Черная Принцесса: История Розы. Часть 1

Влад же, к счастью ли, горю, но и своим, не поддерживал его в этом. Но, что и важнее же всего, как и значимее же для самого Никиты, и не опровергал. Ничего не говорил против! Может, потому что завидовал, что не мог видеть мир таким, как Ник. А может, как с Дедом Морозом у человеческих семей: не хотел разбивать его веру и надежду… Его желание и мечту! Любил его. Лю-бил! Ну ладно тебе, Ник. Видишь же – как я хорошо тебя знаю. И как – ты. Ведь знал, и не упрямься, знал к чему все приведет и готовился уже зачеркивать. Признай уже это сам! И он ведь признается… Не судим сами – не судимы и будем. Тем более мы все тут толерантны и… Шут-ка! Нет. Ну, не дуйся. Братско-сестринская любовь – это не инцест. Ну, не всегда, во всяком случае. Как и братско-братская же. Хотя… Зато и не твинцест, м? Хоть, опять же, никогда в этом не признавался. Да и вряд ли когда-либо, вообще же, признается, я думаю. Но про себя-то точно сделает это… Если уже не сделал… Не сделал же? Противный. Засранец и садюга! Я-то – от себя все слышу. А ты – от себя? И себя же! Как завидовал и в том, что Никите свезло с большим обхватом территории. Преимущественно же – женской населенности и направленности. Но – были и исключения… По нему же – сохли все! Вот: все. Когда же закадычный наш рыжик привлекал лишь таких же, как он сам. Но и с кем поведешься… Да и он сам же не надеялся на большее. Но и не соглашался на меньшее! Как и Никита, но и в разрезе все той же зависти… Белой, конечно же. На светлом же глазу! Без Владовских же и примесей… Ведь посматривал с ней не в обратку, а вперед. И смотрел лишь на другого… брата. Стараясь же хоть в чем-то, если и не во всем, походить на него. Пусть хотя бы и утонченным и строгим стилем… в той же самой одежде и обуви. Ведь остальное все висело на нем мешком… с картошкой, утягивая к земле, или сетью с грузилами, что и без подцепления и подсечек, только набросил – и сразу же на дно. И расползалось же, растекаясь на еще пока влажной коже, как маска из папье-маше, или разбивалось, раня ее как никогда нежное и хрупкое состояние при первом же порыве и налете ветра на наледь над стоячей водой ранней зимой. Будучи же не «не пошитым под размер», ведь дело и не в нем, разве что в сухости, а буквально выточенным и выскобленным из холодности и тяжести внешней, и снежности и льдистости внутренней, все того же мальчика Кая. Не Каина! Хоть и парня. Но и не мужчины… Хоть прошло уже больше, чем пять, а там и десять лет… По человеческим же меркам… И все – для и по девочке же Герде! Не скромно… Да. И не похоже! Но и его же зовут – не так…

****

Взвихрив мелированные светло-каштановые пряди своей правой пятерней, одновременно укладывая и прилизывая челку на правый же бок, а левой продолжая «зависать» на клавиатуре своего серого ноутбука, сидя в гостиной и своей же квартиры, в том числе, Никита и ее убрал со стола, закидывая теперь обе же их за спину. И, откинувшись на спинку стула из темного дерева, в цвет и самого же стола, что шел же в наборе к нему, оперся на его задние две ножки и «завис» над полом в воздухе, потягиваясь теперь обеими руками вверх. Почти и «протыкая» стулом ковер с высоким черным ворсом и причудливыми большими белыми цветами на нем! И не потому, что те были не «по размеру» ковра, а потому, что не по своему размеру, возможному и стандартному, явно и сильно же его превышая. И, что еще интересно, они были даже не похожи на самих себя! Как и на своих собратьев. Да и сосестер! Вроде тех же роз и-ли лилий. Это был какой-то симбиоз и скрещение одного вида растений с другим. Но и так, что было и непонятно – кого и с кем, еще же и изначально. Чья была основа?.. И чьи вкрапления? И в какой пропорции, вообще? А змеи-стебли с мелкими шипами, полосующие поверхность ковра вместе с листвой от и до, только еще больше подливали масла в огонь: превращаясь в какое-то змеиное гнездо и их же клубок, а порой и в каких-то осьминогов-лиан. То здесь и полностью пропадая под мебелью, то там и выходя за края. И не только же самой мебели!

Не обратив же внимания на это, как и на почти что полностью расстегнувшуюся на груди рубашку в крупную черно-красную клетку, распахнувшуюся по краям и открывшую не только «алмаз» меж ключиц, но и толстую черную короткую цепь на шее с черным же керамическим крылом на ней и гравировкой сзади А, развернувшейся к нему сейчас и «в грудь», он продолжил тянуться к самому к потолку, стараясь не столько размять мышцы, столько растянуть легкие и набрать в них побольше воздуха. И не от духоты помещения, в результате чего и тяжелого, сбивчивого дыхания, появившегося некоторое время назад, а скорее от желания отвлечься и ненадолго переключиться: из-за невозможности нахождения в скованности, в одном и том же пространстве да еще и сидя в одном и том же положении, достаточно долгое время. Рукава ее также были расстегнуты и закатаны до локтей, позволяя куда большую широту действий. А после тех же самых высоких «потягушек» – были и вовсе оттянуты еще дальше и выше, стянувшись над ними.

Просидев в таком положении еще какое-то время, дабы поскрипеть и потрещать всеми мышцами и костями сразу да и до конца, он, наконец, опустил руки, вернув их в положение перед собой, и, уперев их в край стола локтями, надавил подушечками пальцев на глаза. Заставляя взметнуться в кромешной темноте за веками разноцветные круги! И будто бы перезагружая, тем самым, свой еще «головной компьютер», приводя и его в чувства, заодно и сметая же все свои мысли в кучу: из всех же возможных и не углов сознания и бессознательного! Но только раз от разу, нажимая и излишне же пере-жимая, что пальцами снаружи, что и внутренними же напутствиями себе и им, только еще больше раздувал их, разгоняя и разнося вновь по всему же пространству. Теперь уже полноценно улетая и вместе же с ними в только себе же понятные дальние дали! До этого же только временно отскакивая и отпрыгивая в свой мир от мира же реалий со ставшими вдруг чрезмерно громкими: стуком стрелок часов, треском огня в камине, голосами же за окнами, полностью же закрытыми по всей стене за ним, от натяжного потолка и до самого пола, включая и дверь, ведущую на веранду-лоджию, топотом шагов по ту сторону также закрытой входной двери квартиры и куда же без почти полной монохромности комнаты, в которую он перебрался из своей же полихромно-радужной, надеясь на помощь и какое-то улучшение, увеличение продуктивности – за счет пребывания в ч/б формате и стандарте!

Вот только если поначалу это еще как-то работало – как отвлечение внимания и смена угла обзора. В принципе: вида! То после же и теперь – это только еще больше мешало, чем все и вся… до этого, вместе же взятое. Отсутствие разнообразия, которое должно было настроить на нужный рабочий лад, не отвлекая ни на что, расстроило полностью: белые крашеные стены с редкой перебивкой на кирпич – слепили, черный натяжной потолок со встроенными пластиковыми белыми светильниками и таким же светом – угнетал, придавливая к такому же, как и он, ламинату пола и только лишь ковер, казалось бы, во всем этом спасал, но и он, в то же самое время, все же портил, являясь лишь небольшой деталью и ответвлением от их же, стен с потолком, «совместки», призванный же скорее оттенять, но, на деле, выделял же еще больше. Как и белая керамическая посуда с приборами из нержавеющей стали, которые Никита сдвинул чуть в сторону от себя. Ведь, как ни крути, а все-таки это был – обеденный стол! Не его рабочий и не из его комнаты. И пусть последние еще неплохо и контрастировали, выделялись из всей ч/б утопии. Но, как и все, тоже ненадолго. Рискуя вот-вот тоже быть поглощенными и утонуть, отправиться на дно. Куда-то глубже, чем сама Марианская впадина!

Отодвинув же теперь уже и ноутбук подальше от себя, решив окончательно оторваться и отдохнуть, тут же устроив и «профилактические лечебные упражнения для глаз» – смотря то вблизи, то вдали, – желтоглазый обвел все находящееся вблизи него и рядом взглядом и перевел его в сторону, по правую же сторону от себя. Тут же почти попадая им – на черную железную стойку, подставку-гарнитур для камина, что так удачно стояла около него же самого: со всевозможным же инвентарем ей под стать – для помощи в розжиге, а заодно и уборке, вроде щипцов, кочерги, щетки и совка. Рядом с которыми уже, слева, умещался и черный деревянный шкаф со стеклянными дверьми и серыми металлическими круглыми ручками: за которыми, в свою очередь, в три ряда полок стояли книги всевозможных размеров, от больших к маленьким, и цветов, от темных же к светлым, практически и прилипнув друг к другу. А внизу, во второй как и нижней же части этого шкафа, его тумбе, уже и без дверей, находилась дровница: со светло-коричневыми древесными же поленьями, раздробленными и уложенными под самый ее козырек, прямо-таки и готовыми для погружения в камин и его пламя.

Пробежавшись глазами по старым и новым корешкам книг, прочитав и некоторые их названия, как и авторов, даже и со своего места не вставая, – буквально же, с другого конца комнаты и от противоположной же стены, – Никита обратился взглядом и к самому многострадальному камину, что разве не краснел и не икал от излишнего и частого упоминания себя, где бы то ни было. Но – зато точно «краснел»: от разгоревшегося и трещащего в нем поленьями пламени! То ли насмехающегося над ним, то ли и кашляющего, меж делом, а то ли – и все же вместе. Будучи выполненным целиком из черного кирпича и облицованным черной же глянцевой плиткой, он будто бы был еще и черным зеркалом, отражая в себе стоящий перед ним черный кожаный диван и два почти таких же, но уже и белых, кресла к нему. Вся же эта мебельная семейная композиция – была выставлена так не только в поддержку друг друга, но и прямоугольным горизонтальным деревянным рамам на стенах: где в черных из них – висели темно-серые и светло-серые же силуэты людей на фоне светлого пейзажа, а в белых – уже светло-серые и темно-серые же пейзажи и на темном фоне из стоявших сзади людей или просто однотонном. И, чередуясь через одну, добавляя цвета и света и так, они освещались еще и черными металлическими плафонами с белым холодным светом под стать же потолку, расположенными по обеим сторонам от них. На камне же корпуса камина, прямо над его мини-полочкой с фотографиями, висела высокая и довольно широкая черная «плазма», прямо под теми же все самыми злополучными и громко стучащими часами с черно-белым циферблатом: с белыми полосами вместо цифр и такими же стрелками без наконечников на черном фоне.

И стоило же парню переключиться на лица в тех же самых белых рамках, что были и у картин, но и в случае же их – куда меньше по размеру и по разности же положения, как спокойный и меланхоличный, даже немного скучающий и уставший взгляд, от долгого же нахождения за компьютером и в его белом и ярком, почти и разъедающем же все и вся, до красноты и коричневых же вкраплений, в нем свете монитора, вмиг заиграл новым и ярким оттенком желтого, почти что и солнечным: с небольшим лишь еще оранжево-красным оттенком на белках и, кажется, даже потеплел! Ведь это была не столько и некая же дань памяти, по факту, сколько и «личное настояние главы семейства» в именно таком «облагораживании семейного же уюта и объективизации сплоченности семейной ячейки», таким образом – демонстрируя их же всех, но и все с той же поддержкой «общекомнатного» черно-белого формата. Пусть где-то и весьма хаотично! Что сами фото в рамках и качественно – кто куда успел; и в зависимости же все еще от вертикального или горизонтального расположения их; что и количественно: где они могли быть и по одному, и по двое, трое.., не меняясь, где и почти также, но и уже меняясь местами. Но одно всегда и точно оставалось незыблемо – одна же их и общая, главная фотография, что была значительно больше, выше и шире всех, и стояла же ровно посередке, как бы венчая собой всю до этого недокомпозицию и убирая же, тем самым, с нее это самое «недо»: своим единством и без добавления же к ней «пере».

Чуть левее же камина – шла дверь в кухню из темного же дерева с круглой серой металлической ручкой-замком, матовым стеклом и металлической вставкой по всему его краю, как бы окаймляя, таким образом, его. И стоило же только представить, что в том темном и душном помещении заперты одинокие и скучающие, плачущие без парня продукты, как и тут желудок его дал о себе знать, и взвыл целой стаей голодных больших китов! И ведь ничего бы не стоило ему вмиг рвануть туда, на спасение их, и вернуться же так же обратно. Даже – и не пользуясь своей демонической силой и скоростью. Но на столе же все еще мерцал белым светом монитор ноутбука, так и зазывая уже закончить, а скорее даже уже и прикончить начатое: чтобы уже и «со спокойной душой» идти, куда ему захочется. Но так же – неинтересно! Так и потом ведь: не захочется. Хочется же, как правило, в моменте и процессе. Точнее, не хочется и что-либо делать тогда, как кроме желаемого, а надо. И так рубрика же «Что бы такого поделать, чтобы ничего не делать насильно?» вновь распахивала перед ним свои гостеприимные двери! Ведь и сколько уже раз он так бегал до: попить, поесть, в туалет, в ванную, закрыть незакрытую дверь и открыть же ее снова, резко вспомнив, что что-то забыл, тут же ее и закрыть, одергивая себя, что все взял с собой и давно, открыть окно, закрыть окно, полежать на ковре перед открытым балконом, чтобы следующие полчаса, а то и час, разглаживать одежду и вычищать ее от мелкого сора и катышек, встать с ковра, начать разглаживать и очищать одежду… И так далее и тому же подобное! Погода явно была – не летная. Звезды не сошлись! Так еще и перли задом все и сразу, запрещая небу гореть, а аду замерзать. Иначе и нельзя же было объяснить это «выгоревшее состояние» не только души, но и тела, уже даже и полностью легшего на стол с ватной же головой и взирающего на все теперь уже не происходящее и впереди же него в прихожей со скрещенных «влежку» под головой рук и донельзя же сухими, в щелочках меж, как никогда тяжелых, век, глазами: решившими все же скользнуть для начала и перед плановым же, полным осмотров очередного помещения квартиры – по «неприкаянному же ее кусочку», уже не гостиной, но еще и не прихожей, лестнице на второй этаж. Начинавшейся у противоположной стены и ее правого же нижнего угла, а заканчивающейся и уходящей уже на сам второй этаж и в ее же левый верхний угол, проходя над ее таким же нижним и самой прихожей. Ее широкие ступени из все того же темного дерева были без задней стенки – подшива. С черными металлическими перилами, состоящими из двух столбов из балясин-вензелей и стоящими же снизу и сверху лестницы, как ее же углы. Весьма скромно и со вкусом, стоило же сказать! Особенно если и учесть, что «рисунок» их был ничем иным как рисунком же ковра: будучи выполненным из тех же самых цветов, только уже и без шипов на стеблях и в их же, как это стало видно лишь здесь, «естественном размере».

Прихожая же в сравнении, но будто бы и в отместку за выбор ее в этом осмотре последней хоть и по порядку же от ближнего к дальнему, а не по значению, только на небольшую часть открывалась взгляду Никиты – с того самого места, где он сидел и с которого же пока не намеревался сходить. Так еще же и белая крашеная стена, выросшая буквально и будто бы случайно перед ней, но так и не разросшаяся же, не растянувшаяся и не разъехавшаяся в свой «полноценный размер», замерзшая же и в чуть меньше половины себя, исполняла роль перегородки и хранилища верхней одежды, головных уборов и сумок. Пусть и с невидимым же конкретно сейчас, но памятным и по памяти же имеющимся, просто встроенным с другой стороны в нее, черным деревянным шкафом-купе с ручками в цвет. Без нее же, равно как и до нее, от всей прихожей был виден разве что кусочек тумбы для обуви в четыре ряда полок из того же все темного дерева, как и сами же ее ручки и зеркало в черной круглой и вертикальной раме, под стать же рамам в гостиной, висящее над ней с черными стальными крючками для ключей и уже под ним. Слева же от них, как и в случае же со шкафом, по памяти и знанию самого парня, находилась темная, почти что и черная стальная входная дверь с ручкой же под стать и обитая же изнутри черной кожей. Перед ней же, равно как и под ней, лежал черный коврик с низким и грубым ворсом: походящим скорее если и не на мужскую щетину, то уж точно на наждак, чем и сам же «коврик». Ну а в самом углу прихожей, у шкафа – стояла напольная вешалка из той же самой темной стали, что и дверь. Но уже и для ежедневной небольшой, как по количеству, так и по качеству, верхней одежды на ней. И все. Ничего лишнего! Все же – довольно минималистично и чисто по-мужски. Ведь и никакой забитости крышки тумбы всевозможной женской мелочью: от разнообразных расчесок, заколок, резинок… до каких-нибудь косметических средств, флаконов духов да и всего же, подчас, остального наполнения сумки, что была вывернута наизнанку при поиске же все тех же ключей или телефона, находившихся, скорее всего и на тот момент, на самом же ее дне. И это же еще – при лучшем раскладе! При худшем же – уже в руке или у уха. Ведь первый шаг к поиску затем очков не на голове, когда они же и на голове, таким образом, был уже сделан. И ладно же если еще – солнечных! Это – шаг номер два. А там… Сколько их еще будет или уже – каждая же решит для себя сама. Здесь же даже ключи висели на специально отведенном для этого месте. И только же сам шкаф, вместе с тумбой, был укомплектован и забит под завязку: чистой и развешенной на отдельные деревянные или металлические вешалки верхней одеждой, как альтернатива же ежедневной, как сам. С ровно разложенными же над ней на полке – всевозможными и не головными уборами. Как и с сумками же – под. И такой же чистой, только и расставленной же на отдельных полках, выделенных в обувнице для каждого члена семьи, обувью. Остальное же, что не влезло или не было нужно пока на момент, висело в чехлах и стояло же в коробках, соответственно: так и у каждого – в своем шкафу и в своей же комнате. Ничего не было разбросано и не лежало же бесхозным. Или сброшенным в спешке и оттого же еще: не убранным. Чистота стояла идеальная – для мужчин! Но и убирались же они, «скорее всего», не сами. Как и все же, в основном, доверяя большую часть уборки специальной для этого службе. Но и что по части же: глобального! За собой же, всем оставленным после себя и собой же, как было видно же невооруженным взглядом, следили и убирали – сразу же и они. Не скупясь, а скорее даже и поддерживая чистоту и порядок в частности, наравне же с общими. Опять же, как все! Да и не все же доверять и делегировать другим… Что-то надо было уметь и делать же самим. Ведь свободное пространство ценилось ими ничуть не меньше, чем личное! Что одно же из другого, по факту, и вытекало. Да и, так или иначе, а входило в частую и общую же юрисдикцию, на тот или иной момент времени.

Но Никите же сейчас – мешало все и ничего же не помогало! И даже эта самая их дотошная чистоплотность-чистоплюйство. Мысли же настолько зашли далеко и глубоко в тупик, отбрасывая набор и редактуру текста Софии в дальний ящик, что ему бы впору было сорваться и пойти вновь убираться… Переделав же практически все, что мог и не и что сделал же еще далеко, задолго до этого: «Прибраться здесь и везде, во всей квартире, в своей комнате, переставить мебель и рамы перевесить, поменяв их местами, гардероб в шкафу, как и обувь же в тумбе пересмотреть и что-то убрать, либо же наоборот что-то в них или во что-то же одно добавить и пыль протереть, в конце-то концов, но перед этим же еще – ее найти бы было хорошо, поесть да, наконец, и снова же попить, сходить в ванную и туалет, по которому же уже кругу да и отвлечься же уже как-то иначе, может, уже и вздремнуть да и поспать уж нормально, выспаться, учеба ведь учебой и работа работой, но и отдых должен быть по расписанию, тем более у такого недооцененного труженика и перфекциониста, почти что и терминатора, как я». Под конец же всего и всех – ему и вовсе же начала мешать даже тишина! Да. Да-да… Когда, казалось бы, уже некому и нечему, и он нашел же все же в себе силы оторваться, наконец, от стола и вновь попытаться уйти в текст!.. Посчитав же и все упражнения, на хоть и минимальное, но восстановление, выполненными. Да и себя же самого – вполне отдохнувшим. И вроде бы даже окунулся в него, погрузился в междустрочие и междубуковие… Междузначие: тем более! Но и тут же, как назло, только найдя секундный приют и сам же уют в тишине, взял и в ней же потерял. И еще больше раздражился и разозлился, когда почти полностью оглох и перестал также слышать все и всех: от тех же часов и камина… до людей. Как и видеть же ту же самую все комнату, сосредоточившись на и также все всего себя – в одной точке. Попав просто в полный вакуум. И что же тут плохого? Простор для фантазии и воображения… Никто и ничто ему не мешают. Как и он же сам, себе уже, не мешает. Но вот только если раньше эти самые раздражители и мешающие сбивали его и мысли, как самолеты, не давая уйти в себя… А, как раз таки, и давая же работать! Сейчас же – они отдали все то свое управление в его руки – и вот уже те же самые самолеты стали вертолетами. Ему же, из всего и всех, только и оставалось сейчас, выяснить – куда бы ногу или руку выбросить, чтобы упереться… и приостановить эту пьяную вакханалию? А, прежде всего, самого же себя, как основного и главного раздражителя себя же!

Но и вновь же уткнувшись пустым желтым взглядом, только и в свои же собственные ноги, обтянутые темно-синими узкими джинсами, подвернутыми снизу до щиколоток, он попытался сосредоточиться на них: зависнуть просто и на нитях же в их ткани. Замереть и… попытаться же подсчитать их, тем самым структурировав же свой мозг. Расставив все и вся – по своим же местам и полочкам. Так просто! Нить за нитью. Прореха за прорехой. Потертость за потертостью… Все – просто. Хлопок! И весь собранный же буквально по кусочкам и осколкам мир, с куполом же над ним, рухнул в одночасье – от разорвавшего и разбившего его, как и тишину внутри квартиры, хлопка входной двери. Двери, что так резко распахнулась и тут же запахнулась, встретившись не только с ее же черным стальным коробом, но и со стенами: квартирной и подъездной. И как еще же все выстояли, не посыпавшись; да и не вылетели к чертям? Но рано было говорить об этом, как и обо всем же, в прошедшем времени… Ведь внезапный и неожиданный, равно как и совсем нежданный гость – на этом не остановился. Буквально! Продолжая идти и разминать, растаптывать и дробить остатки мира Никиты окончательно, только уже и именно в порошок из осколков и пыль, ступнями своих же ног. И ладно же еще не подошвой – хоть обувь снял, не поскупился. Не забыл! Видать, удара двери, вполне же себе, хватило для красивого, яркого да и что уж там шикарного появления и некого же «сабантуя», если и не бунта. Чтобы не только обратить на себя внимание, но еще и здесь пойти против системы – не оправдывая ожиданий!

– И мало же того, что вы прячете этого светлячка-тень от меня… – стукнул по столу обеими руками Влад, все-таки дойдя же до него и заставив, тем самым, Никиту еще и еще же раз невольно подпрыгнуть на стуле, буквально же второй раз и подряд – сначала от стука двери, а после же еще и от того же самого удара, но уже и по столу, и оторваться от своего ранее же, как никогда, занятного занятия, сощурившись и чуть сморщившись от такого резкого ора после, на контрасте же с полной тишиной, царившей в помещении до, – …так и ты же еще подзадориваешь меня ей же, подкидывая ее творчество под шумок! Ты же пользуешься им и ею, пользуешь ее, как вздумается… Плагиатишь же прям при свете дня! Так… нагло. И да, ты, конечно же, демон и можешь, должен такое и не, не спорю… Но и тот же еще дьявол, Ник!

– Окстись, Владик! – Хохотнул «уличенный», усаживаясь поудобнее и пододвигая к себе ближе ноутбук, возвращая на свое прежнее место клавиатуру – под свои же руки, готовые вновь к работе. – Все по согласию и решению самой Софи.

И, сомкнув губы, с легкой же усмешкой на них, продолжил начатое – набирать текст со скринов листов дневника девушки, мельком лишь пробегаясь по нему затем с редактурой, что-то убирая и добавляя от себя, что-то и оставляя, но уже почти и не вчитываясь. Стараясь же особо не отвлекаться на второстепенное, если вдруг пойдет основное и писательский настрой вернется! Пытаясь же, параллельно, все еще вернуть свой природный оптимизм и приобретенный же только-только «рабочий настрой». Отталкиваясь и от того же самого Влада. В попытках замотивироваться от него – от него же и отстраняясь. И потерять, по возможности, нить разговора с ним.