и облокотился на стол. Мы окружили его, а он прятал усталое, осунувшееся лицо. Мне хотелось, чтобы он просто спросил: «Как вы тут? Как справились?» Так всегда говорила мама, даже если мы оставались на один день одни.

Шло время… Во мне росло напряжение, становилось неспокойно. По его состоянию было понятно, что у мамы всё плохо. Саша быстро накормил скотину и опять вернулся.

— Лучше бы он ещё не приезжал. Ведь сейчас стало ещё хуже, — отойдя в сторону, сказал Саша мне тихо, но раздражённо.

Я потянула Катю, чтобы увести, но она подошла к папе и полезла к нему на руки. Он усадил её на колени, обнял и снова закрылся рукой. Маленькой ручонкой Катя гладила его щёки. Хотелось закричать: «Ну хватит. Говори!» — в тот момент для нас его молчание было тяжёлым и мучительным.

Мы с Сашей ушли, следом прибежала Катя. Долго не спали, но обсуждать было нечего. В тот день отец ничего не сказал, просидев так до глубокой ночи.

Никто из нас не обиделся. Папа был неразговорчив — обычный деревенский мужик, который много работал и редко находил слова для нас, детей. Помню его руки — шершавые, твёрдые, будто наждаком потёртые. От глины, от обжига, от той тяжёлой работы на кирпичном заводе. Мама там же работала кладовщиком. Недавно они начали новый дом поднимать — уходили затемно, возвращались уже в сумерках. Папа часто и на вторую смену оставался, мы его почти не видели. Всё ради стройки.

Наутро я вышла из спальни, протирая глаза, и сразу учуяла запах яичницы. Всё, как всегда. Радовало солнце, что заливало кухню. И первое, что удивило — папа у плиты.

«Может, сегодня расскажет?» — я притихла на пороге.

— Мне дали отпуск за свой счет — неделю, — сказал он, не поворачиваясь, услышав скрип двери. Голос его был спокойный, но пустой. — Зови всех, завтракаем.

Я кивнула и пошла будить Катю и Сашу. В тот момент появилась надежда. Я подумала:

«С папой нам будет легче. Он будет готовить, мы распределим дела, и каждый день будем ждать. Мы постараемся привыкнуть ко всему. Мы-то с Сашей уже не маленькие. Даже если нужно будет ждать два месяца. Два месяца — это целая вечность. До сентября. Ведь первый звонок у Кати! Да. Это шестьдесят долгих вечеров. Но мы справимся. Мы должны…»

— Вставайте, папа завтрак приготовил, — сказала я, толкая Катю.

Катя тут же вскочила и побежала, а с кровати свалилась её кукла. Я подняла и положила обратно. Саша потянулся, зевнул и медленно поплёлся. Это удивило. Раньше, когда была мама, он спал очень долго, и разбудить его не могли до обеда.

На кухне папа уже расставлял тарелки. Яичница выглядела аппетитно, с золотистой корочкой, пахло жареным салом, но она была не похожа на мамину.

— Садитесь, — строго сказал папа. В отличие от мамы, он даже не велел нам умыться. Я замерла у стола.

— Катька, руки мыть будешь? — спросила я и по привычке потянулась к умывальнику.

Катя подошла, постояла, но мыться не стала. Я подвела её и полила воду на руки. Она не вырывалась, как бывало раньше. Саша посидел немного, потом всё-таки сходил умылся.

Всё будто по-прежнему. Только не так. Холодно… И пусто… Только на мамино место никто не сел, и от этого внутри что-то ныло. Словно тянуло и сжимало. Что-то скрипучее. Оно медленно просыпалось, росло, хотело заполнить собой всё свободное светлое место в теле. Оно ещё было маленьким и бессильным, но уже пугало.

— Пап, а что будем делать? Когда поедем к маме? — спросила Катя, ковыряя еду вилкой. Я чувствовала, что и Катю что-то мучило. Она ёрзала и никак не могла усидеть на месте.