Прости меня, доченька

– Ты что делаешь?

– Вышиваю! – я радостно срываюсь с места, чтобы показать рукоделие. – Посмотрите. Вам нравится?

– Не смей сегодня шить! Большой праздник! – закричала она и оттолкнула меня.

Она всегда казалась молчаливой и злой. В тот день я еще больше в этом убедилась. Мне стало обидно, захотелось сказать, что она плохая.

– А что вы мне сделаете? Я хочу и буду шить, – ответила я, начиная злиться.

– Не смей! Сегодня нельзя. Бог накажет! – кричала она.

– Бог? Нет никакого Бога. Нам в школе все рассказали, – наступала я с ухмылкой.

– Не сме-е-ей так говорить! – ее лицо налилось кровью, руки затряслись.

– А что он мне сделает? – злобно оскалилась я.

Из сумки она швырнула мне в лицо охапку изношенной детской одежды, которую забирала, чтобы пришить заплатки.

– Вот ваше дранье! Не-е-ехристи! – закричала она и быстро пошла к выходу.

Хлопок двери прозвучал как взрыв. Как удар молнии, он прошел сквозь меня и оставил под ногами выжженную яму. Я схватилась за голову и оглянулась на раскиданное тряпье. По телу долго шел гул. Меня трясло – то ли от испуга, то ли от злости.

Сейчас я была в темноте, словно в той яме, на пепелище. Вокруг, на многие километры, никого. Чувствую запах гари. От холода по ногам и спине бежит дрожь, тело выкручивает болью. Все, что я могу – молиться. Я молюсь.

– Боженька, пожалуйста, верни маму! Боженька, если ты есть… Если ты только есть… Если ты есть… Пусть она вернется! Пожалуйста… – я, сидя на печке, то умолкала, то плакала. Всю ночь. До рассвета.

Когда в окна начал пробиваться серый утренний свет, я вдруг поняла, что больше не могу говорить. Я устала. На мне лежала Василиса и переминала лапками мой живот. Я смотрела на неё и думала: ей всё равно, есть у нас мама или нет. А может, ей жалко меня, но она ничего не может сказать? Я долго обнимала и прижимала ее к себе, чтобы успокоится и уснуть.

Так моя жизнь перевернулась. Что-то главное сломалось, остановилось. Мне казалось, с меня содрали кожу, и холод, и боль, и одиночество подступают со всех сторон. Что будет дальше?

В то время онкологическое заболевание в моей далекой белорусской деревне имело только одно название – рак. Это был третий случай на весь наш большой поселок. Первые два уже давно унесли жизни женщин. Но тогда я не знала, что эта болезнь сродни катастрофе. Катастрофа только надвигалась. Она вырвет меня из потока повседневности, швырнет за невидимую дверь, где смерть будет смотреть мне в глаза. Тогда я пойму, что та прошлая жизнь со всеми ее мелочами и недостатками – и есть счастье. Та обыденность, которую я принимала как должное, окажется бесценным даром. Тогда я ничего этого не знала. Я просто ждала маму.

Соседи обходили наш дом стороной. Ребята, которые всегда собирались у нашего двора по вечерам, теперь резвились на другой улице. Мы с братом не понимали, почему. А когда через неделю в наш дом пришли люди в белых халатах и попросили выйти для дезинфекции «от рака», то и папины родственники исчезли надолго.

– Папа, папа! – закричала Катя и бросилась ему навстречу, когда через пару дней он вернулся. Мы никогда раньше так не радовались ему.

– Почему мама не приехала? – добежав первой, тихо спросила я. Папа был поникший и хмурый. Он молчал. Я взяла его за руку. Она была холодной, словно каменной.

Дома он сел за стол на кухне и облокотился. Мы окружили его, а он прятал усталое, осунувшееся лицо. Шло время. Я потянула Катю, чтобы увести, но она подошла к папе и полезла к нему на руки. Он усадил ее на колени, обнял и снова закрылся рукой. Мы с Сашей ушли и, уткнувшись в подушки, долго не спали. В тот день папа ничего не сказал, просидев так до глубокой ночи.

Никто из нас не обиделся. Неразговорчивый, простой деревенский мужчина, он всегда много работал. Его грубые, сильные руки были шершавыми и колючими от того, что занимался формовкой глины, обжигом и выгрузкой кирпичей на кирпичном заводе, а мама там же работала кладовщиком. Родители недавно начали строить новый дом. Им приходилось рано утром уходить и поздно возвращаться. Папу мы почти не видели, он часто оставался на две смены. Так они копили деньги на строительство.

На следующий день я вышла из спальни, протирая глаза, и сразу почувствовала запах жареной яичницы. Ярко светило солнце, заливая светом кухню. Папа стоял у плиты.

– Мне дали неделю отпуска, – сказал он, не оборачиваясь. Голос звучал спокойно, но в нем была тяжесть. – Зови всех. Будем завтракать.

Я кивнула и пошла к Кате и Саше. В тот момент появилась надежда, что с папой нам будет легче. Мы постараемся привыкнуть ко всему и дождаться маму.

– Вставайте, папа завтрак приготовил, – сказала я, толкая Катю.

Катя тут же вскочила и побежала. Саша потянулся, зевнул и медленно поплелся за нами – хотя когда была мама, он спал очень долго.

На кухне папа уже расставлял тарелки. Яичница выглядела аппетитно, с золотистой корочкой, пахло жареным салом, но она была не похожа на мамину.

– Садитесь, – строго сказал папа.

Всё было как обычно, только мамино место пустовало, и от этого что-то ныло в груди.

– Пап, а что будем делать? Когда поедем к маме? – спросила Катя, ковыряя яичницу вилкой.

Он задумался.

– Может… Поедем, конечно, поедем! – опустив глаза, он глубоко вздохнул и добавил: – Мама пока останется там.

– Когда она вернется? – снова тихо спросила Катя, и слезы закапали в ее тарелку. У меня в горле застрял комок, было тяжело глотать и хотелось убежать из-за стола, но я не могла – нельзя расстраивать всех.

Мы молча доели завтрак. В воздухе повисло что-то невысказанное. Я понимала, что плакать при Кате нельзя. Может, это было всё, что мы могли сделать друг для друга тогда.

Домашнее хозяйство было большим, у каждого прибавилось обязанностей. Благодаря этому дни не казались длинными. Мы с Сашей больше не ругались. Лишь изредка, когда он видел слезы в моих глазах, строго приказывал успокоиться. У меня не получалось. В ответ он бросал работу и убегал. Я догадывалась, что он тоже плачет. Катя везде ходила за мной и играла с куклой, которую купила мама перед отъездом. Так когда-то она ходила за мамой. Я знала, что мне нужно вести себя, как мама. Это было нетрудно – я с детства с ней нянчилась.

– На завтра заказал переговоры. Я договорился: в конторе нам разрешат позвонить. В пять часов вечера, – через пару недель сказал папа, и мы больше суток с волнением ждали эту минуту.

– Мама, мама, я хочу к тебе! – первой дали трубку Кате. Она кричала и плакала, не слушая, что говорит мама. Она истерила: – Мама, ты меня слышишь? Я хочу к тебе! Хочу к тебе!

– Дай мне трубку, – папа решительно протянул руку, но Катя бросилась убегать. Телефонный аппарат грохнулся на землю и почти рассыпался.

– Как обследование? – успел спросить папа, собирая отвалившиеся части. Катя кричала, требуя вернуть телефон. Мы с Сашей пытались ее успокоить, но безуспешно. Она плакала и отказывалась от моих объятий.

– Время вышло, – громко сказал папа и вышел из здания. Саша пошел следом, а я осталась ждать, пока Катя поднимется с пола. Это был единственный раз, когда мы звонили. Мы долго потом не разговаривали друг с другом. Видимо, поэтому папа больше никогда не заказывал переговоры.

Спустя месяц папа поехал в больницу и взял с собой Катю. Через два дня мы побежали встречать их на остановку. Надеялись, что с ними вернется мама, но…

– После этой операции ее не отпустили. Будет еще облучение и курс химиотерапии, – сухо сказал папа, выйдя из автобуса. В его голосе не было эмоций, но я видела, как напряглись скулы, как он сжал кулаки и спрятал их в карманы. И глаза… Он не смотрел на нас. А так хотелось, чтобы заглянул нам в глаза и сказал, что мы справимся, что все будет хорошо. Но он развернулся и пошел домой.

– Мама сказала, чтобы я слушалась тебя, – Катя бросилась ко мне и горько разрыдалась. Ее худенькие плечики содрогались под моими руками, слезы просачивались сквозь ткань майки.

С того дня она, как маленький воробушек, еще сильнее прижималась ко мне, словно пряталась от нависшей опасности. Катя следовала за мной по пятам. Садилась близко, я чувствовала тепло ее тела. Когда я читала, она притулялась рядом, как когда-то к маме. Долго сидела так, просто глядя на буквы, которые она еще не умела читать. Ночами переползала ко мне на диван. Я гладила ее по волосам, шептала бессмысленные утешения.

Папа за это время осунулся, похудел и стал очень задумчивым. С нами не разговаривал, а когда приходила бабушка, его мама, срывался на крик, злился и уходил из дома. Мы не понимали, что происходит. Только после таких вспышек он возвращался под утро пьяным.

Началась уборка урожая. Бабушка, всегда строгая и требовательная, не позволяла нам расслабиться ни на минуту. Тяжелый труд изматывал.

– Катя, не отвлекайся! – прикрикнула бабушка, когда та замешкалась, разглядывая бабочку.

– Бабушка, я почти всё сделала! – возразила Катя. Ей нужно было выкопать один рядок картошки, а нам с Сашей – по три.

– Почти – не всё, – отрезала бабушка. – Давай, двигайся, солнце садится.

Я копала рядом, стараясь не отставать. Руки ныли, спина горела, но бабушкин взгляд заставлял работать быстрее.

– Саша, ты там уснул? – подгоняла она брата.

– Нет, просто устал, – бурчал он.

– Устал? – она строго поднимала бровь. – А ты думаешь, кто это сделает?

Когда картошку выкопали, началась подготовка овощей для засолки. Их было очень много.

– Чистите аккуратно, не портите. Саша, носи это в бочки, – наставляла она.

– Бабушка, а можно я фасоль сорву? – спросила Катя, надеясь на передышку.

– Фасоль подождет. Сначала огурцы, – ответила бабушка.

Каждый день был расписан до минуты: утром – огород, днем – заготовки, вечером – домашние дела.

– А варенье будем варить? – как-то спросила Катя.

– Завтра, – ответила бабушка. – Сегодня еще свеклу и морковь нужно выбрать.

– Опять!? – прошептал Саша, но бабушка услышала.

– Пока урожай не соберете, гулять не будете, – раздраженно проворчала она. – Я не буду вам помогать, если работу бросите. Я вам не мама. Это она вас разбаловала.

Мы переглянулись. Измученные, мы равнодушно делали всё, что скажет бабушка. Маме мы тоже помогали, но она всегда жалела нас и не заставляла делать то, что не по силам.

Конец августа. Пришло время покупать школьную форму. Папа и бабушка этим не занимались. Я должна была справиться сама. Помню этот день как вчера. Я взяла сестру за руку и повела в магазин. Люди, глядя на нас, отходили подальше. Я привыкла к этому и научилась держаться отстраненно. Я знала: они боятся заразиться. В то время считали, что рак передается как простуда.

– Саша, посмотри, какая она красивая. Маме тоже понравится. Только воротнички пришить осталось, – прошептала я брату, когда Катя всё примерила дома. Мы сидели с ним на диване, а она, счастливая, кружилась, чтобы платье поднималось грибочком. – Вот бы мама сейчас приехала…

Она кружилась и кружилась и, казалось, забыла, что мамы нет. Я радовалась за нее. Хотелось, чтобы хоть кто-то из нас был счастлив. В тот момент Катя радовалась нарядам, а мы с Сашей – за нее.

Денег хватило только на Катины покупки, но зато она была полностью готова к школе. Мы с Сашей решили, что наша одежда с прошлого года еще сгодится. Вот только зимняя обувь оказалась мне мала, но я была уверена, что мама скоро приедет и купит новую. Я даже представить не могла, как долго мне придется ждать. И что их отсутствие станет поводом для серьезной опасности.

Папиной зарплаты хватало только на хлеб и корм для скота, который нужно было закупать впрок. Приходилось рассчитывать только на то, что выросло на огороде, да на сало, молоко и яйца от своих кур. В то время так жили все в деревне.

Жаркое лето заканчивалось. Все чаще я отправляла Катю на улицу одну, когда у нашего дома появлялись дети. Самой не оставалось времени, чтобы порадоваться озорным играм.

– До-о-ождь! – послышался визгливый крик девочек, и я, бросив мытье полов, припала к окну.

Дождь пошел неожиданно. Все радовались, прыгали и смеялись, подставляя руки и лицо.

«Беги под дождь! Волосы будут расти быстро», – пролетел в голове мамин голос. Она всегда так говорила. И раньше я, сломя голову, неслась на улицу, танцевала под теплыми струями, ловила капли ртом и чувствовала себя счастливой.

Эта мысль толкнула меня бросить тряпку в ведро и выйти к детям.

Дождинки искрились в солнечных лучах и стремительно проникали в волосы, в одежду, стекали по коже. Дождь был теплым. Но он не радовал, как раньше. Мне не хотелось бегать и танцевать. Я прислонилась к калитке и наблюдала за сестрой. Она смеялась, кружилась, запрокинув голову, а я смотрела на нее.

Катя ловила капли ладошками, а я чувствовала, как дождь стекает по моему лицу, смешиваясь с чем-то, чего я не позволяла себе показать. Где-то глубоко внутри тоска по маме запрещала радоваться.

Дождь кончился так же внезапно, как начался. Дети убежали, Катя вприпрыжку понеслась за ними, а я осталась стоять у калитки. Войдя в дом, я не узнала себя в зеркале. Мокрые волосы прилипли к щекам, и из-за этого лицо казалось худым, осунувшимся. Старше. На год старше. А может и на больше…

Первое сентября. Теплый солнечный день. Я веду сестру в школу. Она в белом переднике, белых воротничках, белых колготках и черных туфельках, с большими белыми бантами. В руках – букет георгин. Брат давно убежал вперед. Я чувствую себя не ученицей пятого класса, а мамой – строгой и заботливой.

– Ну что ты вцепилась? Не бойся! Я же тоже буду в школе, – я держала сестру за руку, но даже если бы захотела отпустить, не получилось бы. Ее потная ладошка, казалось, приросла ко мне. Я посматривала на ее бледное, скорее всего от страха, лицо. Огромные глаза то впивались вдаль, то судорожно искали что-то по сторонам. По улице шло много нарядных школьников. Почти все с мамами.

Самая маленькая по росту в своем классе, я вдруг стала большой и взрослой. В этот день мое детство исчезло, растворилось. Я больше не была ребенком. Одна часть меня была занята чувством огромной ответственности, собранности, стремления выжить и дождаться маму. Она вытесняла вторую, которая плакала, теряя опору и защиту, ведь она еще хотела быть маленькой.

– Я никогда, никогда-а-а, никогда-а-а-а не заплачу, – прошептала я яростно, когда перед входом в школу увидела слезы на щеках сестры. Они сдавили мое тело, и оно заболело, словно хотело взорваться от жалости. Опустившись на колени, я прижала ее к себе. Она плакала беззвучно. Мимо бежала толпа детей и взрослых, спешили, чтобы не опоздать.

– Катька, нам надо идти, – сказала я ей на ушко. Она закивала. – Все будет хорошо! Я тебе обещаю. Я всегда буду рядом.

Мы смогли встать и идти, когда прозвенел звонок о начале линейки, а вокруг нас было пусто. Те несколько десятков шагов мне показались длинной тропой через пустыню: я одна среди барханов, под палящим солнцем и с сильным встречным ветром. Веду по пескам свою сестру. Мы должны прийти к людям, чтобы выжить.

Школа выстроилась на линейке. Я подвела Катю к первоклашкам и передала ее руку первой учительнице. Та улыбнулась, присела на корточки, что-то тихо сказала, и Катя перестала хмуриться, а ее пальчики крепко обхватили ладонь новой наставницы. Я сделала шаг назад.

– Значит, мама не приехала? – тихо спросила учительница, склонившись ко мне. Я покачала головой.

Она осторожно прижала сестру к себе, но та ухватила меня за руку:

– Не уходи!

– Хорошо, – прошептала я и кивнула в сторону людей, стоявших позади будущих учеников. – Я буду близко, я буду там.

Устроившись в шеренге взрослых женщин, я не отводила глаз от Кати. Она успокоилась.

– Боже, как же им теперь жить? Они же маленькие еще, – кто-то зашептался и всхлипнул, но я не оборачивалась. Я не разбирала слов, да и не хотела. Важно было другое: они говорили про нас. Про Катю и про меня. Мы стали теми, про кого шепчутся. Знала, что могу заплакать, но жалеть себя нельзя, моих слез никто не должен видеть. И только когда первоклашек пригласили выйти в центр линейки, я шмыгнула к своим. Там меня ждала моя подружка Валя. Она потеснила стоявших рядом. Мы крепко обнялись, и я почувствовала, как мне этого не хватало. Кто-то отдернул подружку. Это была ее мама. Она что-то долго и строго говорила ей в сторонке. Валя вернулась расстроенной, но незаметно протянула руку, и мы сцепились мизинчиками.

– Почему мама ругалась? – тихо спросила я.

Валя на секунду задумалась, а потом выпалила:

– У нас новый директор. Посмотри. Очень строгий… На нас смотрит.

За столом с красной бархатной скатертью стоял высокий хмурый мужчина и из-под лба смотрел в нашу сторону. Я крепко сжала руку подружки. Мы обе улыбнулись…

Школьные будни с того дня станут для меня спасением. Каждое утро я буду торопиться на уроки, убегая от чего-то, что, казалось, оставалось дома. Шумные коридоры, смех одноклассников, звонки – всё это станет броней, защищающей от жгучей тоски по маме. Но даже там, среди шума, я буду чувствовать пустоту и холод от ее отсутствия.

– Читай, быстрее открывай и читай! – ворвалась в комнату Катя, запыхавшись. Она вцепилась Саше в рубашку. – Ну не тяни! Что мама пишет?

Саша осторожно открыл конверт. Пальцы слегка дрожали, пока он вынимал сложенный листок. Мы все замерли, боясь спугнуть. Редкие мамины весточки мы всегда встречали с огромной радостью, по несколько раз перечитывали и каждый раз после них плакали.

«Детки мои хорошие…

Рука плохо слушается, пишу медленно и неровно. Не пугайтесь.

Вторая операция позади. Было тяжелее, чем в первый раз, но я справлюсь. Я очень хочу к вам, поэтому буду делать всё, что скажут врачи.

Саша, ты у меня мужчина. Смотри за сестрами. Чтобы Катя тепло одевалась – на улице холодно. Чтобы суп ели, а не одни пряники.

Катенька, маленькая моя, не плачь. Я вернусь. Я тебя во сне вижу – бежишь босиком по лужам, сандалик потеряла. Я тебе новые куплю. И куклу новую куплю.

Как там папа? Помогайте ему. Вы же уже большие.

Держитесь. Я вас очень люблю. Очень скучаю.

Пишите мне обо всем.

Мама.»

– Опять? – крикнула Катя, ее голос сорвался. – Почему ее домой не отпускают? Почему? Она там так долго!

– Мама объясняет же. Не кричи, – тихо сказал Саша, глядя на строки. – Но я…