Я не могу с тобой проститься

– Иди уж, – и Семёнычу наказ, – под Вашу ответственность, одного после бани не отпускайте, пусть немного остынет после парной и бегом, вернёте в целости и сохранности.

– Клянусь! – торжественно рапортует. Игорь начинает одеваться, а он приговаривает, – вот я из тебя всю заразу веником повыбью. Станешь молодцом, как родишься заново…

Баня здесь и впрямь хороша: с парилкой, с помывочной, всё, как полагается. Я не любитель, но выбирать не приходится. На буднях через день грею ведро воды кипятильником и привожу себя в порядок, научилась экономить, так что хватает, но хотя бы раз в неделю надо как следует отмываться. А мужики ещё и аттракцион обычно устраивают: распаренные прямо голышом в сугроб прыгают и орут там, матерятся от восторга, так что слыхать на весть посёлок. Надеюсь у Стрельцова хватит ума обойтись без сугроба, только недавно в нём отдыхал.

Пока он намывается, места себе не нахожу. Хоть бы не заплохело ему там, хоть бы после пара побыстрей в тепло вернулся.

По новой застелила койку в лазарете, но не пущу его туда. Плевать я хотела на общественное мнение! Пусть думают, что угодно, они и так уже всё подумали, мне не привыкать быть шлёндрой! Главный мой судья и критик больше так не считает, и это важней всего.

Затеяла уборку, мелкую постирушку, чтобы чем-то себя занять, а мысли все о Стрельцове. Его всего-то ничего нет рядом, а уже скучаю. Как я без него раньше жила, о чём могла ещё думать, о ком? Может, действительно, надо было набраться наглости, зажать его где-нибудь в тёмном углу, и признаться? Но почему он не мог? Ведь я же женщина, инициатива в его руках. Но, если бы знать наперёд, что он не против, призналась бы, наверное…

Глава 17.

***

Как и обещал, Семёныч возвращает Игоря назад часа через полтора, разморённого, расслабленного, уставшего. Я пытаюсь его накормить заждавшимся завтраком в виде омлета, от которого он отказывается наотрез,

– Не люблю! – а я даже и не в курсе, что Стрельцов не ест омлет, ну теперь буду знать. Остаётся булка с маслом, на которую милостиво соглашается. Пою горячим чаем с Аллиным мёдом. Он начинает рассказывать, как Семёныч от щедрот выделил новый берёзовый веник и, не щадя своих рук и Игоревой спины, отлупасил его так, что чуть шкуру не снял, но клюёт носом прямо с кружкой в руках. Я забираю, пока не выронил, укутываю, и он умиротворённо засыпает.

Не могу удержаться, чтобы не поцеловать в щёку, она теперь гладко выбритая, мягкая, пахнет берёзовой баней и им самим… до сумасшествия,

– С лёгким паром, принц Датский.

Игорь, не открывая глаз, уже в полусне бормочет,

– Спасибо, моя королева…

***

Проспал часов пять и проснулся уже с температурой. По глазам вижу, что лихорадит, даю жаропонижающее, потом мы с ним ждём, когда спадёт жар. Я лежу рядом, вспоминаю смешные истории из студенческой жизни, как учились пользоваться стетоскопом, как препод по физиологии заставлял раздеваться кого-нибудь из парней и рисовал на коже маркером кружки, куда надо приставлять мембрану, и мы с девчонками, вооружившись учебными аппаратами, от которых паучьими лапками разветвлялись несколько пар трубок для ушей, окружали его и силились что-нибудь расслышать. А он – бедолага стоял в это время и краснел, и боялся сделать лишних вдох, а ему велено было дышать ровно и глубоко, так чтобы дошло до каждой.

Игорь слушает улыбаясь, поглаживая большим пальцем центр моей ладони, мягко, нежно, ласково. Потом смеётся и тут же разражается приступом кашля, тяжёлого, глубокого и совершенно непродуктивного. Переворачиваю его на живот, в надежде, что лёгким станет легче освободиться, и вот, практически стоя на четвереньках, он наконец-то выкашливается и пытается отдышаться. Опять уже весь сырой от напряжения. Но, зато, температура наконец-то спадает, и он даже изъявляет желание поесть.

Обеденный короб ещё не тронут, открываю. Девушки сегодня подкинули нам рассольник и гречу с гуляшом. Удаётся сторговаться на второе. Мой тиран совершенно обнаглел и ест теперь только так, будто у него не подозрение на пневмонию, а паралич верхних конечностей, зорко контролируя, чтобы я себя тоже не забывала. Покончив с поздним обедом, а точнее, с ранним ужином, под мою болтовню снова засыпает.

Вечером заходит заснеженный, как дед Мороз, Михаил Иванович уточнить, как наши дела. Хотелось бы его порадовать, да особо нечем, помогла ли баня, пока не ясно. Он в ответ сообщает, что прогноз тот же: "не летят сюда сегодня вертолёты, и не едут даже поезда…"

Далее по порядку навещают: сосед Толик, повариха Наталья приносит оладушки со сгущёнкой – персональное блюдо исключительно побаловать болящего, потом Алла забегает проведать. Я не скрываю, что Игорь переместился из лазарета на мою половину, и, по крайней мере, удивления на лицах не замечаю. Разве что, инженерша, неловко помявшись в тамбуре, справляется о его состоянии, и не проходя дальше, быстро сбегает.

Для народа становится очевидным, что победителем дуэли за руку и сердце неприступной королевы стал Стрельцов. Возможно это и к лучшему, не придётся с Красавчиком объясняться…

Ближе к ночи, колем антибиотик. Едим оладьи, запивая горячим чаем. Укладываемся спать в обнимку, сегодня никаких поползновений в сторону большой и чистой любви, всё-таки, болезнь отнимает много сил, и проигнорировать это невозможно. Игорь засыпает с твёрдой надеждой, что завтра станет легче, и он пойдёт на поправку, я не переубеждаю, и сама мечтаю о таком чуде…

***

Чуда не произошло. Вернее, больше не произошло. Там у них в Небесной канцелярии строгий регламент особенно на счастье. Только Игорь стал моим, как на него покусилась новая претендентка – двухсторонняя пневмония, теперь уже без сомнений. И она пострашнее Аллы и прочих дам…

Если с утра Стрельцов ещё бодрился, то к обеду уже невозможно не заметить его пылающие уши и щёки, он всё время просит пить и тут же заходится, захлёбывается удушливыми приступами кашля.

При аускультации не остаются незамеченными крепитирующие хрипы в обоих лёгких, воспаление не очень медленно, но очень верно прогрессирует. Сменить лечение я не могу, заменить нечем. Баня вреда не принесла, но и пользы от неё не прибавилось. Что толку поить его чаем с мёдом или делать уксусные примочки, когда основной помощи не получает!

После укола жаропонижающего температура спадает, Игорь опять думает, что это улучшение, но я-то знаю, что ненадолго, и что скоро эти уколы помогать перестанут.

Мне даже удаётся накормить его супом, он не хочет, но из моих рук, пусть и с уговорами, без аппетита, ест.

Я молюсь, чтобы у него хватило сил продержаться. И ещё, главное, чтобы вовремя прилетел вертолёт! Прилетел, пока не поздно!..

Вечер. Мы лежим вместе. Близко. Так, что ближе некуда. Его горячее дыхание опаляет мою грудь сквозь футболку, в которую он уткнулся, не находя себе места от ломоты, сопровождающей высокую температуру.

Я глажу его голову, плечи, спину до куда достаю. Шепчу ему, что надо немного потерпеть, сейчас подействует очередной укол, уже третий за эти сутки, его пробьёт пот, и станет немного полегче. Совсем немного, но всё-таки, станет…

Потом, когда он снова весь мокрый, я быстро его обтираю и переодеваю, и чтобы не допустить переохлаждения, сразу прижимаюсь насколько могу, обнимаю, кутаю во все одеяла, и он тихо засыпает…

Глава 18.

***

Четвёртый день прогнозируемо хуже предыдущего. Даже Игорю сквозь полубред абсолютно очевидно, что лекарства не работают. Он тяжело дышит, и ему явно недостаточно того кислорода, который получают самостоятельно воспалённые лёгкие.

В арсенале медпункта есть кислородная подушка, слава Богу, заправленная и большая, надо постараться растянуть запас кислорода. Я опасаюсь, что начинается отёк…

Посёлок замер под тяжестью плохих новостей, сначала заглядывают справиться,

– Как он там? – но потом по цепочке передают, что хреново, и больше никто не суётся.

К Никитосу я не иду, не до него. А буровой мастер, связавшись с центром, орёт у себя по радиосвязи, чтобы высылали вертолёт немедленно, и плевал он на метель!..

Я очевидней всех понимаю, что ещё сутки, а может, и того меньше, и можно будет не торопиться! Когда он на некоторое время впадает в забытьё, ухожу на вторую половину и просто тихо вою. Не могу смириться, что вот так он пришёл ко мне, чтобы сразу уйти! Да пусть бы и ушёл, бросил, считал шлёндрой и кем угодно, злился, игнорировал, ненавидел, был холоден и безразличен! Лишь бы жил!

И я обращаюсь к Богу, ко всем Богам, какие только существуют, чтобы приняли мою жертву: отказываюсь от него, если цена нашего короткого счастья такова, что Игоря не станет, то зачем оно мне? Чтобы вспоминать краткий миг взаимного признания и единения и оплакивать его пожизненно? Нет уж, слишком дорогой подарок мне подарили! Я хочу поменять приз: пусть он живёт! Лучше пусть без меня живёт долго и счастливо, чем умрёт на моих руках этой ночью или завтра утром!

Сейчас без разницы, что будет со мной! Я научусь жить, не строя планов наперёд, я забуду мечтать, заведу хомяка или десяток кошек, и проживу эту жизнь одна. Не я первая, не я последняя. Другим и этого не досталось. А я знаю, что такое настоящая любовь, ведь она не умрёт и никуда не денется, потому что я смогу ею согреваться на расстоянии, просто зная, что любимый где-то там живёт, что-то делает, и возможно, счастлив!..

Я своё предложение озвучила…

Хлопает входная дверь. Кого ещё черти принесли на ночь глядя?

Красавчик явился!

– Никита, что стряслось? – спрашиваю его прямо в тамбуре. Мне совсем не важно, что он увидит Игоря в моей постели, даже надеюсь, что ему уже всё доложили, да и не в этом дело. Я могла бы завести Красавина в медпункт, но о чём говорить? Я вообще ни о чём не хочу говорить, не могу! Я даже думать не могу! У меня живёт в мозгу всего одна мысль: только бы Игорь выжил!

А Красавчик не чувствует, что я на взводе. Тут же в тамбуре, не снимая куртки, сгребает меня в охапку и начинает целовать, как умалишённый! Я брыкаюсь, но тихо. Шиплю ему в лицо,

– Пусти, идиот! Совсем ошалел? – что это за манёвр? Пришёл пометить территорию, которую считает своей, а ему доложили, что есть претендент? Или он наоборот не в курсе?

В результате молчаливой упорной борьбы, задеваем вешалку, она рушится с грохотом на пол, и я, скорей схватив пуховик, выталкиваю Красавина на улицу, выскакивая следом,

– Пойдём, поговорим! – он доволен.

– Ты что творишь? Зачем пришёл? Тебе плохо?

– Плохо! Я тебя весть день прождал, а ты так и не пришла! – потом хмыкает, – если гора не идёт к Магомеду, то Магомед сам идёт к горе! – похоже, Никитос не в курсе последних новостей.

– Ты понимаешь, что мне не до тебя? Если, как врач я тебе не нужна, то ты мне подавно! Ты понимаешь, что он может умереть?! Что лёгкие отказать могут в любую минуту? Ты сам сказал, что здоров, как бык, а что скучно стало, так извини! Сам себе устроил праздник! И ему заодно! Если он умрёт, это на твоей совести будет!

– А я-то тут причём? – изумляется, – я столько же на снегу пролежал, а то, что он – слабак, так это не ко мне!

– Это, конечно, не к тебе! Это к твоей совести! – если он настолько бесчувственен, то у меня ещё аргументы найдутся, – и к репутации! Потому что, если всё пойдёт по плохому сценарию, эту историю всегда будут связывать с тобой! Кто такой Никита Красавин? Да тот самый дебошир – драчун, из-за которого хороший мужик умер! Так что иди отсюда и крепко молись за здоровье раба Божьего Игоря и не порти себе карму! – вечный Красавинский оптимизм удивлённо угасает, и он опускает руки,

– Ладно, Ин, прости, пойду я, – понурился весь, плечи опустил и побрёл восвояси…

***

Боги снисходят и принимают жертву, к ночи ветер стихает, всё ещё метёт, но уже не настолько. И наконец-то, я слышу шум лопастей восьмикрылой птицы, спасительный и долгожданный!

Мне помогают переложить Игоря на носилки, которые, как могу, хотя они специальные толстые, прокладываю несколькими одеялами, укутываю его максимально, он не совсем понимает, что происходит, потому что не совсем здесь от жара. Наскоро одевшись, сопровождаю процессию до вертолёта. Толик Верховцев по моему указанию приносит пакет с документами, вещи и телефон Стрельцова. На большой земле со связью порядок, и то, что Толян принёс телефон, как-то меня встряхивает и обнадёживает, конечно же он Игорю понадобится и очень скоро!

Никитоса отправляю тоже. Всё-таки, нос надо проверить, вдруг что-то не так срастётся, да и голову на предмет сотрясения пусть посмотрят. Он не хочет, но я врач, мне видней. Да и не нужен он мне сейчас здесь. Особенно после сегодняшней неприятной сцены. Он уже сидит в вертолёте, когда я, прежде чем туда закатят носилки, нагибаюсь над Игорем, снимаю кислородную маску и целую его прямо в горячие, потрескавшиеся губы, наплевав на смущённых зрителей. Он ненадолго приходит в себя и говорит, задыхаясь, тихо-тихо,

– Я вернусь… Поправлюсь и вернусь за тобой… моя королева, – это слышно только мне, так как шум вращающихся лопастей, перекрывает всё, даже крик, но мы так близко, что мне достаточно шёпота, хватит взгляда, потому что я слышу любимого не ушами, как считают некоторые, я слышу его сердцем. Киваю в ответ, пусть строит планы, пусть надеется, главное выживет. Пускай живёт. Он не знает, чем я заплатила за его жизнь и не надо…

Глава 19.

Дома пусто. Собираю его вещи, пропахшие потом футболки. Вдыхаю его запах до головокружения! Татьяне в прачечную не понесу, сама постираю. Когда-нибудь, когда надышусь.

Верхнюю одежду, обувь и чистое бельё отправила вместе с Игорем. Надо же ему в чём-то возвращаться, когда поправится. Я не забыла про жертву, не ко мне, на работу-то он должен вернуться.

Пора спать, а я хожу, как неприкаянная из угла в угол и всё придумываю себе разные занятия, чтобы подольше не ложиться в постель. Одинокую, холодную постель, где его теперь нет. Как он там? Надеюсь, что ему уже помогают, уже лечат так, как надо в нормальных человеческих условиях. Что скоро ему уже станет легче.

Наконец добираюсь до подушки. Его подушки! Обнимаю её и утыкаюсь носом, потому что его запах дарит иллюзию присутствия, его присутствия. Может, если я буду обнимать подушку, на которой спал Игорь, он хотя бы присниться?..

***

С трудом дождавшись утра, бегу к Михаилу Ивановичу – буровому мастеру, он у нас главный и держит связь с большой землёй. Прошу его позвонить, узнать, как долетели, как там Стрельцов? Потому что абсолютно точно знаю, что прошедшая ночь была для него решающей.

Осознав важность момента, он дозванивается до нашего офиса, там выискивает какую-то Регину Игнатьевну и просит её позвонить в больницу, и всё выяснить про Игоря Стрельцова, поступившего вертолётом санитарной авиации нынче ночью.

Видимо Регина Игнатьевна ещё та штучка, потому что мастер долго её уговаривает и осыпает комплиментами, а я буквально чешусь от нетерпения и желания вырвать у него рацию и высказать этой выдре всё, что думаю.

Но дипломатия Иваныча в конце концов срабатывает, он кладёт трубку и сообщает,

– Сейчас Регинка всё узнает и выйдет на связь, зайди через часок, – как бы не так!

– Я подожду, – и устраиваюсь поудобней на втором стуле в его маленьком, деревянненьком, так называемом офисе.

Я оказываюсь права, Регина укладывается в полчаса, и я на целых полчаса раньше узнаю, что Стрельцов жив! В реанимации, пока на искусственной, но всё же, неинвазивной вентиляции лёгких, в сознании, дышит самостоятельно! Назначена мощная антибактериальная терапия!

Целую Иваныча в колючую бородатую щёку и радостно убегаю! Успели! Всё теперь будет хорошо! Я в это верю!..

Потом в течение двух недель, пока Игорь совсем не идёт на поправку, в офис бурового мастера хожу, как на работу, ежедневно! Он сначала изумляется моему постоянству, потом злится,

– Что мне делать больше нечего? – но потом привыкает, и Регина привыкает. Так что я всё знаю, можно сказать, в режиме онлайн: какие обследования назначены, какое лечение, результаты анализов и общее состояние Игоря Стрельцова. Успокаиваюсь только тогда, когда сообщают, что он чувствует себя нормально и уже рвётся обратно, но его конечно, продержат ещё дней десять…

***

Ещё в первую неделю моего беспокойного одиночества вечером заходит Алла. Я сначала подумала, что ей нездоровится, и нужна какая-то таблетка или совет, но она мнётся в тамбуре и просит,

– Поговорить.

– Проходи, – если две женщины собрались поговорить, то, наверное, в обычных условиях, полагается достать из бара бутылку красного вина, но у меня только чай.

И вот мы сидим за этим чаем и говорим про какую-то ерунду, обсуждаем колготки, процент лайкры и количество дэн, дающие лучшую износостойкость, хотя нам обеим понятно, что капрон – это самое последнее, что может пригодиться на этой зимовке.

Но я терплю, и Алла сдаётся первой,

– Я хочу поговорить об Игоре, – наконец-то.

– Что ты хочешь узнать, Ал? Про его здоровье? Ему лучше, перевели из реанимации в обычную палату, ИВЛ отменили, температура в норме, анализы тоже стремятся…

– Я это знаю, – перебивает, – у Иваныча каждый день спрашиваю, – нормально! Иваныч там сидит, наверное, и репу чешет: мужиков крутых, свободных, хоть отбавляй, а две дуры подвинулись на не самом могучем и не самом привлекательном и брутальном больном электрике!

– А, что тогда?

– Что между вами? Это серьёзно? – раздумываю недолго. У меня так вымотаны нервы, но сейчас отпускает, потому что понимаю, что страшное позади, и так хочется с кем-нибудь поделиться по-простому, по-бабски. Я рассказываю ей всю нашу дурацкую, ненормальную историю длиной в пятнадцать лет и даже то, что я от него отказалась, лишь бы выжил…

Она плачет, я, видя её слёзы, начинаю тоже. Вот так мы и ревём вместе, как дуры. Мне жаль себя, жаль его, жаль потерянные годы и то, что у нас ничего уже не будет, а Алла говорит,

– Счастливая! Повезло тебе! А насчёт жертвы – дурь! Не из-за жертвы вертолёт прилетел, просто Иваныч пригрозил, что если не прилетит, то он ко всем чертям сворачивает разведку, останавливает бурение, и пусть они там ищут другого мастера и другую бригаду! Сама слышала!

– Спасибо тебе, Ал! – я кидаюсь её целовать и обнимать. И мы уже смеёмся.

Потом Алла рассказывает свою историю.

Ей за красную черту уже перевалило. Тридцать один. После ВУЗа хотелось денег, которых по жизни не хватало в их многодетной нищей семье. Она зубами выцарапалась из болота, окончив школу с золотой медалью и сбежала в Москву. Образование выбрала исключительно из финансовых соображений: где нефть, там деньги. Теперь деньги есть, но жизни нет. Её однокурсницы уже давно расползлись по НИИ и химичат в тёплых цивилизованных условиях, только Алла наравне с мужиками в любое время года мотается по буровым в поисках чёрного золота.

Она про него знает всё, могла бы преподавать в своём же ВУЗе, опыта вагон. Но другой жизни, кроме вахт в окружении бородатых, хмурых, грубоватых мужиков, не представляет.

Глава 20.

Алле давно хочется замуж, но думает, что опоздала,

– Я бы сейчас с удовольствием мужу борщи варила и лепила пельмени сотнями. Летом ковырялась в теплице и родила бы не меньше троих пацанов, и была бы счастлива. Только поезд тю-тю! – разводит руками, но потом её лицо озаряет улыбка, и она делится планами, – я знаешь, что решила?

– Что?

– Эта вахта последняя! Рожу себе ребёночка, найду тёплое местечко каким-нибудь инженером-лаборантом на заводе и буду его растить. Денег у меня много, сама подниму, нам хватит. Только залететь бы от нормального.

Я, когда твоего Стрельцова увидела, во мне будто что-то ёкнуло! Вот, думаю, хороший мужик, сразу видно, серьёзный, умный, спокойный. Внешне очень привлекательный, не Ален Делон, но естьв нём какая-то внутренняя мужская сила, которую не сразу разглядишь, она правильная, настоящая, и глубина есть. Настоящий он, понимаешь? Потом ещё и неженатым оказался.

У меня надежда появилась, вдруг, судьба? Я не сразу поняла, что с ним непросто, думала до койки быстро дойдём. Здесь, в тайге и Людка к концу вахты, голодным до секса мужикам, начинает казаться фотомоделью, а ведь без слёз не взглянешь! Думаешь, зачем она который год уборщицей мотается в жопу мира?

– Так платят явно больше, много ли она заработает своим увлекательным ремеслом на большой земле. А ещё зачем?

– А, затем, что всем хочется любви, хотя бы её иллюзии, хотя бы на время, даже такому уреву. Кому она нужна на большой земле, где конкуренция между состоявшимися, красивыми, умными бабами зверская, чтобы нормального мужика заполучить!

А с Игорем у нас ничего и не было. Он сразу сказал, что не будет, я сначала надеялась, а потом поняла, что между вами что-то происходит. Ненавидела тебя даже! Подумала, вот сучка, схватила одного, глаз положила на другого и дразнит.

– Я не дразнила! Наоборот, старалась не попадаться на глаза!

– Но попадалась, а он напрягался. Здесь негде спрятаться. Хуже, чем в деревне, все всё узнают раньше, чем рассказать захочешь…

***

Через две с половиной недели вернулся Никитос. Довольный, счастливый, соскучившийся. И в первый же день, как только появилась возможность, заявился ко мне,

– Привет, Иннусь! – кинулся со своими медвежьими объятьями.

– Привет, Никита! – Ну, как ты? Как нос? Не болит? – выпутываюсь из его могучих лап.

– Ничего не болит! Здоров, как бык! Можно было меня и не отправлять, здесь бы пару дней отлежался и на буровую!

– Ну, извини уж! Лучше перебдеть, чем недобдеть. У тебя вся жизнь впереди, не хватало ещё осложнений получить такому молодому интересному! – он усаживается по-свойски верхом на свободный стул. Мы в медпункте, всё официально, но у Красавчика так и чешутся руки меня поймать и зажать,

– Значит, я тебе интересен? – переходит сразу к делу. У Никитоса дорога ухаживаний, как и знакомства, извилистой быть не может, – ты обещала поговорить серьёзно, когда хлюпик-недомерок Стрельцов поправится. Так вот, ему там полегчало, уже можем, – у меня возникает зверское желание повторить подвиг Игоря и снова отправить Никитоса в нокаут прямым ударом в нос. Но я же, во-первых, женщина, во-вторых, врач, так что обхожусь вопросом,

– Никит, а тебе не кажется неуместным называть недомерком мужчину ростом метр восемьдесят? И хлюпиком человека, расквасившего тебе нос? – он тут же смущается и рефлекторно хватается за лицо, но потом полёт мысли уводит его не туда,

– Откуда ты знаешь?

– Хочешь сказать, что налетел в вагончике на косяк и поэтому валялся в сугробе у леса, почему-то вместе со Стрельцовым?

– Про рост, откуда знаешь? – вот ещё следователь нашёлся,

– Так не слепая, вот в тебе, думаю, метра два точно есть, – улыбается горделиво,

– Метр девяносто восемь…

– Всего-то парой сантиметров ошиблась.

– Фиг с ними, с сантиметрами, мы хотели поговорить о нас!

– Ты хотел, я нет! – наступило время быть твёрдой, – не, о чем говорить, никаких нас не может быть в принципе. Мы – друзья, этим всё сказано!

– Но ты же обещала! – прямо предъявляет, как будто долг требует.

– Что? Где и когда? С самой первой встречи мы условились только о дружеских отношениях!

– Но ты себя так вела, что я подумал… – ещё один член в моей команде, подумавших невесть что! – ты была другая… – вдруг его осеняет, – это из-за него?

– Не важно из-за кого! Вот здесь и сейчас я тебе говорю: нет! Торжественно клянусь, что ничего и никогда между нами не будет! – он что-то пытается вставить, но я уже завелась, – всё, свободен! Приём окончен! – выбегаю в тамбур, снимаю с крючка, вновь прибитой вешалки, его куртку и вручаю, опешившему Красавчику, поднявшемуся вслед за мной.

Буркнув что-то ругательное, может и «шлёндра» или что-нибудь в этом роде, он набрасывает её на плечи и, не застегивая, стремительно уходит, напоследок так хлобыстнув дверью, что удивительно, как не рушатся стены.

Уфф! Я это сделала!..

***

Считаю дни! Осталось меньше недели, и Игоря должны выписать! Жду! Электрик дядя Паша, приехавший на замену, потихоньку собирает чемоданы. Всю первую неделю ворчал, что его вытащили из дома, что у него и так скоро своя вахта, а теперь он не отдохнёт толком, да ещё и Новый год будет справлять не в кругу семьи, а в лесу хрен знает с кем.

Но до праздника ещё две недели, так что Игорь не подвёл, дядя Паша домой успевает…

Я готовлюсь, намываю домик, придумываю ёлочные украшения, благо, с ёлками здесь порядок, да мне и букета из веток достаточно. Как в детстве, выстригаю на окна снежинки из бумажных столовских салфеток. Настроение такое, что сама себя снежинкой чувствую: лёгкой, красивой, совершенной.

За день до планируемого вертолёта с большой земли, приходит Алла, я ей рада,

– Привет, Ал, проходи! – а она мнётся в прихожей и говорит,