Желанная Шести

— На будущее, чтобы ты помнила, — бормочет он, затягивая узел так, чтобы не передавить кожу.

— Помнила что?

— …Что уже есть желающий словить твой венок, когда готова будешь.

А потом он вдруг наклоняется и целует меня — быстро, будто крадет поцелуй, но губы его горят, как тот самый костер, что погас ради нас.

И я понимаю: венки пусть плывут без меня. Мое место — здесь, где пахнет сосной и речной водой. Рядом с ним.

Река блестит под луной, как расплавленное серебро, и я, подняв подол платья, брызгаю водой в сторону Богдана.

— Искупаться бы… Вода такая теплая! — томно тяну я, проводя пальцами по поверхности.

Он хмыкает и, подхватив ладонью горсть воды, швыряет мне в ноги. Брызги летят выше, оставляя на платье темные пятна.

— Уже искупалась, — дразнится он, но в глазах — искорки, которые я вижу даже в темноте.

Я надуваю губы, делая вид, что обижена, а потом с вызовом срываю с себя мокрый передник:

— Раз уж вся одежда промокла — можно и снять. Отвернись!

Богдан закатывает глаза, но послушно поворачивается спиной. Я быстро сбрасываю сорочку — эти дурацкие обереги, что мать заставляла носить, давно раздражали. Теперь хоть его подразню…

Бегу к воде нагая, чувствуя, как песок холодит ступни. Вода ласково обнимает кожу, когда я захожу по пояс и оборачиваюсь.

— Можно смотреть!

Но Богдан стоит, упрямо уставившись в небо, будто там написано что-то важное. Его пальцы сжимаются в кулаки, а шея напряжена, как тетива лука.

— Ты же сказала отвернуться, — сквозь зубы бросает он.

Я хихикаю и, притворившись, вдруг вскрикиваю:

— Ой, что-то тянет меня вниз! Тону!

Ныряю с плеском, исчезая под водой.

Его реакция мгновенна — Богдан срывается с места, в два прыжка оказываясь в реке. Вода вздымается вокруг, когда он, словно медведь, хватает меня на руки и выносит на берег.

— Дурёха! — хрипит он, но тут же прижимает к себе и целует так, что у меня перехватывает дыхание.

Я смеюсь, обнимая его за шею, но вдруг замечаю — его лицо… меняется. Черные жилки, будто корни, расползаются по коже, а губы синеют.

— Богдан? Что с тобой? — лепечу я, но он отшатывается, хватаясь за горло. Его глаза расширяются от ужаса, а изо рта вырывается хрип.

Я кидаюсь к нему, но он отталкивает меня, падая на колени. Песок под ним темнеет от капель, падающих с его подбородка — только теперь я понимаю: это не вода. Это кровь.

— Нет, нет, нет! — кричу я, хватая его за плечи, но его тело вдруг обмякает, падая мне на руки.

Где-то вдали слышен смех и музыка с гулянки, но здесь, на берегу, только тихий хрип да мое бешеное сердцебиение.

— Держись… — шепчу я, но его пальцы уже разжимаются, а глаза смотрят сквозь меня — туда, куда я не могу за ним последовать.

— Милава! Вот ты где!

Голос Велены прорывается сквозь мое оцепенение, и я оборачиваюсь, смахивая слезы ладонью.

Она стоит у кромки леса, бледная, как лунный свет, ее пальцы впиваются в складки платья.

— Отойди от него! — кричит она, и я мгновенно отползаю.

Велена падает на колени рядом с Богданом, выхватывает из кармана мешочек с чем-то черным и липким — пахнет полынью и пеплом. Растирает это по его груди, шепча слова, которые режут слух. Это же забытый язык волхвов… Откуда Велена ведает о нем?

Черные вены на лице Богдана отступают, словно испуганные змеи, а губы розовеют. Он хватает ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

Я наспех натягиваю одежду, дрожащими пальцами завязывая пояс.

— Что с ним? — спрашиваю, но Велена вскидывает на меня глаза, полные ярости.

— Матушка же говорила — не снимать одежду с оберегами! — шипит она. — Мы не такие, как они, Милава. Люди хрупкие, а мы… мы можем ранить их, даже не желая того. Понимаешь?

Хруст веток заставляет нас вздрогнуть. Из-за деревьев вываливается Тихомир, его глаза тотчас округляются, завидев нас.

— Богдану плохо?!… Погоди, да это… Это ты!… ты его испортила?! — кричит он, тыча в меня пальцем. — Из-за тебя костер потух-то! Я сразу понял! Нечистая ты!

Велена хватает меня за руку и тащит в чащу. За спиной уже раздаются голоса — Тихомир бежит к другим, орет, что я бесовка, что вожусь с темными, что одурманила и пожрала силы жизненные Богдана.

Мы мчимся к дому, запираем дверь на засов, но уже скоро слышим топот и крики снаружи. Деревенские хотят выкурить нас из избы, чтобы суд вершить.

— Подожгут же! — шепчу я, прижимаясь к стене.

Велена подходит к закрытым ставням и кричит в щель:

— Попробуйте только поджечь — хуже вам будет!

Я дергаю ее за рукав.

— Ты что?! Этим только подливаешь масла в огонь!

— Надо бежать! — выдыхает сестра. — Чую, добром это не кончится…

— Куда мы отсюда убежим-то?… Может, я всю правду им расскажу лучше? Я же не бесовка какая. Не хотела Богдану вреда причинить… Наоборот же.

— …Ой, не поверят. Точно не поверят.

— А что делать тогда?… Подожгут же нас заживо! В соседней деревне век тому назад так с Агнешкой-травницей, расправились… Любка мне рассказывала, а ей бабка её рассказала, как подожгли ту в бане, пока та мылась. Изверги, а не люди! Чуть что, сразу в огонь!

— Тихо, Милава!… Знаю я, куда побежим. Помнишь, ты всегда спрашивала, куда мама по ночам уходит? Я знаю. Это наш единственный путь спастись сейчас. Пойдем!

Велена хватает меня за руку и тянет в погреб. Там, за мешками с зерном, — узкий лаз, ведущий в лес.

Бежим сквозь чащу, ветки хлещут по лицу. Велена, не оборачиваясь, тянет меня за руку за собой. Ноги подкашиваются от усталости, но мы бежим дальше, продираясь сквозь чащобу.

Откуда она знает, куда мама ходила? Следила за ней, а меня не позвала? Вот лисица!

Лес вокруг нас словно оживает - ветви шевелятся без ветра, а в темноте мелькают чьи-то желтые глаза.

Звери что ли лесные? Или…

Внезапно деревья расступаются, открывая черную гладь лесного озера. Вода неподвижна, как зеркало, затянутое пеленой тумана. От него исходит странное мерцание — не лунный свет, а что-то другое, чарующее и зловещее.

Где-то вдалеке, сквозь чащу, уже слышны крики деревенских и треск ломающихся дверей нашей избы.

Велена резко останавливается на самом краю озера. Ее лицо в тусклом свете кажется почти прозрачным, черные очи горят неестественным блеском.

Она протягивает руку над водой, шепча какие-то слова на языке волхвов, от которых у меня мурашки бегут по спине. Пальцы ее чертят в воздухе сложные узоры, и вода под ними начинает медленно закручиваться воронкой.

— Милава, прыгай скорее! Не бойся! — бросает она, не глядя на меня.

Я отшатываюсь, чувствуя, как сердце вот-вот остановится от страха.

— Ты с ума сошла? В эту черную жижу?!

Она поворачивается, и в ее взгляде читается отчаяние и ярость.

— Я сделаю защитный круг вокруг озера и прыгну следом! У нас нет выбора!

Из леса доносится треск сучьев — погоня приближается. Велена внезапно толкает меня в спину, и я падаю в озеро с криком.

Холод. Темнота. Вода обжигает кожу, как ледяное пламя. Я захлебываюсь, пытаясь выплыть, но над головой — неожиданно твердая преграда.

Лед! Как он мог появиться за секунду?! На дворе же весна!

Паника сжимает горло. Я бью кулаками по ледяному панцирю, чувствуя, как кожа на костяшках рвется, а кровь смешивается с водой. Где-то сверху слышен приглушенный крик Велены, но он быстро затихает.

Наконец, с хрустом ломаю тонкий участок и выныриваю, жадно глотая воздух.

Тишина. Белая пустота. Кругом простирается заснеженный лес, которого не было минуту назад. Ели стоят, закутанные в снежные одеяла, а с неба медленно падают тяжелые хлопья снега.

Где-то вдали раздается протяжный вой — то ли ветра, то ли... чего-то другого.

— Велена?! — мой голос теряется в белом безмолвии. Только эхо отвечает мне, да скрип ветвей под тяжестью снега.

…Где я???

А из-за деревьев уже слышится мерное поскрипывание — будто кто-то осторожно ступает по насту, приближаясь...

Врата в мир, где нет солнца

ШУРА

Два дня я брела по лесным тропам обратно домой, обходя стороной людские деревни, чуя неладное. Сердце ныло, предчувствуя беду, но такой... такой беды я и представить не могла.

Когда из-за вековых сосен открылся вид на родные земли, вместо привычного дыма из печных труб в небо поднимались лишь черные, жирные клубы. Чем ближе я подходила, тем сильнее сжимало грудь от тревоги. Деревня... вся деревня была выжжена дотла. Черные остовы домов, обугленные бревна, пепел, кружащийся в воздухе, словно зловещий снег. Ни звука, ни живой души.

Я побежала, спотыкаясь о тлеющие головешки, к своей избе, что стояла на самой окраине, чуть в стороне от прочих. И чудо, или проклятие, но она одна стояла целая, нетронутая огнем.

Стены, крыша, даже ставни — все было на месте, лишь тонкий слой пепла покрывал крыльцо.

Значит... значит, подожгли ее. Наш дом был под крепким оборонительным заклятьем, что я плела из веток и трав, из крови и шепота. Коли кто с лихим умыслом к нам придет, заклятье обернется против него самого.

Так вот почему вся деревня сгорела... Они пришли за моими девочками, за Милавой и Веленой, а заклятье, что должно было защитить лишь наш порог, развернулось, подпитываемое их ненавистью, словно разъяренный зверь, и пожрало все вокруг.

Но их нет. Дочек моих нет. Нигде. Ни в избе, ни рядом. Только пустота и запах гари. Ужас сковал меня, холоднее, чем зимняя стужа.

Куда они подевались? Живы ли?

Вдруг скрип колес разорвал мертвую тишину.

Из-за обугленных остовов домов выехала черная, словно сама ночь, карета. Тянули ее вороные кони, чьи глаза горели красным в сумраке. На боку кареты вился серебряный узор, похожий на змею, что обвивает корону.

Княгиня Чернограда… Агнесса Кобрина. Ее имя шептали с ужасом даже самые отважные воины Белоярска.

Дверца кареты распахнулась, и на землю спрыгнул огромный белый лис. Его шерсть сияла, как свежевыпавший снег, а глаза горели желтым, словно два уголька. И хвостов у него было два, пушистых, мягко извивающихся.

Он подбежал ко мне, обогнул, и один из его хвостов ласково коснулся моей ноги. Я вздрогнула, а лис исчез за моей спиной, растворившись в воздухе.

И тут же, словно из ниоткуда, передо мной возник высокий, статный парень. Его кожа была бледной, как лунный камень, и короткие волосы до плеч были цвета снега. Глаза, однако, были все те же, лисьи – желтые, пронзительные.

Он улыбнулся, и эта улыбка не предвещала ничего доброго.

— Ну, что, крольчонок? — голос его был сладким, почти девичьим. — Нашли мы тебя. Плохо ты спряталась.

МИЛАВА

Холод. Пронизывающий, ледяной холод, что впивался в кожу, вытягивая из нее последнее тепло. Вода, в которую меня толкнула Велена, была не просто холодной, она была... другой. Она выплюнула меня не на берег знакомого лесного озера, а в какую-то ледяную пустошь, где каждый вдох обжигал легкие.

Я стояла по колено в снегу, продрогшая до нитки, а вокруг простирался бесконечный лес, укутанный в белые сугробы. Ели стояли, словно застывшие стражи, а с неба медленно падали тяжелые хлопья, оседая на моих ресницах.

Попыталась подойти к замерзшему ручью, чтобы умыться от этой болотной жижи, но замерла.

В ледяном зеркале не было моего отражения. Только голые ветви, да тусклое небо. Как так?

Я потрогала свое лицо, свои руки – они были здесь, настоящие, но их не было в отражении воды. Сердце заколотилось, как пойманная птица. А еще, когда я выныривала, пришлось бить кулаками по тонкому льду, что сковал поверхность. Костяшки пальцев были содраны, и по ним медленно стекали алые капли, яркие, как ягоды рябины на снегу.

Я быстро распустила свои длинные косы, вытянула из них яркие ленты, что вплетала утром, и кое-как перевязала пораненные пальцы. Хоть какая-то малость, но все же.

Шаг за шагом я брела вперед, проваливаясь в снег по пояс. Каждый шаг давался с трудом, ноги не слушались, а мокрая одежда словно приросла к телу, вытягивая остатки тепла. Слезы уже подступали к глазам. Где Велена? Где мама?…

Я крикнула, сначала тихо, потом громче, но мой голос словно растворился в этой белой тишине. Ни эха, ни ответа. Какое странное, жуткое место…

Еле выбравшись из очередной снежной ловушки, я забралась на поваленный пень, чтобы хоть немного перевести дух. В голове крутились мысли о Велене. Зачем она толкнула меня в то озеро? Что это были за водные врата, которые перенесли меня сюда? Как далеко теперь дом?… Вернется ли она за мной? Или бросила?

В животе заурчало. Холод и страх отступили на время перед острым приступом голода. Я встала и побрела дальше.

Вспомнился Богдан… Что с ним случилось после того, как я его поцеловала? Он ведь тогда сразу плохо себя почувствовал. Неужели это правда все из-за меня? Я проклята??…

Эта мысль кольнула сердце, и я неловко оступилась, покатившись по пологому склону, пока не уткнулась лицом в сугроб. Подняв голову, я увидела чудо.

Прямо передо мной, посреди этого бесконечного зимнего леса, рос куст, усыпанный ярко-красными, сочными ягодами. Летними ягодами!

В животе заурчало так, что, казалось, услышит весь лес. Была не была, есть хотелось до жути!

Я протянула руку, чтобы сорвать одну, но…

— Не трожь, коли жить ещё хочешь!

Я резко обернулась, но никого не увидела. Только снег, да голые ветви.

— Кто здесь?… А ну покажись!

И тут, с ветки старой ели, прямо мне под ноги, спрыгнуло нечто.

Огромных размеров серая кошка с крыльями, как у летучей мыши, и рогами, прямо как у козы.

Я чуть не упала назад, открыв рот в немом изумлении.

— Еле нашла тебя! — недовольно проворчала кошка, фыркая. — Чего так далеко от озера утопала!

Я таращилась на этого невиданного зверя, и вдруг… что-то щелкнуло в голове. Эти глаза, эта шерстка, хоть и выглядит немного грубее…

— Дымка?… — прошептала я, не веря своим глазам. — Ты?

— Я, хозяйка. Узнала кошечку свою любимую? Помочь тебе пришла.

Моя Дымка, наша домашняя кошка, что обычно спала на печи и ловила мышей, теперь стояла передо мной, огромная, с крыльями и рогами, и фыркала, как рассерженный медведь.

— Ну, что на меня так смотришь? Язык проглотила от счастья? — проворчала она, махнув пушистым хвостом. — Матушка твоя наказала беречь тебя и Велену пуще глаза, а ты, гляди, куда забрела! Идем, нечего тут стоять, замерзнешь до косточек.

Она развернулась и пошла вперед, легко ступая по глубокому снегу, а я поплелась за ней, еле переставляя ноги.

— Дымка, а что это за место? — спросила я, оглядываясь по сторонам. Лес казался бесконечным, а воздух был таким холодным, что щипало в носу.

— Навь это, глупышка, — ответила она, не оборачиваясь. — Мир мертвых, мир духов, мир, где владычествуют древние силы, что старше самого Яви. Здесь зима вечна, а солнце лишь призрак. Здесь бродят тени ушедших, и те, кто еще не родился. Здесь живет Марена, хозяйка мороза и смерти, и Чернобог, что ткет мрак из ночи. Не место это для живых.

Я поежилась. Звучало жутко. Как же я тут оказалась-то?…

— А почему ты такая? — осмелилась спросить я, догоняя кошку. — Ты же была маленькой, пушистой…

Дымка остановилась и обернулась. Ее желтые глаза, похожие на два тлеющих уголька, пристально посмотрели на меня.

— Это мой истинный облик, Милава, — спокойно произнесла она. — Я из этого мира родом. Мой вид зовется Троян. Я — Троянская кошка, божество луны и ночи.

Я невольно хихикнула.

— Божество, значит? А что ж ты тогда по мышам гонялась как угорелая, да на печи дрыхла, как обычная кошка? И сметану постоянно таскала со стола.

Дымка раздраженно фыркнула, ее рога чуть заметно дернулись.

— Не твоего ума дело, что у меня за божественные дела были! — но потом смягчилась. — …Твоя матушка, Шура, спасла мне жизнь много лет назад. Я тогда была молода и неосторожна, и в пустошах Нави на меня напал бешеный пес. Будь он неладен! Шура, не побоявшись, отогнала его, хоть и сама могла погибнуть. Я дала клятву отблагодарить ее. Вот и жила с вами в Яви, приглядывала за тобой и Веленкой. Это она меня, кстати, за тобой сюда послала. Спасти тебя. Ясно?

Сердце кольнуло.

— Велена? Что с ней?? Она… она здесь?

— Велена в порядке, — ответила Дымка, снова трогаясь с места. — Она сбежала из деревни, когда огонь начал пожирать все вокруг. Теперь ищет вашу матушку.

Я почувствовала облегчение, но тут же на нас налетела какая-то тень.

Из-за деревьев выскочила старуха в рваном, но когда-то нарядном сарафане. Ее глаза… их не было. Только пустые, черные глазницы, словно выжженные угли.

— Не смотри ей в глаза! Ни в коем случае! — прошипела Дымка, прижимаясь ко мне.

Старуха издала пронзительный, каркающий звук и, словно сорока, взлетела на ближайшую ель, цепляясь за ветки скрюченными пальцами. Она металась по деревьям, издавая жуткие звуки, а мы с Дымкой, пригнувшись, побежали прочь, проваливаясь в снег.

— Кто это был?! — задыхаясь, спросила я, когда мы немного оторвались.

— Вештица, — отрезала Дымка. — Ведьма, что принимает облик сороки и вынимает младенцев из утробы матери. Но эта была слепая. Когда они слепы, они слабы. Не чуют тебя, если ты в их пустые глазницы не заглянешь.

Мы шли еще долго, пока впереди, сквозь пелену снегопада, не показался тусклый огонек.

— Вот, — сказала Дымка, указывая хвостом. — Наш единственный способ ночь переждать и не продрогнуть до смерти. Да и ты, гляжу, совсем устала уже. А то еще и посереешь от голода, как тени здешние.

— Я не так уж и голодна! — надулась я.

— А кто тогда мертвую ягоду мавок чуть в рот себе не запихал? — парировала Дымка, и я окончательно сникла.

Мы подошли к избушке. Она была крохотной, покосившейся, с маленьким окошком, из которого пробивался тусклый свет. Из трубы вился тонкий дымок, пахнущий чем-то травяным и острым.

— Здесь живет старая ведьма Ягишна, — прошептала Дымка. — Не бойся ее, Милава. Если почует твой страх, то не видать нам тепла до утра.

Дымка толкнула скрипучую дверь крылом, и мы вошли. Внутри было тепло и пахло сушеными травами, дымом и чем-то еще… чем-то старым и очень древним. У очага, сгорбившись, сидела старуха за пряжей. Она была совсем крошечной, с морщинистым лицом, изборожденным глубокими складками, как старая кора. Глаза ее были мутными, но казалось, что они видят все насквозь. На голове у нее был повязан темный платок, а из-под него выбивались редкие седые пряди. Одета она была в простую, залатанную рубаху и юбку.

— Кого там нелегкая принесла? — прошамкала она, не поднимая головы, но ее взгляд, казалось, уперся прямо в меня.

— Это я, Ягишна, — мурлыкнула Дымка, становясь чуть меньше в размере. — Привела к тебе путницу. Заблудилась она в Нави. Нам бы переночевать у тебя ночку.

Ягишна медленно подняла голову. Ее взгляд скользнул по Дымке, потом остановился на мне.

— Заблудилась, говоришь? — ее голос был скрипучим, как несмазанная телега. — А пахнет от нее… и Навью, и Явью. Ты, девка, не совсем наша ещё, что ли?

Дымка тихонько мурлыкнула, прижимаясь к моей ноге.

— Нюх у тебя старый просто, Ягишна. Притупился. Наша она, наша. Просто совсем недавно к нам прибыла. Остыть ещё не успела совсем.

Ягишна хмыкнула.

— Старый нюх у меня, говоришь? Ну-ну. Что ж, раз уж пришли, садитесь к очагу поближе. Только за просто так у меня никто не греется. Загадки мои разгадаете — будет вам и тепло, и ночлег. Не разгадаете… что ж, Навь велика, места всем хватит.

Дымка легонько толкнула меня лапой.

— Слушай внимательно, Милава. И не бойся. Я тебе помогу. Главное, не спорь с ней и не показывай страха. У Ягишны свои правила, и если их соблюдать, она может быть добрее самого домового.

Ягишна уставилась на меня своими мутными глазами, и мне показалось, что в их глубине вспыхнул голодный огонек. Она облизнулась, и я поежилась – будто не человек я перед ней, а кусок свежего мяса.

— Что ж, коль так, начнем, — прошамкала она. — Первая загадка, девка. Слушай внимательно:

«Что без рук и без ног по земле ходит,

Да все забирает, что не мертво,

И даже живое в камень обратит?»

Я нахмурилась, пытаясь сообразить. Холод?… Мороз?

— Мороз? — неуверенно предположила я.

Дымка, что сидела у моих ног, тихонько мяукнула, словно одобряя. Но Ягишна тут же повернула к ней голову, и ее глаза сузились, вспыхнув желтым.

— А ну, кыш! — рявкнула она, и Дымка, поджав хвост, выскочила за дверь, обиженно фыркнув. — Нечего тут подсказывать, кошка Троянская!

Ягишна снова уставилась на меня.

— Верно, мороз. А вот вторая моя загадка:

«Что не имеет голоса, но может шептать так,

Что сердце стынет, а душа сжимается,

И самые смелые воины дрожат?»

Я закусила губу. Страх? Ужас?

— Страх… — прошептала я, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

— И то верно, — кивнула Ягишна, и ее взгляд снова скользнул по мне, задерживаясь на моих румяных от тревоги щеках. Мне стало не по себе. Вот бы сейчас Веленка была здесь! Она у нас самая умная в семье, все загадки щелкала как орешки. Она бы точно не растерялась.

— А что будет, если я не отгадаю последнюю загадку вашу? — спросила я, еле выдавливая из себя слова.

Ягишна хитро прищурилась.

— Ничего, девка. Ничегошеньки. Просто… не отгадаешь. И все.

Ее слова прозвучали так зловеще, что мне стало еще страшнее.

Старуха снова облизнулась, и я почувствовала, как по моей коже ползут мурашки.

— Ну, слушай последнюю, самую важную:

«Что в Нави рождается, в Яви живет,

А когда умирает, в Правь уходит,

Но здесь, в мире мертвых, обретает вечность?»

Я уже было открыла рот, чтобы ответить, как вдруг раздался глухой стук в дверь.

Ягишна, до этого сидевшая сгорбившись, мгновенно выпрямилась. Ее движения были быстрыми и резкими, как у хищника, почуявшего добычу.

Старуха подлетела к двери и припала к ней ухом.

— Кто там? — проскрипела она.

В ответ — тишина. Только ветер завывал за стенами избушки.

Ягишна медленно, словно нехотя, потянула на себя тяжелую дверь.

На пороге стоял юноша. Высокий, хрупкий, с опущенной головой. Его волосы были странного сероватого оттенка, будто седые, и спадали на лоб, скрывая глаза. Одет он был совершенно не по зимней погоде: лишь в льняной рубашке и таких же штанах, что облепляли его худые ноги. А руки его… все руки, от локтей до кончиков пальцев, были измазаны красным. Будто он окунул их в ведро с кровью.

— А, это ты, мой мальчик! — хмыкнула Ягишна, отступая в сторону. — Ну, чего стоишь, заходи! Не топчись на пороге.

Парень медленно шагнул в избушку. Он поднял голову, и его взгляд — пустой и печальный, бездумно двинулся по стенам, по старой печи, по закопченному потолку. Он словно не видел ничего вокруг, погруженный в свои мысли.

И вдруг его взгляд остановился на мне.

Медленно, очень медленно, его глаза расширились. Рот приоткрылся в немом оцепенении, а тонкие пальцы, испачканные красным, чуть дрогнули.

Ягишна заметила это и хмыкнула.

— Чего, Кирилл, гостья моя шибко приглянулась? Варежку та как разинул. Закрой, надует!

Но юноша словно не слышал ее. Он тяжело моргнул, проводя ладонью по лицу, и красные пятна от его рук отпечатались на его щеках, окрашивая их, а потом и глаза, когда он потер их, словно пытаясь что-то разглядеть.

— …Вернулась? — прошептал он, и голос его был полон такой тоски, что мое сердце невольно сжалось. — Ты наконец-то вернулась за мной?

И тут же, словно очнувшись, юноша отшатнулся назад, его глаза расширились еще больше, и он, потеряв равновесие, рухнул с лестницы прямо в сугроб.