Я не могу с тобой проститься

– Шутка! Памятники не пахнут! – и все расхохотались вслед за мной, кроме Стрельцова. Он так ковырнул меня взглядом напоследок, что показалось, выдернул сердце, но там же, выдранное, кровоточащее и бросил…

К слову сказать, я доказала, что хотела, больше половины баб прилипло к Максу, самому яркому, самому волосатому и самому красивому. Хотя интеллектом он не блистал, зато был самоуверен и брутален.

А я взяла Глеба. Его не выбрала ни одна. Он не пах ничем, кроме мыла, и это было хорошо! Не больно и безразлично.Он, как и я в той компании, оказался случайным кадром, ещё случайней меня. Приехал к кому-то в гости, и его взяли с собой. Весь месяц мы с ним и прогуляли. Ходили по городу, катались на велосипедах, много спорили на разные темы, казавшиеся тогда умными, соревнуясь в интеллектуальности, смеялись и иногда целовались. Потом он уехал к себе, а я на учёбу.

Эксперимент почти забылся, но я дала себе установку: навсегда запомнить запах врага и больше не приближаться, и с экспериментами покончила раз и навсегда…

Глава 13.

Возвращаюсь к себе. Уже темно, по-прежнему ветрено и снежно. В медпункте горит слабый свет ночника. Может, Игорь включил?

Захожу, отряхиваю снег с шапки, тут Алла. Пока снимаю верхнюю одежду, подходит ко мне,

– Я мёд принесла, – оправдывается, – он спит.

– Спасибо, Ал.

– Ну, я побегу?

– Не торопись, можешь побыть с ним, я спать пойду, уже ноги не держат, и голова чугунная.

– Побыла, тебя долго не было, и я посидела, – она честно признаётся в ерунде, а я понимаю, что имеет в виду: даёт понять, что Игорь ей не безразличен. Оглядываю её новым оценивающим взглядом. Высокая, худая, бледная и бесцветная, такая же, как все его предыдущие моли. Ну что ж, девушка во вкусе Стрельцова. Констатирую, что у неё все козыри на руках.

Она уходит, а я сразу к себе. Может, он и не просыпался, пока Алла сидела, но сразу после неё видеть его не хочу.

Собираю бельё со свой кровати. Стирка здесь – великая роскошь, и Татьяна по головке меня не погладит, что не по расписанию притащу ей комплект, но физически не в силах лечь в постель, пропитанную запахом чужого мужчины.

Пока стелю свежее, провожу анализ: несмотря на то, что не кидаюсь к Игорю сразу после Аллы, у меня нет ревности, я не чувствую в ней конкурентку в борьбе за сердце Стрельцова, не потому, что уверена в себе, а она – мне не ровня, нет! Я за него не борюсь. Он не был моим никогда, его обычное состояние – высокомерная льдина, от которой холодные мурашки даже на расстоянии.

То, что произошло между нами сегодня – временное, вынужденное перемирие, потому что мой враг ослаб и находится в моей власти. Вынужден вести себя по моим правилам. Как только поправится, всё вернётся на круги своя. Ещё вчера он был совершенно другим.

Вчера… То, что произошло вчера – событие из ряда вон выходящее! Даже не то, что они подрались с Красавчиком, а его бешенство по отношению ко мне!

Я, конечно, понимаю, что определённая доза алкоголя в крови всё тайное делает явным, но что же получается? Холодный принц Датский меня возненавидел? А это уже не ледяное равнодушие, это что-то иное! Или с самого начала…

***

Просыпаюсь резко, будто кто-то в бок толкнул, тянусь за часами, включаю подсветку, восемь вечера! Я продрыхла целых пять часов! Скорее сую ноги в валяные боты, которые тут работают тапками, и бегу на вторую половину! Пора укол делать! Натыкаюсь в потёмках на что-то в тамбуре, включаю свет: термокороб столовский, сверху стопка мужского белья и зубная щётка с пастой! Надо же, какое внимание к деталям!

Ни фига себе я придавила! Не слышала, как повариха принесла ужин, и как Толян заходил! А если Игорю там плохо? Он может, умирает, а меня хоть из пушек пали, не поднять!

Ему действительно плохо. Одеяло на полу, тело пышет жаром, и без того раненые губы, пересохли. Пытаюсь измерить температуру, он мечется, ничего не понимает, удерживаю, сколько возможно, но через некоторое время начинает крутиться так, что едва успеваю поймать термометр. Но и того, что намеряла, достаточно – сорок!

От этой цифры, меня саму кидает в жар, колоть его сейчас одна не решусь, если бы подержал кто-нибудь. Приношу из тамбура ведро с водой, которой у меня всегда запас по причине того, что снега рядом в достатке, хватаю полотенце, что висит тут же у рукомойника, полностью пропитываю, она даже для меня холодна, а на его горячую голову вообще ледник, но это выход! Накрываю лоб практически до носа. Потом достаю ещё одно, тоже смачиваю в ведре, вода колется льдинками – это то, что нам надо, и начинаю медленно обтирать руки, шею, грудь, живот. Холодная ткань тут же согревается и подсыхает, так что приходится смачивать несколько раз. Но эффект всё же есть, Игорь постепенно остывает и затихает.

Я касаюсь его кожи через полотенце, это терпимо, но хочется рукой. Он всё равно не здесь, не почувствует, и я решаюсь: кладу ладонь на грудь. Прислушиваюсь к ощущениям. И с удовлетворением констатирую факт, что меня не трясёт от вожделения! Значит, я не такая, уж и оголтелая маньячка? Но меня, всё-таки, трясёт… от страха! А это уже лучше. Но этот страх… за него! Осознав, в каком я капкане, убираю ладонь, она уже согрелась от его жара, надо снова намочить полотенце,

– Верни, – очнулся, или это такой бред? Я даже не поняла. И, кажется, облажалась.

– Пить хочешь? – проверяю.

– Хочу, – значит, не бред.

Быстро ставлю немного воды в чайнике, чуть согревается, наливаю в кружку и даю. Он стаскивает полотенце со лба, приподнимается на локте и, взяв другой рукой, с жадностью пьёт. Я страхую, потому что руки у него дрожат.

– Игорь, надо сделать уколы: антибиотик и жаропонижающее, – чего объясняю? Пока он снова не ушёл на взлёт, нужно ловить момент и не спрашивать!

– Надо, значит, делай, – разрешение больше смахивает на приказ. Поворачивается на бок, я колю. Знаю, что оба болючие, особенно антибиотик, уже днём делала, но снова стараюсь, как можно осторожней. Получаю в ответ,

– Спасибо, – первое доброе слово за пятнадцать лет знакомства. Первая благодарность. Сколько я этих «спасибо» каждый день слышу, сколько сама говорю, но только сейчас оно особенное! Самое дорогое…

После укола через некоторое время Стрельцов начинает потеть, пытается всё с себя скинуть, а я наоборот натягиваю на него футболку, накрываю одеялом и сижу рядом, караулю, чтобы не раскутывался. Чтобы потерпел хоть немного, пытаюсь отвлечь разговором,

– Алла заходила, – хмурится, а я думала обрадую.

– Знаю.

– Она сказала, что ты спал.

– Я спал.

– Тогда откуда тебе знать, что она заходила?

– Я хотел спать и спал! – буркает.

– То есть, делал вид, что спишь, пока она тут сидела возле тебя? – мне вдруг дико захотелось получить признание, что он ей не рад.

– Да.

– И как? Хорошо спится, когда кто-то рядом сидит и гипнотизирует?

– Хреново! – признаётся, – ты меня спасла, когда вернулась. Спасибо, – уже второе в течение вечера!

– Всегда рада помочь другу, – рапортую, а он тут же ловит за язык,

– Другу? – и я осекаюсь. Разве то, что между нами – дружба? Но, вроде и войной уже не назовёшь…

– Старому знакомому. Устроит?

– Нет!

Глава 14.

– А как мне называть тебя?

– Принцем Датским! – смеётся. Вот гад! Он и это знает!

– Ты меня тоже окрестил… – сразу грустнеет,

– Прости, – и это всё? Что мне его прости? Я требую объяснений,

– За что? – не в смысле «за что, прости», а за что так меня назвал? – но он догадлив на удивление,

– За всех тех идиотов, которых по кой-то фиг клеила и продолжаешь клеить! Неужели такая потребность постоянно менять мужиков? – я немею! Он что, реально думает, что все парни, которые увивались возле меня, таскали букеты и конфеты, ходили провожать и звали на свидания, что Никитос, который самопровозгласился моим бойфрендом, Макс, Глеб и прочая массовка, были моими любовниками? Да я даже целовалась-то всего с несколькими! Моим единственным был Василёк и ещё один… урод!

– Придурок! – что ему говорить? Что доказывать? Разве эта упёртая ледяная глыба поверит, что я хотела подарить свой первый поцелуй ему? Первую близость ему! Он сам отказался! Оттолкнул сам! Ну и пошёл на хрен!..

Убегаю на свою половину, задыхаясь от обиды и гнева! Хочется зареветь, завыть в голос! Я всё это время в его глазах являюсь не то что шлёндрой, это ещё мягко сказано, а самой натуральной шлюхой! Хорошо хоть нет повода думать, что деньги беру!

Бухаюсь на кровать, а память начинает услужливо подсовывать знакомые лица, всех их: однодневных и однонедельных приятелей, которым хотелось большего. Это и есть моя «Армия любовников»!

А ведь он и правда, этому верит! Он ни разу не дождался концовки спектакля под названием «До завтра», который я регулярно разыгрывала перед зрителями, потому что уходил с первого акта! Исчезал. Я не замечала, когда, но в какой-то миг, оглядевшись, не находила его и сворачивала постановку. Иногда тихо сливалась, но чаще, если кто-то очень рвался в провожатые, в надежде на продолжение, соглашалась, чтобы у подъезда сказать: «спасибо» и «пока» или «до завтра». У меня всегда был железный аргумент: в гости не зову – родители. И непоколебимое правило: ночевать дома.

Я сделала только одну попытку уйти от них, по результатом которой и оказалась в этой глухой вечной мерзлоте.

На моём небосклоне неожиданно зажглась сверхновая. Почему сверх? Потому что в кои-то веки, он был мне незнаком от слова «совсем», не сокурсник, не одноклассник, не коллега. И даже не из общей компании. Просто, знакомство по интернету. Кому-то же везёт? Я тоже решила попытать счастья.

Он умел очаровывать. Красиво ухаживал и был недурён собой. Читал стихи и дарил романтические вечера, так искренне заглядывал в глаза и звал замуж, по-настоящему: с фатой, кольцами и печатями в паспортах, что я рискнула. Не замуж, просто пожить вместе, а там, как получится.

Сначала вроде бы получалось неплохо, но постепенно стало напрягать. Обрубил все мои контакты, читал сообщения и СМС, заставил отписаться почти от всех друзей в соцсетях. Потом начались истерики, битьё посуды, слёзы – не мои слёзы, а его. Когда я наконец-то созрела до вывода, что это – человек с глубоко пошатнувшейся психикой, прошло почти два года с нашего знакомства.

Я собралась быстро и исчезла, когда его не было. Вернулась домой. Родители выдохнули, потому что поняли раньше, но достучаться до меня не могли. Я из той команды, что учатся на своих ошибках, или даже и на них не учатся, словом, мой любимый партнёр по танцам – грабли!

Прилипчивый бывший сначала проклял по интернету, потом закидал угрозами, что если приползу, то не примет, потом снизошёл до того, что примет, потом начал уговаривать, потом умалять. И наконец занял пост под дверью нашего подъезда или караулил с работы. Я нашла выход: уехать подальше и на подольше.

Из вариантов вахты: один, два или три месяца, конечно, выбрала самый долгий. Родители охали, но не отговаривали, всё понимая.

Куда еду, кроме них, никому не сказала, почти никому…

***

Василёк и псих, вот и вся моя «Армия любовников». У самого-то Стрельцова список гораздо богаче, если даже собрать только тех коз, которые паслись возле него у меня на глазах!

Кстати, как он там потеет? Моралист хренов! Час прошёл. Пропотел уже, наверное?

Иду назад. Боги мои! Теперь его трясёт! Весь замотался в одеяло, губы синие, зубы стучат так, что я их слышу!

– А, чего молчишь? Позвать-то не мог?

– Не мог, – выстукивает морзянкой.

– Так дело не пойдёт, – разматываю его кокон, он сопротивляется, а там всё сырое от пота, и простыня, и пододеяльник, и подушка. А футболку вообще, хоть выжимай, – в луже не согреешься, – стягиваю её чуть ли не силком.

По-быстрому обтираю сначала влажным, а потом растираю сухим полотенцем дрожащее вообще сейчас не соблазнительное тело, покрывшееся тут же гусиной кожей, натягиваю чистую сухую футболку из тех, что притащил Толян, подаю полотенце и трусы,

– Обтирайся, переодевайся, – отворачиваюсь, – могу помочь!

– Не надо! – возня… потом, – переодел.

– Вот и молодец! А теперь бегом на мою половину и в постель! – а куда мне его ещё девать? Он мнётся. Трясётся и сомневается. А я что ли не сомневаюсь?! Но чисто по-человечески, что с ним делать? И, кто у нас здесь главный? Врач! Значит, надо выполнять приказы врача, – хватит думать, иди! И он, завернувшись во второе одеяло, идёт.

А я стаскиваю с постели ещё один комплект белья, Татьяна будет в восторге. Подушку и одеяло раскладываю поближе к электропечи и иду следом.

Он продолжает стучать зубами, хотя из одеяла только нос торчит, накрываю сверху своим дополнительным.

А сама размышляю, где мне сегодня спать? Перестелить снова на его койке? Так у меня осталась только одна чистая простыня. Лазарет же до этого пустовал. Кроме мелких травм, никаких серьёзных проблем не было, и в госпитализации никто не нуждался. В прачечную ночью не потащусь. Там всё закрыто. Улечься на голую больничную койку, как вокзальный бомж, тоже не вариант. Хотя, если бы у меня сейчас в постели гостил Красавчик, так бы и поступила…

Глава 15.

А, вообще, мы взрослые люди! Моя кровать намного шире, чем его, поместимся и постараемся не разодраться. Да и спокойней так, а то всю ночь туда-сюда пробегаю. Тут слышу вопрос из одеяла, тот же, что и у меня,

– А ты где спать будешь? – реагирую быстро и уверенно, чтобы даже не подумал, что меня что-то смущает,

– С тобой! Не боись, хоть у меня и колоссальная потребность в мужиках, но тебе не светит, насиловать не собираюсь, ты не в моём вкусе, дружок, – молчит.

Тем более, у меня такая бронебойная пижама с начёсом! Да ещё и поросячьего розового цвета. В ней никто не страшен, зато я страшна, тут не до страстей! Забираю её и ухожу на другую половину переодеваться, умываться. Не при нём же? Хотя он бы, думаю, не удивился, я же шлёндра. А разве у шлёндры есть стыд?

Возвращаюсь и отчуждённо накрываюсь последним оставшимся одеялом, лежу, как солдат по стойке смирно, он тоже на край отодвинулся, так что между нами ещё и третьего положить можно. На ум приходит Красавчик, становится смешно.

– Спокойной ночи, – гашу ночник, чтобы не увидел мою улыбку, а то, боюсь, истолкует по-своему. Ещё бы уснуть как-нибудь.

Честно пытаюсь считать ворон, слонов, баранов, козлов где-то в течение получаса, но потом ловлю себя на том, что считаю ритмичную дробь, которую выбивают зубы одного совершенно конкретного козла. Больше так продолжаться не может!

– Ну всё! Хватит! Кто не спрятался, я не виновата! – стаскиваю с себя пижаму, под которой трусы и мягкий топ, – ползи сюда, буду тебя греть комиссарским телом! – ужас! Что я творю?! Ещё утром градусник не знала, как ему поставить, чтобы случайно не коснуться, уколы делала чуть ли не дистанционно и прослушивала, боясь сделать вдох, а теперь собираюсь провести ночь в обнимку! Успокаиваю себя тем, что это совсем другое! Мне просто необходимо согреть пациента! Любой доктор, любой нормальный человек, понимающий в теплообмене живых организмов, поступил бы на моём месте так же.

И он, стуча зубами, подползает, я распутываю его из одеял, стаскиваю футболку, и накрываюсь всеми тремя вместе с ним, а потом, прижимаюсь как можно теснее, обвивая руками и ногами. Боязно и невероятно волнительно ощущать его всей поверхностью оголённой кожи, как будто и её нет, а я – сплошной сгусток чувствительных нервных окончаний. Он замирает, опасаюсь даже дышать, сейчас оттолкнёт и заявит, что я всё это придумала нарочно: затащила его в свою постель, раздела, сама обнажилась, чтобы соблазнить бедолагу! Я же, по его мнению, только этим и занимаюсь регулярно!

Но он не отталкивает, сам, просунув руку мне под спину, обхватывает кольцом, вжимается всем дрожащим телом, утыкается носом куда-то в шею, отчего мне становится щекотно, и сбивчиво шепчет туда же,

– Прости… за всё прости! Я – урод!..

И вот после этого его извинения мне почему-то очень хочется объясниться, оправдаться, рассказать ему, что не такая уж я падшая женщина, как он считает. И я рассказываю тихо, долго, честно, опуская лишь некоторые подробности.

Я не замечаю, когда его перестаёт трясти, когда его тело начинает согреваться и расслабляться. Спохватываюсь только тогда, когда он вдруг целует меня в шею, поднимается выше и касается губ.

И в этом поцелуе больше нет никаких сомнений, никакой злости, никакого холода. Лёд нашего отчуждения тает на глазах, тела, так долго боровшиеся с разумом, побеждают и ищут единения. Он не знает, как я отреагирую, я тоже не знаю, как он любит, но тела знают. Сразу знали, ещё пятнадцать лет тому назад. Просто не надо им больше мешать. Нужно один единственный раз отпустить себя и поверить в чудо…

Со мной реально происходит чудо. Потому что это и есть мой первый поцелуй, то что было до него, не в счёт! Это вообще к поцелуям не имеет никакого отношения. Это и есть мой первый мужчина! Это и есть настоящая близость! Потому что, то, что было до этого, нелепо называть близостью! Тому, что было до него трудно подобрать название: насилие не подходит, меня же никто не насиловал, не принуждал! Разве что я сама себя принуждала! То был контакт при полной физической отчуждённости…

А ведь я могла прожить жизнь, так и не узнав, как это должно быть! Как простое касание рук к плечам, спине между лопаток, груди, животу, может вызывать невероятный трепет и желание прижаться к ним теснее, срастись с ними. Как касание губ пробирает до мурашек, до головокружения, до жажды большего!

Как контакт его обнажённого тела с моим обнажённым, обжигает взаимной страстью и взаимной голодной потребностью, такой голодной и такой немыслимой, что не скрыть.

Какая оказывается рождается гармония в слиянии двух до этого незнакомых тел, будто их специально такими слепил один мастер, чтобы они подходили идеально. Как нет никакой возможности задушить вопль восторга в самый кульминационный момент ни ему, не мне, потому что восторг обоюдный, общий и ни капли не стыдный и не греховный.

Потому что кто-то там на небесах очень сильно старался сделать нас такими подходящими друг для друга, а потом упорно сводил наши пути в одной точке, а мы всё сопротивлялись, путались и блуждали в потёмках с завязанными глазами, шли против ветра и боролись с ветряными мельницами, боролись с самим творцом…

***

Игорь лежит рядом. Абсолютно голый, абсолютно раскутанный и довольный. Темно, но я уверена, что он не спит, и что глаза у него открыты. Просто лежит молча. Я на боку, подставив руку под голову, созерцаю картину полного умиротворения.

В конце концов, мне надоедает его обалделое молчание и не терпится узнать, что он думает по поводу всего того, что с нами случилось. Но я прекрасно знаю, что мужчины – народ немногословный, а этот – молчун в квадрате, поэтому задаю наводящий вопрос,

– О чём ты так содержательно молчишь? – он не поворачиваясь, глядя в потолок, отвечает,

– О нас.

– Поделись! – мне очень интересно, что там за мысли блуждают в голове у этого недотроги.

– Почему ты не рассказала раньше, Ин! – поворачивается и, встретившись взглядом, ждёт ответа.

– Как? Как я могла тебе рассказать, если ты не видел меня в упор?

– Подошла бы и треснула в лоб! И сказала бы: эй, ты – придурок! Разуй глаза! Хватит подбирать всякое говно с пола и пихать в рот!

– Ты стал бы меня слушать?

– Стал бы!

Глава 16.

– Не верю! – как бы я достучалась до человека, который игнорировал меня, можно сказать, на профессиональном уровне, – мне казалось, ты меня презираешь, ненавидишь!

– Ненавидел, честно, так и было! И даже, наверное, презирал…

– У тебя была масса подружек, не застала тебя в одиночестве ни разу, неужели я была настолько хуже их?

– Их бы не было, если бы ты со мной поговорила тогда, всегда, в любой момент.

– Если бы ты со мной поговорил…

– Прости, я не понимал, – он виновато вздыхает, подхватывает мою руку, целует ладонь, так нежно, так чувственно, что у меня мурашки до кончиков пальцев на ногах, как не простить?

– Значит, ты тоже всё это время занимался благотворительностью?

– Что?

– Делился собой с недостойными… – эта фраза досталась мне от подруги по ВУЗу, она всегда называла вещи своими именами.

– Да! Это именно так и называется! Ты сейчас благотворительностью занимаешься.

– А ты, всё-таки, глупый дурачок, Игорь, я сейчас впервые ею не занимаюсь!

– Я не для тебя, – вздыхает и на дурачка не обижается, – наверняка найдётся более достойный, а не такой самовлюблённый слепой говнюк!

– Не без этого! – мне легко и весело, пускай немного посыплет свою голову пеплом, ему полезно, а я-то знаю точно, что для меня есть только один человек на земле, и он сейчас рядом! Если бы знать, к чему приведёт недосказанность, клятву на верность дала бы в эту минуту! Но мне всё ещё очень страшно раздеть свою душу донага, я не привыкла. Проще обратить всё в шутку или вообще сменить тему, – есть хочешь?

– Очень!..

Мы наслаждаемся пищей богов: макароны с тушёнкой, слипшиеся и остывшие, летят в нас – только в путь. А уж булочки с горячим чаем, вообще, со свистом!

Потом устраиваем полемику насчёт похода в туалет, я против, снова предлагаю ему ночную вазу, он за холодную уборную! И я, тяжело вздохнув, позволяю ему победить. Одеваю потеплее и отпускаю.

Потом мы наконец окончательно нацеловавшись, наговорившись, засыпаем в объятьях друг друга…

***

Утром, собрав грязное бельё и столовский инвентарь, оставляю сонное царство практически бесшумно. Коснувшись губами любимого лба, с удовлетворением констатирую, что температура спала, и даже начинаю надеяться на чудо! Пускай спит, ему полезно.

Сдаю хмурой Татьяне комплекты и получаю на обмен свежие. Она недовольно ворчит, я извиняюсь. У неё три стиралки обычного активаторного типа, как раньше. Автоматы без водопровода не поставишь, так что я понимаю…

В столовку возвращаю посуду, взамен забираю завтрак. Я сегодня ранняя пташка, только ещё первые рабочие подтягиваются, а я уже убегаю.

Мне, как будто батарейку сменили, летаю на крыльях, ни вечная ночь, ни снег в лицо, ни холодный ветер, не могут стереть с губ глупую блаженную улыбку. Счастье не спрячешь, я и не пытаюсь.

Даже Никитоса рада видеть! Он уже проснулся,

– Я привычный к таким подъёмам, что на вахте, что дома, – улыбается, – хозяйство ждать не будет, когда выспишься.

Смотрю, он молодцом совсем, а то что синяки лиловеют, и нос ещё не совсем красивый, так это понятно. Проверяю, как он таблетки принимает, прослушиваю внимательно грудь и спину, но он меня радует, всё в порядке.

– Я побежала! – вскакиваю при первой возможности, недоволен,

– Ты совсем меня забыла, Иннусь! – обиженно.

– Да не забыла нисколечко, – оправдываюсь, но немного стыдно, и я стараюсь хоть как-то обозначить границы, – врач не может забыть о больном пациенте.

– Пациенте? – похоже, такой расклад Красавчику не подходит,

– Друге, – добавляю, чтобы смягчить горькую пилюлю, – друг всегда помнит о друге. А ты – мой самый лучший друг! – этот выход кажется мне очень удачным, я быстро, не дожидаясь возражений, клюю его абсолютно равнодушными губами в щёку, но он останавливает,

– Ин, неужели ты не чувствуешь, как я отношусь к тебе?

– Чувствую, – Боже, как не вовремя он затеял этот разговор! Если сейчас расставлять все точки над Ё, он ещё, чего доброго, дел натворит! Или кинется в истерику, как мой последний, от которого пришлось бежать! А здесь бежать некуда! И уговаривать его некогда! – спасибо, но давай поговорим об этом позже, когда все будут здоровы!

– Обещаешь? – загорается и отпускает,

– Обещаю! – и только меня и видели.

Некогда мне! Не до мелочей, не до друзей! Центр моей вселенной сейчас в медпункте, и все пути ведут туда, как в Рим!..

***

Возвращаюсь, застаю в гостях Семёныча, помбур подскакивает со стула ко мне, как школьник, мнёт в руках шапку и просит,

– Инна, отпусти Игоряху помыться в баньку! Мужики после ночной смены протопили уже, а я с собой веник берёзовый привез. Вот я его веничком, как следует отхожу, авось парню и полегчает! – теряюсь от такого предложения. От медпункта до банного вагончика рукой подать, но на улице метель, да и рисковать страшно. И потом, хуже бы не наделать, ещё понимаю, бронхит выпарить, но пневмонию? Тем более, они там жару нагонят, а его и без этого лихорадит. Игорь, как нарочно, выпрашивается, вернее, настаивает,

– Ин, мне реально надо помыться, я весь грязный, потный. Невмоготу уже! Тепло оденусь, не волнуйся.

Что мне остаётся, действительно, смыть бы ему всю грязь и хворь вместе с ней. Трогаю лоб, вроде бы температуры нет, и глядит молодцом, что поделать, а, может и правда, клин клином, как говориться? Всё равно, лечить нечем…