Прости меня, доченька

Анна Залманова

Прости меня, доченька

«Ибо Я знаю намерения, какие имею о вас, намерения во благо, а не во зло»

(Иеремия 29:11)

Я не помню, когда впервые почувствовала себя чужой в собственной семье. Но знаю, какое это чувство. Это когда борешься за единственное: чтобы мама тебя любила. Пытаешься понять, почему не складывается? А потом приходит беда. И всё переворачивает. Без спроса. Достаёт на свет то, что пряталось внутри. И ставит перед выбором: сдаться или выстоять.

Глава 1. Бессонные ночи

Весна. Мне одиннадцать.

В ту ночь я проснулась от крика…

— Ма-а-а-а-ма! Помо-о-оги-и-и! — закричала мама сквозь сон.

Когда я открыла глаза и села в кровати, её уже не было.

— Мам, что случилось? — в густом полумраке я осторожно пошла на кухню, и холод досок заставил быстро проснуться. Он ледяными осколками впивался в босые ноги. Я поёжилась — ночная рубашка почти ничего не грела. Мама стояла у окна и всматривалась куда-то в ночь.

Я подошла ближе и взглянула за стекло. Там было темно, как перед грозой. Лишь редкие зарницы где-то далеко вспыхивали в чёрном небе, будто резали его рваными молниями. Старая яблоня у дома тянулась к окну веточками, едва различимыми в темноте. Наверное, ей тоже было холодно и страшно. Еле слышно пахло едой, оставшейся на столе после ужина. Этот запах смешивался с давящей ночной тишиной, в которую не просачивался даже шорох.

Вдруг, где-то вдалеке, словно тяжёлый вздох, пронёсся раскат грома. Яблоня вздрогнула, а веточки заскреблись о стекло. Я прижалась к маме и, взяв её за холодную, безвольную руку, потянула в свою спальню. Глядя в никуда, она присела на кровать, но не легла.

— Мамочка, почему ты кричала? — шепнула я, вцепившись в неё обеими ладонями и тихонько тряся, пытаясь разбудить. — Мама, ты меня слышишь? Мама… ма-а-ам…

Вокруг спала тишина. В ней не слышно было маминого дыхания. От того, что я была в полусне, или, может, от кошмарного напряжения, вокруг стали мерещиться живые тени. Они ползли по стенам, сгущались в углах. Я старалась не всматриваться — боялась, что оттуда кто-то выйдет. Сильнее прижималась к маме.

Она молчала. Я гладила её холодные пальцы, заглядывала в лицо — но мысли её были где-то далеко. Мне хотелось спать, и я чувствовала, что сейчас зареву. Но я ждала.

«Почему она звала маму, ведь её мамы давно нет? Она сама рассказывала, что осталась сиротой ещё в детстве. А может, мама привидение увидела? В углу.»

От этой мысли я зажмурилась, но понимала, что тени не исчезли — они остались где-то там, за веками, и стали ещё назойливее. В ушах зашумело, будто кто-то говорил на непонятном языке. Я сильнее сжала мамину руку.

— Мам, ну проснись, — прошептала я и испугалась своего голоса — он был чужим, скрипучим.

Она не отвечала, но порывалась встать. Я удерживала её. Так сидели долго, словно время спеленало нас… Только когда в окна пробились первые лучи — серые, холодные, но всё же свет, она прилегла. И вдруг её рука ожила — притянула меня к себе. Я обрадовалась. Значит, проснулась. По стеклу забарабанил дождь. Боясь пошевелиться, я прижалась к маме и наконец уснула на краешке кровати.

Утром я открыла глаза и не сразу поняла, где нахожусь. Тело было ватным, веки слипались. Тяжесть в голове просила не просыпаться. Левая рука затекла — я с трудом повернулась на спину. Рядом, на подушке, пустая вмятина ещё хранила тепло. Дождь за окном тихо шуршал, будто устал… Я вспомнила ночь.

На цыпочках подошла к кухне и приоткрыла дверь. Доносился приглушённый разговор. Мама говорила тихо, почти шёпотом, а папин голос звучал уверенно и бойко — будто хотел поменять мамино настроение.

— Мне приснился страшный сон… Я дома, иду по тропинке, и вдруг земля под ногами рассыпается — я проваливаюсь в пропасть, — мамин голос дрожал, она говорила медленно, будто заново переживала. — Падаю очень долго, вокруг тьма. В этот момент увидела… маму. Она стояла высоко, в небе, тянула ко мне руки. Я подалась к ней, но стала лететь вниз ещё быстрее. Испугалась так, что закричала и проснулась.

Мама замолчала, сделала глоток чая и посмотрела в окно. Дождь поливал стекла, как из лейки.

— Хм. А я не слышал. Почему ты меня не разбудила? — сказал папа напористо. — Подумаешь, сон. Чего расстраиваться? Проснулась — и забудь!

— В том-то и дело, я не помню, что было потом. Помню только, как пошла на кухню за водой. А дальше — провал... Проснулась утром в Аниной кровати, а рядом спала Аня, на самом краешке… Как я её не сбросила? — ответила мама.

Так начались мамины бессонные ночи.

Глава 2. Два сапога — пара

Мама, раньше здоровая и красивая, теперь выглядела задумчивой и равнодушной. Она сильно похудела, одежда висела на ней, как чужая. Меня пугали её круги под глазами, запавшие щёки и бледное лицо. Она часто обнимала мою младшую сестру Катю и, отворачиваясь, тихонько плакала. Иногда я думала: может, это папа её обидел? Но он уже давно приходил трезвым и не скандалил.

Теперь я понимаю, что всё началось ещё раньше. Пять лет назад, когда отец решил нас оставить. Мама тогда причитала так, будто кто-то умер. Её слёзы заставляли плакать нас всех. То время врезалось в память навсегда: крики, ругань, плач, всхлипы, стоны. Мне хотелось кричать им «прекрати-и-ите», но я закрывала уши и убегала. А потом — тишина и тяжёлое молчание. В нём я проваливалась в пустоту — в забытьё, словно в огромный колодец. И это было не легче, чем их перепалка.

А Катя… Она была слишком маленькой. Она просто ревела, топая следом за мамой. А я понимала. И от этого понимания хотелось куда-нибудь спрятаться. Но я обнимала маму за плечи, гладила её спутанные волосы и шептала:

— Мы будем жить без него, мама. Он нам не нужен. Мы же любим тебя...

Мне не было страшно. Было пусто и холодно. И я не понимала, как это — чтобы папа разлюбил маму. Её нельзя разлюбить. Ведь она самая красивая из всех мам на свете. А он… Я не знала, как это — жить без него, но в тот момент отец для меня стал предателем. Мой старший брат Саша психовал и не разговаривал с ним, когда тот изредка заходил; Катя не слазила с маминых рук, а меня злил запах его табака и шарканье сапог. И уже не хотелось, чтобы он подкидывал меня до потолка, как раньше.

А потом заболела Катя… Сначала кашель, потом температура, которая не сбивалась, а затем — больница. Мама исчезла вместе с ней на долгий месяц, и дом опустел… Отец вернулся — не потому, что нас любил, а потому что некому было смотреть за нами. Я видела — он ходил по дому призраком, избегал взглядов и готовил безвкусную еду. И постоянно был чем-то недоволен.

Я немногое помню из того времени. В памяти осталось только, как мы с Сашей прижимались друг к другу на диване по вечерам перед телевизором. Смотрели и молчали — обсуждать было нечего и не с кем. Без мамы даже «Спокойной ночи, малыши» нас не радовала.

Когда мама вернулась с поправившейся Катей, все сделали вид, что семья снова склеилась. Никто не хотел вспоминать то время, что было перед болезнью. Я ещё долго настороженно присматривалась к маме. Она успокаивалась, но не становилась такой, как раньше: весёлой, беззаботной и общительной.

Сейчас всё повторялось, только наоборот. Мама больше не рыдала в голос — она прятала слёзы, как тайну. Утирала украдкой, когда думала, что никто не видит. Но я замечала красные глаза по утрам, видела, как дрожат её руки, когда она наливает нам молоко или ставит тарелки. Как замирает и о чём-то думает.

А ещё хуже было то, как она нас сторонилась: не обнимала, не спрашивала про школу, не интересовалась проблемами. Будто мы с Сашей стали ей чужими. Словно наше присутствие причиняло боль. От этого не хотелось тревожить её. Я просто ждала… Ждала, что всё наладится, как тогда, после Катиной болезни.

Зато с папой она шепталась. По вечерам, когда родители думали, что мы спим, с кухни доносились их приглушённые голоса. Я прислушивалась, пытаясь разобрать слова, но слышны были только интонации — усталые, безнадёжные, полные какой-то печали. Во мне росло беспокойство, ведь мама плакала.

Так продолжалось больше месяца.

Кате недавно исполнилось семь. Она росла слабой и болезненной. С рождения мама не спускала её с рук, а после той больницы панически боялась любой простуды. Мы же с Сашей были крепкими и самостоятельными. Из-за упрямых характеров часто ссорились и ни в чём друг другу не уступали. Мама нагружала нас домашней работой, но это не мешало нам находить повод для драк. Бывало, мама крикнет:

— Саша, принеси ведро с водой от колодца!

А он мне, даже не оборачиваясь:

— А чего я? Пусть она сходит!

— Я посуду буду мыть, — кричу в ответ и уже злюсь — ведь он подходит, чтобы толкнуть.

Я хватаю половник. Дерёмся. Я цепляюсь за его рукав, он толкает меня в плечо, я целюсь ему в лоб, он пинает ногой. Мутузим друг друга. Падают табуретки и посуда, пока мама не рявкнет:

— Хва-а-атит!

Мама всегда говорила, что мы с ним — «два сапога пара». Оба задиристые, оба настырные, оба в неё характером. Но при этом Саша был моим заступником. С детского сада. Никто не обижал меня — Сашу боялись. Если кто косо посмотрит, обидит или попробует отобрать что-то — он сжимал кулачищи и смотрел так, что тот сразу уходил. Саша часто дрался с мальчиками, но никому не жаловался, даже когда ему было очень больно.

Шли дни, я стала забывать ту ночь. Изредка внутри что-то будило тревогу.

Однажды, в воскресенье, мы с Сашей резвились на улице с друзьями. На всю деревню заливалась гармонь, голосили женщины — мама, папа и Катя ушли на свадьбу, через три хаты от нас. Я видела, как они одевались: мама — в нарядном платье, папа — в костюме. Катю они брали за ручки и уходили. Она гордо топала, покручивалась пышной юбкой и даже не оборачивалась на меня. Мы с братом должны были оставаться дома. Так мама поступала всегда: на гулянки брала только Катю. Нам с Сашей тоже хотелось, но это было табу.

У нас в деревне гулять умели — шумно, широко, до утра. Двое, а то и трое суток. Угощение готовить помогали родственники и соседи, а огромные столы накрывали в саду. Собиралось полсела.

Свадьба была в разгаре, и часть гостей высыпала за ворота, на дорогу. Кто-то плясал, кто-то обнимался, кто-то ссорился и лез в драку.

Девочки из нашей компании умчались поближе понаблюдать, а мальчишки бросили конные скачки и развернулись к Саше. Вскоре под его руководством спрятались в кустах сирени. Что-то обсудив, понеслись в палисадник и все шестеро начали взбираться на нашу берёзу. Заметив это, я побежала к ним.

— А ну, уйди-и-и-и! Слазь! — приказал Саша, увидев меня на нижней ветке.

— И не поду-у-умаю! — крикнула я в ответ, но поняла: он настроен воинственно, и добром это не кончится.

Я всегда играла с мальчишками — на нашей улице их было в три раза больше, чем девчонок. Их забавы куда интереснее: перепрыгивать лужи, делать сальто через кучу песка, лазать по заборам, сражаться на палках, которые могли стать и лошадьми, и винтовками, и мечами. С девчонками скучно. Они сидели на лавочке, надевали куклам распашонки и заворачивали их в пелёнки. Это была не настоящая жизнь. Да и пелёнок я настиралась, когда Катя была маленькая.

С девочками я развлекалась только в одном случае — когда приходила моя подружка Валя, и мы устраивали концерты. Я ставила лопату как микрофон перед лавочкой, где сидели все девочки. Надевала мамино шифоновое платье, на плечи накидывала её большой красивый платок, на ноги — её босоножки на каблуках — и пела песни Людмилы Зыкиной. Валя была ведущей. Вот это была игра! Мне громко хлопали и дарили букеты цветов. Из палисадника.

В тот день на берёзу ребята забрались впервые. Я не собиралась отставать. А ещё хотелось заглянуть во двор невесты — мальчишки тоже ради этого туда карабкались.

Брат часто злился, если видел, что я бегу за ними, но Толик, наш сосед, был на моей стороне. И хотя он дружил с Сашей, мне помогал во всём. Мы первыми исследовали заброшенные сараи, рыли тайные ходы, делали шалаши и даже придумали секретный язык. Брат ворчал, но, кажется, гордился, что я не сдаюсь. А Толик стал моим союзником в мире, где я, единственная девчонка, была своей.

В тот раз Толик не пришёл, помочь было некому, и Саша решительно преградил путь на дерево.

— Сейчас сле-е-е-езу… Прибью. Лучше по-хорошему спрыгивай, — он осторожно спускался ко мне. — Сюда только пацаны! Девчонкам нельзя, поняла?

Ветер наверху оказался сильнее — трепал волосы, задувал под лёгкую кофту. Ветка под ногами пружинила, и я старалась не смотреть вниз, на острые колья старого штакетника.

— И что? Не прибьешь. Мама домой сейчас вернется. Я все-е-е-е расскажу.

— Что ты расскажешь? Может, о том, что за мной увязалась?

— Знаю, что... — я усиленно думала, как же с ним договориться. Но…

Мне понравилось рассматривать местность. Отсюда наша улица выглядела извилистой, а заборы — неровными старыми зубами. Можно было заглянуть почти во все дворы, если бы подняться повыше. Оттуда видно свадьбу. А внизу текла привычная жизнь: кто-то поливал цветы, а кто-то вытряхивал коврики; в соседнем дворе рвалась с цепи и лаяла собака. Я чувствовала себя настоящим шпионом. Даже наша кошка выглядела серым пятном, лениво растянувшимся на заборе.

Там всё просто и понятно. А здесь, наверху, я приготовилась драться, чтобы взобраться выше и увидеть маму и Катю. Там играла гармонь! Зычно выкрикивали женщины и приплясывала толпа.

«Эх, быстрее бы вырасти! Тогда смогу петь, как они», — думала я.

Взглянув под ноги, почувствовала, как тело задрожало. Крепче вцепилась в ветку руками и передвинулась поближе к стволу. У калитки мелькнули мама и Катя. Они входили во двор... Сердце ёкнуло.

«Ну всё, приплыли», — выдохнула: они нас не заметили. «Пережду, пока войдут в дом. И ещё посижу хоть просто так».

Когда они скрылись в доме, Саша снова толкнул меня в бок. Я вскипела от ярости. Схватив его за штанину, я задрожала уже не от страха, а от бешенства.

— Сейчас упаду! Не толкайся! Отстань! Маме расскажу!

— Сказал, слазь! Выше не пущу! — крикнул он. — Слазь, а то свалишься. Не слезешь… Отлуплю!

Он злился, сжимая зубы. Но я злилась ещё больше. На то, что смеет мной командовать, на собственную беспомощность, на то, что приходится драться за каждый сантиметр этой ветки. Он бил меня по рукам, я перехватывала в другом месте. В какой-то момент чуть не сорвалась и уже была готова зареветь:

— Ладно, не толкайся. Сле-е-езу, — завопила я.

Ветка скрипнула. Я посмотрела вниз и представила, как ступаю на штакетник. Но… жерди были гнилыми.

Саша успокоился. Я мешкала.

— Ну чего застыла? Слазь, говорю!

— Забор сломается, и я провалюсь в крапиву, — заныла я.

— Прыгай! — он опять потянулся, чтобы толкнуть.

— Не-е-ет. Если прогонишь, я маме расскажу, что ты в школе доски оторвал в девочкином туалете, — закричала я, вспомнив этот недавний случай.

— Что-о-о? Это не я, — возмутился брат.

— Ты-ы-ы. Я знаю.

— Не я-а-а, — кричал он.

— А чего тебя классная к директору водила?

— Это не я-а-а.

Изо всех сил он толкнул ветку, за которую я держалась. Я ухватилась крепче. Потом решил дотянуться до меня ногой, но его рука соскользнула, словно кто-то её отдернул.

На одно мгновение наши глаза встретились. В его взгляде больше не было злости — только страх. Время замедлилось. Я увидела панику в его движениях. Он повис на суку, зацепившись рубашкой, и я почувствовала странную, почти издевательскую радость.

Ткань недовольно затрещала. Саша р-р-рухнул. Глухой удар о хворост, треск ломающихся веток — и тишина. Вся моя злость и торжество испарились, уступив место холодному ужасу. Он лежал неподвижно, небрежно раскинув руки… Я не могла понять — дышит ли?

— Сашка, ты живой? — прошептала я.

Дерево будто ожило. Оказывается, мальчишки сидели выше и наблюдали за нами.

— Ата-а-ас! Саня сорвался! — Они ломанулись вниз.

Я соскочила на землю. Саша лежал на спине, глаза закрыты. Пробраться к нему мешала куча веток.

— Я маму позову! Сашка, не умирай! — ошарашенно выдохнула я.

— Тебе-е-е коне-е-ец! — прошептал Саша еле слышно, застонал и начал подниматься. Мальчишки ему помогали. Мне нужно было бежать.

В дом я ворвалась первой. Лёгкие горели, в горле стоял привкус липкой слюны. Ноги жгло от крапивы. Но это всё только отвлекало от разодранных в кровь коленок. Возле мамы я на секунду почувствовала безопасность — но за мной влетел брат.

Он остановился у порога, как зверь, оценивающий территорию. Весь красный от злости, он не замечал, что из ссадин на ногах и руках сочится кровь. Рубашка висела лохмотьями, открывая исцарапанное тело. Но страшнее всего были его кулаки — белые от напряжения. Я знала: он очень хочет меня ударить.

Его огромные карие глаза… Этот взгляд… Господи, этот взгляд! В нём клокотала жажда мести, он прожигал меня насквозь. От такого взгляда хотелось исчезнуть. Но я знала: куда бы ни побежала, он догонит. Будет охотиться, пока не выместит злость. Так было всегда, если мы оставались вдвоём. Наши драки были жестокими. И очень редко мы рассказывали о них маме — её «нравоучения» делились поровну, на двоих.

В тот воскресный день я прижалась к маме. Её тепло должно было успокаивать, но даже с ней я чувствовала себя беззащитной: мама ведь не знала, что случилось, и могла наказать меня за то, что я лазаю по деревьям. А Саша наслаждался моим замешательством, стоя у порога как каратель.

Он поднял кулак. Я показала ему язык.

— Сейчас расскажу-у-у, — дразнилась я.

— Попро-о-обуй, — прошептал он.

Я уткнулась носом в мамино плечо, вдыхая запах её духов и свадебного пирога. Она погладила меня по голове, но я чувствовала: мысли её далеко.

— Здесь мой стул и моя кукла, — закричала Катя и потеснила меня, но отходить от мамы я не стала. Плотнее прижалась к ней.

На улице опять заиграла музыка, и бабы стали выкрикивать частушки, но это уже раздражало.

— Мам, он хочет меня ударить. Посмотри, какой он страшный! — задергала я её, ожидая строгого окрика на Сашу.

— Хорошо, что вы пришли, — тихо сказала мама. Она задумчиво стояла у стола, не поднимая на нас глаз. Саша всё ещё сжимал кулаки, но уже не подступал. — Мне нужно вам кое-что сказать… Я завтра еду в больницу.

Мы с Сашей замерли… Наши взгляды не отрывались друг от друга. Я видела, как медленно растворяется его злость в испуге. Как вытянулось лицо и опустились плечи. Кулаки разжались, руки безвольно повисли. А в меня вползало знакомое, ненавистное оцепенение — что-то густое и холодное заполняло каждую клеточку, стирая тот солнечный день и наши детские заботы. Или ластиком стирало меня из той жизни?

«Нет! Только не больница!» — отшатнувшись от мамы, подумала я. Катя продолжала расставлять по кухне коробочки с куклами. Мама отошла к окну, вцепилась руками в подоконник и на нас не обернулась.

— Ма-а-ам, что случилось?

Я смотрела на неё и чувствовала, что она, как в ту ночь, не хочет ничего говорить.

Моё тело погружалось в состояние, которое я помнила до боли, до тошноты, — когда мама уезжала с сестрой. Тогда тот беззаботный мир, в котором я жила, рассыпался. Стены дома становились чужими, оставляя нас одних в пустоте. Даже моя кровать казалась ледяной. И хотя это было давно, те чувства и воспоминания вернулись мгновенно.

Тогда мы с Сашей выбегали к каждому автобусу. Из него выходили люди, и каждый раз, когда мамы среди них не было, что-то внутри нас умирало. Мы стояли на обочине, крепко держась за руки, и не хотели идти домой. А когда возвращались — снова ждали завтрашнего дня. Папа пробовал готовить наши любимые блюда, но они казались безвкусными. Покупал сладости, но нам их не хотелось. Он пытался заполнить тишину разговорами, помогал с уборкой, но… Без мамы всё было не так. Помню, как Саша всхлипывал в подушку, стараясь, чтобы я не слышала, — но я слышала. И плакала сама, тихо-тихо. Мы очень скучали.

Я ведь думала, мы уже пережили это… Самое страшное позади. Ведь Катя всегда под сильнейшей опекой. И вот… Всё возвращается? Буря возмущения рвалась из тела, но что-то наплывало и не позволяло этому разворачиваться. Плечи тяжелели. Становилось трудно дышать.

«Как же так? Ка-а-ак?» — меня атаковали вопросы, и хотелось кричать: «Что с мамой? Ведь она даже не объясняет… Почему?»

Я снова стала той маленькой девочкой, которая стояла у окна и ждала автобус.

Так прошло воскресенье.

А наутро мама собиралась.

— Я ненадолго. Только на проверку, — убеждала она нас. Сама выглядела грустной и растерянной. Отведя меня на кухню, протянула кошелёк:

— Здесь деньги. Купишь школьную форму. Ты большая… Ты сможешь… Мы же всегда вместе покупали.

— А ты? — её слова испугали меня. — До школы два месяца… Ма-а-ам?

Она покачала головой, глядя в глаза.

«Я не хочу… не хочу верить, что мама не вернется к первому сентября», — упрямо билось в висках. — «Ведь это очень долго».

Но что-то тяжёлое, как панцирь, уже сдавило тело.

— Это на всякий случай, — сказала она.

Её голос звучал так, словно она отдалялась, а я оставалась на месте. Она прерывисто вздохнула, опустила голову, а потом притянула меня к себе, крепко обняла и тихо-тихо заплакала. Я изо всех сил сдерживала слёзы. По телу пробегала дрожь, руки немели, сжимая кошелёк… Вырвавшись, я убежала в другую комнату.

Папа суетился, помогая складывать сумку. Слышно было, как он что-то переспрашивал у мамы, советовался. Она отвечала неохотно и переходила из комнаты в комнату.

— Мать скоро придёт и заберёт Катю к себе на пару дней, — тихо сказал он маме, словно успокаивал.

— Не-е-ет! Я поеду с тобой! Ты всегда меня берёшь. Почему сейчас я остаюсь? — закричала Катя и вцепилась в мамину юбку мёртвой хваткой, как голодный котёнок, которого отрывают от миски с молоком. — Я поеду с тобой! Я с тобо-о-ой!

Мама погладила её по голове и отвернулась, вытирая слёзы.

— Я с тобой, мам, я с тобой, мам, — без умолку стала повторять Катя, но мама молчала.

С того момента Катя ходила за мамой хвостиком. Если мама останавливалась, Катя прижималась к ней всем телом, зарывалась лицом в складки подола и тихонько скулила.

— Мамочка, ну скажи, что я поеду с тобой, — Катя трясла её за ноги. — Мамочка, не оставляй меня! Я боюсь! Скажи, что я поеду. Я без тебя боюсь!

Я сидела, поджав ноги к себе, и прижималась к стенке дивана. Когда комок в горле мешал мне дышать, я закрывала лицо ладошками, чтобы никто не видел глаз. Мама металась то к сумке, то брала Катю на руки, то усаживала её за стол и отворачивалась. Поспешно смахивала щёки полотенцем. Папа порывался Катю отнять. Та кричала, и мама его останавливала.

Зарывшись под одеяло, Саша не выходил из комнаты. Он не появлялся с того момента, как проснулся. Даже не завтракал. Мне его почему-то не хватало.

— Дура! — вдруг зло крикнул папа, когда Катя опять бросилась к маме под ноги. — Не видишь, матери плохо? Ты на ней висишь, а она еле стоит! Пусти, кому говорю!

Катя замерла. Руки её ослабли, но не отпустили — просто держали теперь не крепко.

— Ма-а-ам, — позвала она тихо, виновато. — Мам, ты возьмёшь меня с собой?

Мама гладила Катю. Закрыв глаза, качала головой.

Вскоре, тяжело переступив порог, вошла бабушка. Взгляд её был колючий и недовольный. Она остановилась у дверей, наблюдая.

— Здравствуйте, — тихо, но напряжённо сказала она, и все замолчали. Приостановились.

Бабушка жила на другой улице, в доме побольше и поновее. Наш же, в котором мы ютились, раньше был её — построенный до войны. Сюда она приходила как хозяйка. Всё окидывала быстрым взглядом, сразу подмечая: неприбранную постель, немытую посуду, разбросанную одежду. Потом недовольно топталась и что-то бубнила себе под нос.

— Вечно у тебя бардак, — любила бросить она маме.

— Так дети же… — пробовала возмутиться мама, но бабушка не слушала. Ещё некоторое время везде заглядывала и уходила.

После её визитов мама ругалась с папой, требуя запретить ей приходить к нам. Папа кричал, что не может этого сделать. Она мать и растила его одна. Помогает. И имеет право.

— И вообще, ты неблагодарная! — был его главный довод, и мама после этих слов вскипала ещё больше. Папа хлопал дверью и шёл к бабушке. Через три дня он возвращался.

Бабушка приходила опять, и скандалы не утихали почти каждый день. От этого я сторонилась бабушки и хотела, чтобы она исчезла… Забыла к нам дорогу.

Теперь она устало посмотрела на меня, на Сашу, который вышел из спальни на её голос, — и протянула руку к Кате.

— Пойдем, я конфет шоколадных купила… Которые ты любишь, — тихо сказала она.

— Не-е-ет! Не подходи-и-и! — завопила Катя и ухватилась за маму ещё крепче. Вся сжалась, будто пыталась стать меньше и незаметнее.