Желанная Шести

— Ты знаешь почему Моран не пришел ко мне?

— Почему не пришел?… — вурдалачка засмеялась. — А почему я должна тебе отвечать?

Я сжала кулаки, и вода в озере поднялась, обдавая ее ступни ледяными брызгами. Нечисть вздрогнула, ютясь на середине.

— Я ничего не знаю! — прошипела она. — Правду тебе говорю! Разве что... Разве что знаю, как ищешь ты путь к его логову. Сама же пыталась пройти в Навь, когда границы истончались? Пыталась. И не нашла ничего. Будто поместье волков от тебя спрятано, дорога к нему для тебя закрыта. Так?

Я молчала. Она говорила правду. Я уже пыталась — в прошлые разы, когда луна была полной и завеса тонка. Я шла знакомыми тропами, открывала порталы, звала его имя... но всегда оказывалась в глухих, пустых местах Нави, или натыкалась на непроходимую мглу, в которой терялись все следы и запахи. Это было будто намеренное сокрытие, барьер, поставленный специально против меня.

— …Могу ли я сама отправиться в Навь и отыскать его, если дорога скрыта?

Она задумалась, потом ухмыльнулась.

— Опять в мои родные земли тянет?… Можешь, конечно... Но дорогу тебе не покажут, и след его не почувствуешь. Он или его род умеют хорошо прятаться от тех, кого не хотят видеть. А вернешься ли обратно к живым, блуждая вслепую по темным тропам?… Вот в чем вопрос.

— Говори что знаешь. Как обойти это сокрытие?

— Скажу! Не торопи… Придется тебе научиться быть невидимкой не только для глаз, но и для самой Нави. Прятать свою суть, живую энергию, само свое намерение. Ведь поместье, наверное, скрыто не просто так. Чует твоя кровная связь с Мораном что-то неладное, раз не пускает. Или он сам... — она зловеще протянула и замолчала, видя мой взгляд.

— Что «он сам»? Договаривай.

— Или он сам приказал землям своим отвернуться от тебя. Но это уже догадки. Так что, хочешь пройти? Будь пустой. Будь тенью. И тогда, может, слепая тропа перед тобой расступится.

Я посмотрела на черную воду, на туман, на цепи, сковывающие вурдалачку. Сокрытое поместье... Запретная дорога... Это было хуже, чем любое чудовище. Это была стена, возведенная между нами.

— Значит, так тому и быть. Говори, что делать надо.

И нечисть расплылась в ленивой ухмылке.

Если Моран не пришел ко мне, и дорога ко мне закрыта... я найду способ её открыть. Я пойду к нему сама, даже через сокрытие, даже если мне придется стать призраком и блуждать вслепую по всем темным тропам Нави.

Тени шепчут на ветру

Тринадцать зим прошло с той ночи, когда я ждала Морана у того озера. Теперь каждую ночь я отправляюсь в Навь на его поиски. Я брожу по её темным дорогам, сражаюсь с тварями, что прячутся в тенях, ищу любые следы волколаков. Но поместье Морана — словно призрак, ускользающий от меня. Приходилось биться с болотниками, что попадались мне на пути, — беседовать с рогатыми лешими, охраняющих беспросветные чащи, и расправляться с кровожадными кикиморами с длинными когтями, что цеплялись за подол моего платья. Их кровь, черная и густая, как смола, оставалась на моих руках, но я не останавливалась. Каждое дерево, каждый камень на длинном пути я помечала рунами, чтобы не потеряться в этом вечно меняющемся мире. Дороги Нави — не те, что в Яви. Они живые, они коварные, извиваются, как змеи, и ведут не туда, куда нужно. Я искала поместье на потусторонних границах Чернограда и Белоярска — там, где, по моим воспоминаниям, был дом волколаков. Но вместо кованной ограды и башен находила лишь туман, болота, да кривые избушки, что смеялись надо мной скрипучими ставнями. Эти избушки я обходила самыми дальними тропками. С их обитателями даже я бы не справилась.

Я шла по опушке, где деревья стояли черными свечами, а земля дышала гнилью. Вдруг воздух сгустился, и из-под корней выползло нечто. Это был навник — мертвец, что не нашел покоя. Кожа его обвисла, как старая кора, глаза — две ямы, полные червей. Он пополз ко мне, скрипя костями, а изо рта его закапала черная слизь.

— Живая... — прошипел он.

Я схватила нож, выкованный из лунного серебра, но навник был быстрее. Его когти впились мне в бок, и острая боль пронзила меня.

Я ударила его в грудь, и нож вспыхнул синим пламенем, но мертвец лишь захохотал. Пришлось бежать.

Метнувшись к старому дубу, я заметила в нем дупло. Втиснулась внутрь, чувствуя, как кровь сочится сквозь пальцы. Навник скребся снаружи, но внутрь не лез — видно, боялся древней силы, что жила в этом дереве. Деревья эти, в двух мирах стоят одновременно. И в нашем, и тут. Поэтому нечисть и побаивается их. Не тревожит почём зря.

Когда шаги навника затихли, я выбралась наружу. Но он как раз того и ждал.

— Не уйдешь... Живая…

Я побежала к озеру, что сверкало вдали, как зеркало, забытое в траве. Навник гнался за мной, его дыхание холодило спину.

Силы мои были на исходе, отступных путей не было…

И тогда я решилась прыгнуть в воду.

Холод обнял меня, мир померк, и я вынырнула уже в Яви. В человеческом мире.

Ночь стояла тихая, лишь совы перекликались в темноте. Но воздух… Воздух здесь был свежим, живым. Не тот, что там.

Кое как я добралась до нашей избы.

Дочки спали, не ведая, что пережила только что их мать.

Я прошла мимо, не желая их будить, заперлась в своей горнице. Сняла одежду, осмотрела рану. Серьезная. Кровь уже темнела, края пореза почернели — значит, яд навника уже был внутри.

Достала травы, что собирала в Нави на болотах, и начала шептать заклинание. Но в голове крутилась одна мысль: Почему я до сих пор не нашла его? Может, Моран не хочет, чтобы его нашли? Или... может, его уже нет?

Я сжала зубы до боли. Нет. Я буду искать. Даже если мне придется пройти через все круги Нави.

МИЛАВА

Скрип двери в хлеву разорвал ночную тишину. Потом — шарканье босых ног по половицам. Мама вернулась. Как всегда, под утро. Как всегда, будто тень, скользящая по избе. Веленка, младшая моя сестренка, не раз говорила мне, что у каждого свои тайны, и совать нос в чужие — себе дороже. Но разве можно унять это жгучее любопытство, когда твоя матушка каждую ночь исчезает в темноте, а возвращается с глазами, полными усталости и печали лишь под утро.

Когда звуки стихли, я сбросила одеяло и осторожно ступила на холодные половицы. Сердечко тревожно сжалось, но любопытство было сильнее.

Дверь в мамину горницу оказалась закрытой, но из-под нее сочился узкий луч от свечи — теплый, дрожащий.

Я тихонько опустилась и прильнула к щели. Видела только босые ступни мамы — бледные, в царапинах, будто она бродила не по мягкому мху леса, а по колючему чертополоху.

— Моя сила уходит… — прошептала мама кому-то. — Там я становлюсь слабее с каждым разом.

В ответ прозвучал шорох, словно кто-то перебирал сухие листья. Неожиданно раздался хриплый голос, от которого по спине моей побежали мурашки:

— Навник? Пф! Мелкая нечисть. Там есть твари и пострашнее. Но тебе бы не о том мире думать лучше, а о своем. Когда совсем иссохнешь без сил, тебя и здесь найдут. Она найдет. Учует, как волк чует раненую лань.

Мама вздохнула.

— Что же делать? Бежать? Бросить дом?… Девочкам здесь так нравится.

— Есть способ… — зашелестел незнакомый голос. — Сажа с мертвого капища волхвов. Ею стены обмажешь, под порог насыплешь — и ни один нос, ни человечий, ни нечистый, твоего следа не возьмет.

— Где ее взять?

— Знаю я одно место… Три дня пути. Одолеешь?

Мама ответила без колебаний:

— Все одолею. Ради них. Ты же знаешь, Игоша.

Ради них? Значит, ради нас… Но больше всего меня поразило другое… Игоша? В нашей деревне никто так не звался. Ни среди живых, ни среди мертвых.

И тут я едва не вскрикнула. Что-то мягкое коснулось моей щеки.

Дымка. Моя кошка, серая, как предрассветный туман, с янтарными глазами, пыталась приласкаться.

Отругала ее мысленно, схватила на руки и бросилась назад в постель. Сердце ухало где-то в животе, а в голове кружилось множество вопросов: Кто такой этот Игоша? И почему мама говорила с ним так… будто она знала его уже очень давно?

***

Ах, какое же утро! Солнце только-только поднялось над лесом, а мы с подружками уже как угорелые носились по амарантовому полю, смеясь так, что у нас животы болели. Трава еще мокрая от росы была, босиком бегать — одно удовольствие, хоть и холодно! Но нам хоть бы что — Живина ночь на носу, а значит, сегодня будут пляски, песни, да и парни наши разохотятся наконец подойти поближе.

— Ой, смотрите, а вон Тихомир с братом идут! — зашептала Любка, толкая меня локтем в бок.

Я фыркнула, закатив глаза.

— Ну и что? Пусть идут. Ты что, на Тихомира запала что ли?

— Ага! — засмеялась она, краснея. — Он мне в прошлый раз на сеновале щекотал ладошку, когда мы ворожили. Говорит, у меня линии судьбы красивые…

— Ой, да брось ты! — замахала руками Злата. — Он всем так говорит! Помнишь, как Агафье ту же песню пел? А потом с Душаной у речки целовался!

Мы все дружно захихикали, а я, притворно вздохнув, повалилась на душистую траву, раскинув руки.

— Ну и ладно. Пусть Тихомир с кем хочет танцует. С него-то что? В голове ветер, а на устах мед. Такой себе жених. А вот если придет Богдан…

Тут уж все подружки завизжали.

— Ой, да ты же на него с самого лета заглядываешься! — защебетала Любка. — Говорила, что он тебе во сне являлся на Коляду, да?

— Ничего я не говорила! — покраснела я, но они уже вовсю захихикали.

Богдан… Высокий, черноволосый, с глазами, как у лесного волка. Вся деревня знала, что он — на все дела мастер, да и сам по себе — доброй души человек. Но главное — он никогда не гонялся за девками, как другие парни. А значит, если уж подойдет — так по-настоящему.

— Ну так погадаем! — предложила Злата, вытаскивая из-за пазухи пучок полевых цветов. — Кто лепесток сорвет и тот не порвется, тому Богдан и достанется на танцах этой ночью!

Мы тут же уселись в круг, и началось самое веселое. Лепестки летели в разные стороны, мы хохотали, толкались, а потом вдруг услышали голос:

— Эй, девки! А ну-ка, разойдись!

Обернулись — а это сама бабка Януха, наша деревенская знахарка, стоит, руки в боки уперла с корзиной морошки на перевес. Другие её побаивались за скверный характер, но мне старушка нравилась. Она помогала маме с травами иногда и была единственной, кого мама в нашу избу пускала.

— Что это вы тут так разгалделись? Живу чествовать скоро будем, а вы как малые дитяти! — гаркнула на нас знахарка.

Мы тут же притихли, но глаза все равно смеялись.

— Ладно, ладно, — смягчилась старуха. — Бегите к речке, венки плести. А то к ночи не успеете поди.

Мы вскочили и пустились бежать, но я на секунду задержалась.

— Бабушка Януха… а мама дома?

Старуха посмотрела на меня пристально, потом хмыкнула.

— Дома. Спит. Ночью, видать, не выспалась.

Я кивнула и побежала догонять подруг, но в голове все крутились слова, подслушанные вчера ночью.

"Моя энергия истощается…"

Что это значит? Что мама делала прошлой ночью? С кем беседу вела?

Но Живина ночь не ждала. Сегодня будут танцы. И если Богдан придет — я обязательно приглашу его станцевать со мной. А там — посмотрим.

ВЕЛЕНА

Мама всё ещё спала, а я сидела у окна, перебирая пряжу за неё. Последние дни она была какой-то бледной, уставшей…

Вязание не клеилось — нитки путались, петли распускались. Я отложила работу и подошла к полке с травами.

Зверобой для крепости духа, чабрец от хвори, липа для спокойного сна.

Пока вода в горшке закипала, я мешала заварку деревянной ложкой и думала о Милаве. Опять убежала куда-то, не сказав ни слова. То ли к реке, то ли в поле — её, как ветер, никогда не удержать.

И словно в ответ на мои мысли, скрипнула дверь в сенях. На кухню ворвалась Милава — белесые косы растрёпаны, щёки розовые от бега, глаза блестят, будто в них застряли солнечные зайчики.

— Где ты была? — спросила я, не отрываясь от печки.

Она лишь рассмеялась, подбежала и обняла меня сзади, так что я едва не уронила заварку.

— Осторожно, Милава!

Я вырвалась, но она только хихикнула.

— Чего ты тут забилась в темноте? Что это у тебя в горшке?

— Тише, — прошептала я, кивнув в сторону маминой двери. — Матушка ещё спит.

Милава прикусила губу, но глаза её всё так же смеялись.

Я налила отвар в кружку и хотела отнести уже маме, но сестра выхватила её у меня и рванула к двери. Но постучать ей не удалось.

Дверь открылась сама.

Мама стояла на пороге — бледная, но улыбающаяся.

— Спасибо, дочки, — сказала она тихо, принимая кружку. Отпила немного, и, кажется, ей даже стало легче.

Мы прошли на кухню, где Милава тут же засуетилась, доставая хлеб и мёд.

— Мне нужно будет уйти на пару дней, — неожиданно сообщила мама, глядя в окно, где уже золотились верхушки деревьев. — За одной травой. Без неё один отвар не получится.

Милава сразу же замерла.

— Не уходи! — в её голосе прозвучало что-то детское, почти молящее. Она всегда была привязана к маме сильнее, хоть я и была младше.

— Я всё проконтролирую, — сказала я твёрдо. — Не переживай ни о чем, матушка.

Мама ласково улыбнулась, но глаза её были серьёзными.

— Дом ночью не покидайте только. Двери все на засов заприте. Никого не впускайте.

Милава надула губы.

— Но сегодня же праздник! Танцы у костра!

— Не ходи, дочка, — мама посмотрела на неё так, что даже я почувствовала холодок по спине. — Я буду знать, если ты ослушаешься. Не заставляй меня переживать...

— Хорошо, мам…

Милава опустила печальные глаза, но я знала — она все равно пойдёт. Я также знала, что не смогу её удержать. Но маме ответила:

— Всё в порядке будет, матушка. Ничего с нами не случится.

Хотя в глубине души я уже сомневалась.

Кто ночью имя назовёт

МИЛАВА

— Ну, Велена, ну хоть на чуть-чуть! — дёргаю сестру за рукав, а она всё копается у сундука, перебирает платья, будто специально время оттягивая. — Да что ты там так долго? Уже костры зажгли, песни поют, а мы тут как совы в дупле сидим!

Она вздыхает, достаёт платье с узорами, что матушка сама вышивала для нас — зигзаги, круги, знаки на рукавах и поясе, которых я и половины не знаю.

— Это обереги, — сообщает сестра. — Без них матушка говорит, что беда может случиться с нами.

— Да брось! — машу рукой. — Это всё, чтобы нас пугать, чтоб мы по ночам из дома не шмыгали!

— А ты все хочешь ушмыгнуть, тебя хлебом не корми.

— Так отпустишь меня?… Прошу, сестренка! Совсем на маленечко! Отпустишь, а?

Велена хмурится, но всё равно накидывает мне на плечи платок — тоже с узорами, тоже «от сглаза».

— …Ну хорошо.

— Ой, спасибо, Милавушка!

— Только при одном условии!… Я с тобой пойду и ты ни на шаг от меня отходить не будешь.

Ну и ладно, лишь бы идти уже.

В центре деревни — пир горой! Костры пляшут, медовуха льётся рекой, а старики уселись на брёвнах и судачат о чём-то своём. Про урожай, про то, как у Гордея корова опять через плетень перелезла и весь урожай потоптала, про то, что в лесу волки стали завывать — не к добру, мол.

Нас усаживают за стол, но со мной-то никто особо не разговаривает — все косятся на хмурую Велену, а она сидит, как каменная баба, глаза в стол. Ну не дело!

— Эй, — толкаю её локтем, — да расслабься ты!

Она морщится, но я уже придумала, как её разговорить. Вот потеха будет!

Пока она гладит соседского пса под столом, я ловко подливаю ей в кружку самой крепкой медовухи.

— Ой, — хмыкает сестра после первого глотка, — что-то горьковато… Это точно квас?

— Да ладно, привыкнешь! — ухмыляюсь я, подливая и себе немного. — Давно ты просто кваса не пила, сестренка. Отвыкла небось!

Шалость моя удалась — через пару глотков Велена уже улыбается, даже с соседкой нашей заговорила про травы, да заговоры. А тут и гулянка началась — хороводы, песни, смех.

И тут Любка подбегает ко мне сзади, шепчет на ухо:

— Все наши уже на полянке собрались! Идёшь?

Глазом сверлю спину Веленки — та увлечённо слушает какого-то парня, даже не смотрит в мою сторону.

— Иду, конечно!

И мы с Любкой сливаемся с толпой, а потом — в темноту, к полянке в лесу, где уже смех звенит, и огоньки мелькают, как светлячки. А Велена? Ну… с ней всё будет в порядке. Не успеет хватиться меня, как я вернусь уже.

Лесная поляна встретила нас смехом и треском горящих веток. Любка, как всегда, не могла замолчать про Тихомира дорогой — то он Злате цветок подарил, то Агафье коснулся руки, а теперь вот с Душаной шепчется у костра.

— И что? Ну и пусть себе шепчется! — фыркнула я, отбрасывая камешек ногой. — Неужто не видишь, что он как петух на насесте — всем курам по очереди внимание уделяет?

Любка надула губы, а Злата лишь покачала головой — она всегда была тише нас, мудрее.

Тем временем парни уже раскалили костёр до малинового жара. По обычаю, девушки должны будут перепрыгнуть через пламя, а кто из парней поймает — тому и достанется её внимание до утра.

— Никогда не прыгала… — пробормотала я, но сердце уже заходилось в груди. Восемнадцать лет — пора.

Тихомир, конечно, тут как тут — стоит у края, ухмыляется, ждёт, кому первое предложение сделать. Но я нарочно отвернулась — пусть знает, что не все перед ним тают.

И тут… появился он. Богдан.

Тёмные волосы, высокий, будто дуб молодой, а глаза… серые, как дым. Они скользнули по мне — и щёки мои вспыхнули так, что хоть угли подкидывай.

— Ой, смотрите, Богдан пришёл! — зашептали Агафья с Душаной, тут же облепив его, как пчёлы мёд.

— А ты кого-то сегодня ловить будешь, Богдан? — томно спросила Агафья, поправляя косу.

— Или, может, сам прыгнешь? — добавила Душана, едва не касаясь его рукава.

Но Богдан лишь пожал плечами и улыбнулся — спокойно, сдержанно, — и отстранился от них.

— Не решил пока.

Агафья надулась, а я… я вдруг подумала: "Он мне точно не нравится. Мне не может нравится то, что всем нравится. Это глупо."

Но когда его изучающий взгляд снова нашел меня в толпе, я поняла — убеждать себя бесполезно. Не сработает самообман тут. Какой же он... красивый.

Девки затягивают старинную песню, кружась в хороводе вокруг костра, который уже пылает так ярко, что отблески танцуют на их румяных щеках. Мой венок, сплетенный из васильков, ромашек и колокольчиков — тех самых, что растут у реки, где мы с подружками купаемся по утрам, — вдруг срывается с головы в танце.

Но прежде чем он касается земли, его ловит… Богдан.

Мы замираем. Его пальцы, грубые от работы, на удивление бережно поправляют мой венок, возвращая его мне.

— Цветы твои… как искры. Жаль, если пропадут, — говорит он тихо. — Тебя украшают.

Я алею до корней волос, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Спасибо… — лепечу ему вслед, и ко мне тут же подбегают Любка с Златкой, глаза у них горят любопытством.

— Ой, а о чем вы там шептались?! — хватает меня за руку Любка.

— Да так… про венок, — отмахиваюсь я, делая вид, что поправляю цветы.

— Венок, говоришь… — Злата хитро прищуривается, но я лишь закатываю глаза и отворачиваюсь к костру.

Тем временем пляски разгораются сильнее. Девки, взявшись за руки, пускаются в бешеный перепляс, а парни бьют в ладоши, подзадоривая их. Потом начинается самое главное — прыжки через костер.

Первой прыгает Агафья — смело, с разбегу, но ловит ее не Богдан, как она очень хотела, а Еремей, что стоит у нее давно в поклонниках. Она морщится сначала, но потом смеется, принимая свою судьбу.

Душана прыгает грациозно, но попадает в объятия… Бранислава. Видно, как ее лицо на миг искажает досада, но она быстро берет себя в руки.

Любка, зажмурившись, летит через пламя — и ее ловит Святослав, парень тихий, но крепкий. Она аж подпрыгивает от неожиданности, но потом улыбается — не Тихомир, но и не худший вариант.

И вот мой черед. Я разбегаюсь, чувствуя, как земля уходит из-под ног от волнения.

И вдруг краем глаза замечаю, как Тихомир делает шаг вперед, явно намереваясь поймать меня.

"Ну уж нет", — думаю я, закусывая губу. Пусть ловит — все равно вырвусь.

Но в тот миг, когда я пролетаю над костром, происходит нечто странное.

Богдан, до этого стоявший в стороне, будто тень у сосны, вдруг срывается с места. Его плечо резко встречается с Тихомиром, отбрасывая того назад. И в тот же миг костер — резко гаснет.

Наступает кромешная тьма. Абсолютная, тихая. Я не вижу даже собственных рук, но чувствую, как падаю… прямо в чьи-то объятия.

— Тихо, — шепчет Богдан, и его голос звучит так близко, что губы его почти касаются моего уха.

Его руки крепко сжимают мою талию, а потом он, не отпуская, уводит меня прочь — в лес, подальше от шума, пока никто не видит.

— Что… что это было? — наконец выдыхаю я, когда мы оказываемся в березовой роще, где хоть немного освещает полянку месяц. — Зачем поймал меня?

Он останавливается. В сумраке его глаза кажутся хищными.

— Ты же не хотела, чтобы тебя ловили. Я это понял, — объяснят он просто.

— Но… костер? Как он… Это тоже ты сделал?!

— Нет, не я. Ветер, наверное. Сходим к реке? Здесь близко. Посмотрим на венки.

— Давай. Только не долго.

Тропинка к реке петляет между соснами, и корни, словно змеи, переплетаются под ногами. Я иду осторожно, прислушиваясь к ночным шорохам — мои глаза, будто у лесной рыси, легко различают каждую тень. Что-что, а зрение у меня ночное получше дневного будет. С рождения дар мне такой Боги дали.

Богдан же, обычно такой уверенный, вдруг спотыкается о скрытый во мху выступ.

Я хватаю его за рукав, но его вес тянет меня вниз, и мы оба падаем — он на спину, а я… прямо на него.

Мох смягчает падение, но от неожиданности мы оба замираем. Его дыхание горячее, чем костер, что мы оставили позади.

Хочу встать поскорее, но он не дает.

— Подожди, — Богдан ловит мою руку, когда я пытаюсь отодвинуться. — Спросить хочу кое-что.

— Не лучшая поза, чтобы разговоры вести, тебе не кажется? — бормочу я, но вся уже сжимаюсь от предвкушении его слов.

Он хмыкает, и вдруг его пальцы касаются моей щеки, скользя по разгоряченной коже.

— Ты вот, Милава, всегда смотришь на всех так, будто видишь сквозь них. Многие думают, что ты высокомерная больно. Я тоже так думал раньше, — его голос становится тише. — Но сегодня… сегодня, когда ты смотрела на меня, я понял. В тебе нет ни капли высокомерия. В тебе столько жизни, что другие просто завидуют.

Я улыбаюсь, приподнимаясь на локтях.

— Что ж, спасибо. Такой комплимент мне ещё никто не делал.

— Это не комплимент, — он щурится, и в его глазах вспыхивают искорки. — Просто сказал, что увидел. Комплимент бы был, если б сказал, что красивая больно.

Я фыркаю, но не могу скрыть насмешки в голосе:

— Уж прям 'больно'?

Он наклоняется ближе, чуть сощурив глаза.

— …Шибко больно.

Мы поднимаемся на ноги, и дальше идем молча, но его пальцы то и дело находят мои, будто проверяя, не убежала ли я от него в темноте. А меня его касания лишь разжигают, заставляя девичье сердце мое биться чаще.

Река Уборть встречает нас тишиной и серебристыми бликами на воде. Песок под ногами холодный, а вдали, словно светляки, проплывают венки — желтые от огней, красные от лент. Где-то за поворотом реки слышны голоса и смех соседних деревень, но наш берег пуст.

— Будешь кидать свой?

Богдан кивает на мой венок, который чудом уцелел после моего падения.

С ухмылкой мотаю головой.

— Рано мне ещё. Не хочу.

Он понимающе кивает, не настаивает. А затем почему-то снимает с запястья узкий кожаный ремешок свой — тот самый, что всегда носил, — и обвязывает его вокруг моей руки, чуть выше кисти.