Габриель. Спасённый во тьме

В этот моментдверь резко распахивается, и в палату врывается Домани. Увидев Розетту, онзамирает.

— Какого чёрта тыздесь делаешь?

— Нельзя такразговаривать с семьёй, — укоризненно произносит она.

— Семья? — Доманифыркает, и в его голосе слышится отвращение. — В моих венах не течёт твоякровь. И слава богу. Для тебя семья — всего лишь расходный материал. Я встречутебя так, как ты того заслуживаешь.

Он переводитвзгляд на меня, уже спокойнее:

— У меня естьзаписи с камер наблюдения с близлежащих зданий. Ты уверен, что хочешь смотретьих прямо здесь?

Он явно пытаетсявытеснить Розетту из комнаты, но мне сейчас не до интриг. Мне нужно знать. Мненеобходимо знать, что случилось с Беатрис.

— Я не хочу терятьни секунды, Дом.

— Только не говоримне, что ты помогаешь Тициано искать её, — ядовито бросает Розетта, не в силахскрыть раздражение.

— Я ищу свою жену!— кричу я. — И если тебя это не устраивает, убирайся к чёрту. Но знай одно:если я выясню, что ты хоть как-то причастна к её исчезновению, будь ты хотьсемьёй, хоть кем угодно, ты ответишь за это. Клянусь.

— После всего, чтоя сделала ради тебя… — её голос дрожит. — Я воспитывала тебя, держала на руках,когда ты плакал ночами, Габриэль… Я оставалась рядом, когда тебя неделямимучили кошмары. И вот как ты мне отплачиваешь?

Онаотворачивается, сдерживая слёзы. Меня накрывает волной вины. В памятивсплывает, как она сидела у моей кровати, гладила меня по волосам, пока я незасыпал. Как я находил её уснувшей на полу в моей комнате, с подушкой вобъятиях, лишь бы не разбудить меня.

Я медленноподнимаюсь с больничной койки и подхожу к ней. Обнимаю одной рукой, другой, всёещё перебинтованной, не могу пошевелить.

— Тётя… Ты знаешь,как я ценю всё, что ты для меня сделала. Ты приняла меня, когда могла простоотвернуться. И я навсегда останусь тебе за это благодарен.

Она слегкаотстраняется и вглядывается в моё лицо, словно пытаясь понять, остался ли в нёмтот мальчик, которого она когда-то утешала по ночам.

— Но Беатрис — мояжизнь. И я не остановлюсь, пока не найду её. Что бы это ни стоило. Я сожгу весьмир, вместе с теми, кто её похитил, и с теми, кто причиняет ей боль. Всемпридётся ответить.

Розетта молчит.Несколько секунд она просто смотрит на меня пристально, изучающе. Затем киваети вытирает слёзы с лица. И впервые за всё это время её взгляд не обвиняющий, апонимающий.

— Я понимаю,Габриэль, — её голос становится тише. — Но кто заставит тебя ответить за то,что именно ты первым причинил ей боль?

Я сжимаю челюсть,чувствуя, как напряжение пульсирует в висках.

— Я должен былсправиться с этим лучше. И теперь проведу остаток своей жизни, пытаясь всёисправить.

— А если онабольше не захочет иметь с тобой ничего общего?

Я отворачиваюсь ирасстёгиваю фиксирующую повязку. Домани молча подаёт мне рубашку. Я с трудомнатягиваю её через плечо, морщась от боли при каждом движении.

— Габриэль, — неунимается она, — ты готов к тому, что больше не занимаешь места в её сердце?

— Я готов ковсему, — отвечаю я сдержанно.

Но внутри всёобрывается, потому что правда в том, что я не готов. Это разрушит меня.

— Если бы это былотак, Габриэль, — спокойно произносит она, — тебя бы сейчас здесь не было.

Я не отвечаю.Просто перевожу взгляд на Домани:

— Покажи записи.

Он встречается сомной взглядом и на миг задерживает его на Розетте. Челюсть подёргивается.Потом, не говоря ни слова, он разблокирует айпад. Брови Домани сходятся кпереносице. Он открывает несколько вкладок, переключается между экранами,что-то ищет.

Я отворачиваюсь,натягиваю спортивные штаны, стискиваю зубы, с трудом справляясь с болью, когданаклоняюсь, чтобы завязать шнурки.

— Ну? — спрашиваюя, заметив, что он по-прежнему ничего не показывает.

— По какой-топричине видео не загружается. Я проверял его с Микки перед тем, как прийтисюда, — говорит Домани и набирает номер.

— Йо, — отзываетсяМикки.

— Видео неоткрывается.

— А ты пробовалвыключить и снова включить айпад?

Домани закатываетглаза.

— Готов поспорить,ты давно ждал момента, чтобы это сказать.

— Разумеется, —усмехается Микки. — Ладно, дай пару секунд, я попробую подключиться удалённо…

— Мне нужно навстречу. Сообщи мне, что выяснишь, Габриэль, — вмешивается Розетта. Онаподходит ко мне и целует в щёку. — Домани, скажи Микки, пусть отправит мнезапись.

— Конечно, —отвечает Домани, не отрывая взгляда от экрана.

Она целует его вщёку, жестом, лишённым тепла, и выходит, сопровождаемая двумя охранниками.

— Ладно, я всистеме, — раздаётся из динамика голос Микки. — Сейчас просто нажму и… Подожди.

Он замирает.

— Я сам разберусь,Микки, — резко перебивает его Домани. — Я просто не хочу, чтобы Розетта увиделаэто видео. Она не знает, что именно Беа выстрелила в Габриэля. Ты слышал, какона просила отправить ей запись? Пришли что угодно: фрагмент, видео с кухни, неважно.Но не это. Понял?

— Конечно, Дом… —Микки делает паузу. — Но, слушай, всё это выглядит странно. Семья разваливаетсяна глазах. После свадьбы… Розетта пошла против Босса, а теперь мы — против неё…Никогда бы не подумал, что всё зайдёт так далеко.

Он ненадолгозамолкает, затем добавляет:

— Не пойми менянеправильно, Босс, но… стоит ли Беатрис всего этого? Я имею в виду… ты же виделвидео. Она чуть не убила тебя, чувак. Не хочу звучать грубо, но… это правда таженщина, ради которой ты готов сжечь всё?

— Но не убила. Ида, она стоит всего этого, — отвечаю я твёрдо, с раздражением. — И я личноразберусь с каждым, кто стоял за планом Розетты, Микки.

— Раз уж речьзашла, хочу воспользоваться моментом и напомнить: к тому секс-видео я не имелникакого отношения. Во-первых, качество было ужасным, а во-вторых, есливнимательно посмотреть на татуировки на груди Федерико, сразу видно, что это неты. Хотя… на первый взгляд…

— Микки!

— Да, босс?

— Я знаю, что этобыл не ты. Выражение твоего лица, когда запись включилась, сказало больше, чемтысяча слов, — говорю я спокойно. — И спасибо, что так быстро достал видео.

— Без проблем. Ираз уж ты собираешься его смотреть, сразу скажу: номера на машине фальшивые.Дуко выяснил, что полиция уже расследует серию ограблений, где использовалисьаналогичные авто. Если он прав, мы имеем дело с ирландо-итальянской группой. Аэта конкретная банда связана с несколькими нашими конкурентами. Включая Диего.

Я сжимаю челюсть.

— Включай видео.

Домани нажимает накнопку, и экран оживает.

Беатрис бежит,затем резко замедляется, заметив меня. В её руке пистолет. Второй рукой онаразмахивает, явно что-то говоря. Я всегда любил, как она жестикулирует, когдаговорит. Даже в этом она остаётся живой, настоящей.

Затем раздаётсявыстрел. Меня отбрасывает назад, и словно синхронно с этим я снова ощущаюжгучую боль в груди. Несколько секунд она смотрит на меня неподвижно. Потомповорачивается, будто собираясь уйти, но внезапно останавливается.

Не оглядываясь,она что-то говорит, возможно, себе. Это бы меня не удивило. Беатрис всегдаговорила вслух, когда эмоции переполняли её. И вдруг она бросается обратно.Одной рукой прижимается к моей груди, другой касается щеки. Я жалею, что немогу услышать, что она тогда сказала. Я отдал бы всё, чтобы это услышать.

Чёрный фургонпоявляется словно из ниоткуда. Дверь распахивается, и четверо мужчин в маскахвыскакивают наружу, хватают её. Начинается борьба. Пока они пытаются затащитьеё в машину, двое из них избивают меня: кулаками, ногами, безжалостно,методично. Потом всё гаснет.

Один из нападавшихдостаёт пистолет и направляет его на меня, но другой останавливает его. Онизапрыгивают в фургон и исчезают.

На экране проходятсекунды.

Домани и Лукабегут ко мне, затем к ним присоединяются Грассо и Чиччо. Они поднимают меня иуносят прочь.

Я перематываюзапись назад, к тому моменту, когда она склонилась надо мной и держала моё лицов ладонях.

— Она вернулась… —тихо произношу я, почти шёпотом. В этом кадре вся суть. В ней.

— Вот это любовь,или, по крайней мере, так говорят, — вставляет Микки. — Хотя одну маленькую, носущественную деталь, что она в тебя выстрелила, мы как бы… упускаем?

Домани завершаетзвонок.

— Скажу ему, чтосигнал пропал, — сухо бросает он и берёт айпад.

— Так… ты готовехать домой?

Я качаю головой,не отрывая взгляда от экрана.

— Без неё это недом. И нет. Мне нужно узнать, был ли Дуко прав.

— Что тебе нужно?— Домани скрещивает руки, пока я стою у окна и смотрю на огни ночного города,мерцающие сквозь грязноватое стекло больничной палаты.

— Нужно пуститьслух среди наших. Узнать, не слышал ли кто-нибудь хоть что-то о Беатрис. Онапропала четыре дня назад. И помимо скандала со свадьбой, о котором уже кричитвесь город, кто-то точно должен был заметить женщину в свадебном платье. Такоене остаётся незамеченным.

— Я свяжусь сУиспером. Если кто и слышал или видел что-то, то это он. Он знает, чтопроисходит, ещё до того, как это происходит, — говорит Домани.

— Не говори ему,кого мы подозреваем. Я хочу услышать, что он скажет сам. Без наводящих вопросов,— я прижимаю лоб к холодному стеклу. Оно ледяное, и это единственное, чтосейчас хоть как-то отрезвляет. — Мне нужна она, Дом.

— Ты знаешь, мысделаем всё, что сможем, чтобы вернуть её. Но, кроме слов Розетты, у нас поканичего. Ты готов к худшему? Ты знаешь, на что способны ирландо-итальянцы.

Я зажмуриваюглаза, стараясь не впускать в сознание те образы, которые уже настойчиво рвутсянаружу.

— Если онипричастны и используют Беатрис как наживку, как средство давления, я уничтожуих всех. И каждого, кто с ними связан.

— Ты готовразвязать войну?

— Ради неё — да.

Домани тяжеловыдыхает, словно сбрасывая с плеч что-то невидимое и давящее.

— Я поговорю сДуко. Возможно, если он подключится, удастся обойтись без полномасштабнойбойни. Но это будет сложно. Если подтвердим, кто за этим стоит, тогда ужерешим, как действовать.

Я киваю и наконецповорачиваюсь к нему.

— Спасибо, кузен.

— Мы семья, Габ.

Эти слова звучатпочти механически. Раньше они значили гораздо больше. Но теперь… И по еговзгляду я понимаю: он чувствует это тоже.

Глава 9

Imagine Dragons — «Believer»

Беатрис

Я закрыла глаза и запела:

Стреляй в меня. Я всё равно поднимусь.

Я неуязвима. Мне нечего терять.

Открывай огонь. Давай. Рикошет.

Ты целишься. Стреляй.

Ты попадёшь в меня… но я не упаду.

Я вздрагиваю от резкого, гулкого удара в дверь.

— ¡Cállate! (Заткнись!) —гаркнул охранник и снова забарабанил, словно этим мог заставить меня замолчать.

Шаги постепенно стихают вдоль коридора. Я поднимаю глаза к крошечномуоконцу в двери и сквозь стиснутые зубы шепчу:

— Idiota (идиот).

— Тсс! Тсс! — доносится откуда-то снизу, едва различимый шёпот.

Я резко отстраняюсь от стены. Сердце грохочет в ушах.

— Кто здесь? — шепчу в ответ, не уверенная, не играет ли со мнойвоображение.

— Привет… Как тебя зовут? — голос тихий, чужой… живой.

Я молчу, колеблясь.

Сказать настоящее имя или солгать?

— Я внизу, — говорит он.

Я опускаю взглядна отверстие внизу стены, закрытое металлической решёткой. Просовываю пальцыпод край, поддеваю её. Ноготь с треском цепляется — больно, так, будто онвот-вот оторвётся. Но решётка наконец поддаётся. Я осторожно кладу её рядом,приседаю и заглядываю внутрь.

Темнота. Пустота.

Может,мне и правда всё почудилось?

Любопытство берётверх. Я тянусь рукой вглубь и вдруг вскрикиваю, когда чья-то рука мёртвойхваткой сжимает мою.

— Тсс! — быстрый,резкий шёпот. — Господи, закрой отверстие! Они сейчас придут проверять тебя!

По коридорураздаётся грохот шагов. Звякают ключи. Паника захлёстывает. Я поспешновозвращаю решётку на место. Пальцы дрожат, будто не мои. Я сажусь перед ней,делая вид, что ничего не произошло, ровно в ту секунду, когда дверь с грохотомраспахивается.

— ¿Qué pasa? ¿Ok? (Что происходит?) —охранник в форме смотрит на меня с прищуром.

— Эм… эм, паук. —Я коряво показываю руками нечто вроде паука, стараясь изобразить, как он«пробегает» по полу.

У охранникахмурятся густые брови.

— ¿Araña? (Паук?)

— Sí (Да.) — Я киваю с самымискренним лицом, на какое способна.

Он закатываетглаза, что-то раздражённо бормочет себе под нос и выходит, хлопнув дверью.Снова щёлкает замок.

— Надо былодогадаться, что у тебя голос будь здоров, — раздаётся тот самый голос снова, —с учётом того, как ты тут распеваешь. Но, знаешь, это даже лучше, чем слушать,как ты без остановки болтаешь сама с собой. Я думала, ты заткнёшься, когдазаснёшь. А ты и во сне не замолкаешь.

— Мне ужеговорили, — фыркаю я в ответ, прислоняясь лбом к холодной стене.

— Я Сандра. А тыкто?

— Беа.

— Ты певица? Тебяподцепили в клубе?

Голос у девочкиюный, слишком. Мне страшно спрашивать, сколько ей лет. Потому что если спрошу,придётся признать, что всё это реально. И что она тоже здесь.

— Нет. Менязабрали возле зала, где проходил банкет на моей свадьбе… после того как яподстрелила своего фальшивого мужа. Послефальшивой свадьбы. Всё было фальшивым.

—Габриэль?

— Ты его знаешь? —я резко оборачиваюсь, хотя вижу лишь чёрноту. — Клянусь, его репутации нетграниц.

— Нет. Но тыназываешь его по имени, когда плачешь по ночам.

Я прочищаю горло.Горечь подкатывает, но я глотаю её, как ядовитую пилюлю.

— Понятно… Тызнаешь, где мы?

— Если бы пришлосьугадывать, где-то в Бруклине. По ночам слышно, как идёт поезд. Меня схватили настанции метро. Кажется, недели две назад? Тут со временем вообще беда.

— Две неделиназад? — повторяю я в шоке. — Я думала, прошло дня четыре… а ощущение такое,будто я провела здесь целую жизнь.

— На самом деле тытут уже шесть, — спокойно отвечает она. — Должно быть, они чем-то тебянакачали, чтобы вырубить. Я слышала, как ты бормотала что-то первое время.Подумала, что ты наркоманка. Но теперь, когда знаю, как ты вообще незамолкаешь… — она делает паузу. — Ты точно была в отключке пару дней.

Я закатываю глаза.

Отлично.Приятно познакомиться.Беа —наркоманка-говорун.

— Лучше бы тебесбавить обороты, — продолжает Сандра. — До тебя здесь была другая девочка. Онавсё время плакала и кричала. Они приходили и что-то ей кололи. Думаю, чтобы оназамолчала. Потому что она кричала: «Хватит, пожалуйста! Не надо больше!»

Она замирает. А япросто молчу, потому что не могу найти слов. Только слушаю.

— В последний раз…они, наверное, дали ей слишком много. Она затихла. Совсем.

Ком в горле.Воздух вдруг становится вязким, как патока.

— Я… я была наулице в ту ночь, когда меня схватили, — вдруг говорит она. — Долго невозвращалась. Устала слушать, как мама с её парнем ссорятся. Соседи стучали постенам и орали, чтобы мы заткнулись. Но в ту ночь… он ударил её. Жестоко. Надобыло остаться в комнате. Надо было вызвать копов, — она тяжело выдыхает. — Но явышла. Побродить. Подышать.

Я прижимаю ладоньк сердцу. Не потому, что болит, а потому, что не верю: оно всё ещё бьётся.

— Сколько тебелет, Сандра?

— Шестнадцать. Атебе?

— Двадцать три.

— Я, наверное, недоживу до семнадцати, — тихо говорит Сандра. — Ты ведь понимаешь, зачем мыздесь… правда?

— У меня естьдогадка, — отвечаю я, скользя взглядом по комнате, больше похожей на кладовку,чем на камеру. Запачканный матрас на полу, скомканное грязное одеяло. Ни одногоокна. Замок снаружи.