Там, где кончается арена

У Семёныча ноги подкосились. Одна картина рисуется страшнее другой! Срок, видимо, светит пожизненный! А может и того хуже – расстрел! У них это на раз! Ведь предупреждала жена: «Доиграишьси-и!..».

– Ни в жисть больше, гражданин начальник!

– Самогон сейчас поедем изымем, отправим на экспертизу. Если что… Ну ты понял, не маленький. А сейчас – кру-гом! К вон той машине – бего-ом марш!..

…Экспертизу офицеры 13-го танкового полка провели прямо на месте, в лесу. Утром некоторые из них утверждали, что самогон и в самом деле был отравленным…

Комдиву доложили – нашлись доброхоты. Он не поленился, отыскал в лесу наших героев. Парни стоят плечом к плечу. Сверкают зубной эмалью – слышали, что комдив за эти учения таки стал генералом! Наконец-то присвоили! В этом есть и их заслуга…

– Хотел вас наказать – отправить на дембель позже всех! Понял – нет, отправлю первой партией. Иначе, боюсь, мы с вашим комполка до пенсии не доживём… Равняйсь! Смирр-а!! – Новоиспечённый генерал, но пока ещё в полковничьих погонах, берёт под козырёк. – За находчивость и отличную стрельбу на учениях передаю благодарность от командующего Московского военного округа, и от себя лично! По возращении в дивизию будете представлены к следующим воинским званиям!..

По его волевому лицу вдруг пробежала тень, голос дрогнул:

– Благодарю за службу, цирковые! Буду помнить!..

– Служим Советскому Союзу!..

Глава седьмая

Володька Никонов каждое лето проводил у своей бабки Степанихи в деревне. Там раздолье! Знакомые деревенские пацаны, рыбалка, лазания в чужие сады, походы в Долгий лес, где можно было накопать патронов и извлечь дымный порох. В войну бои там шли памятные! Потом – поджигные пистолеты, взрывпакеты и прочая шумная дребедень, через которую проходили многие поколения будущих защитников отечества. Но больше всего ему нравилось работать на подхвате у своего родного дядьки – знатного комбайнёра и тракториста в одном лице. Дёргать рычаги гусеничного ДТ-54, чувствовать, как эта пятитонная махина, рыкая и обдавая сизыми выхлопами солярки, послушна тебе, как лохматый кобелёк Шарик! В этот момент он ощущал себя великаном в стране лилипутов! Особенно Володька прочувствовал всю сельскую романтику, когда впервые в жизни прошёлся до горизонта плугом, оставляя за собой отвалы чернозёма. Дядька сидел рядом, иногда давал советы, чуть трогал ручки, подправляя прямолинейность борозды и своих мыслей. Смотрел, смотрел, щурясь, вдаль… Что он там видел, Володька не ведал. Но глаз у дядьки был влажным, то ли от донского ветра, то ли от солнца, то ли от горьковато-сладкого духа отработанной соляры… Домой он приходил чумазым и с удовольствием вместе с дядькой, невольно подражая тому движениями и покрякиванием, мылся в пожарной бочке с дождевой водой. Детство как-то быстро и незаметно скрылось за горизонтом, как та первая чёрная борозда за косогором…

Когда пришёл призывной возраст, военком поинтересовался, что он в этой жизни умеет делать? Цирк на него не произвёл ни малейшего впечатления, даже, скорее, наоборот. А вот то, что Никонов умел управлять сельскохозяйственными машинами, он оценил по достоинству! Даже похвалил и… отправил его в Ковров, в учебку, где готовили механников-водителей бронетехники. Недалеко уехал и Шацкий. Оказался рядом под боком во Владимире в учебке сержантской. Полгода переписывались, пока потом не попали в один полк и даже в одну роту. Хотелось подтянуть к себе своих пацанов Витьку Ангарского и Сашку Сарелли, которые служили в этой же дивизии, но в разных полках. Много они тогда потратили сил, побегали по армейскому начальству. Но цирк – волшебное слово! Этим ключиком они открыли и эту дверь…

…Никонов после армии приехал в деревню отдохнуть, да чуть было там и не остался. Закружилась голова у парня от навалившейся свободы, молодости и бушующего тестостерона. Лето, солнце, душистая нега сеновала и жаркое тело соседки Нинки, которая неожиданно превратилась из голенастого невзрачного утёнка в грудастую лебёдушку! Ей было всего шестнадцать, но знала и умела она много больше поживших сельских баб! Что она вытворяла!.. Вовка, до этого никогда не имевший близости с противоположныи полом, каждый день открывал для себя сразу обе Америки, Европу, Азию, Африку и даже заснеженную антарктиду, испробовав позу «пингвина»!.. Колумбом, Ваской да Гамой, Марко Поло, Джеймском Куком, Америко Веспучи и Фернаном Магелланом в одном лице, для него была та самая Нинка Громова. Про неё ходили разные слухи, мол, по ней полдеревни прошлось, с мужиками «шарашится» с четырнадцати лет! Не зря её тут зовут – «Гром-баба»! Вовка тут же ласково назвал её «ром-бабой» – сладенькая… А если что и было до него – так это ж до него! При нём ничего такого больше не будет – переделает он её, перевоспитает…

Его родная бабка Степаниха, которая всё это время была в эпицентре событий и никак не могла повлиять на любовный гипноз, наконец решилась на «крутой» разговор. Речь её была неторопливой – куда в таком возрасте торопиться! А вот по душам поговорить надо – может больше и не придётся… Мысль свою она излагала с неподражаемым деревенским говором, который можно услышать разве что в центральной чернозёмной полосе.

– Оух-х, унучек! Золотой ты мой! Ты меня звиняй старую, что встряваю, токма послухай – чай ни чужия! Долго уже живу, многое повидала! Кой-чё знаю-ведаю – дурного не присоветую. – Бабка загремела какими-то длинными приспособлениями, стала их доставать по одному снизу из-под печи.

– Кажнаму человеку в этой жизни своё! – Она стала демонстрировать cвою наглядную агитацию. – Вот – чапля! – Степаниха взяла в руки «инструмент» с деревянной ручкой метра полтора длиной и с каким-то металлическим приспособлением на конце. – Ею можна токма сковороды из печи таскать. Чугунок не выташишь – ухват нужён. – Она показала другую палку с круглыми металлическими рогами на конце. – Вот он какой! На чёрта похож – прости, господи! И энтим, и тем, канешна, можно поленья пошурудить в печи, чтоб огонь пожарче! Токмо золу ими не выгребишь – замаишьси! Тута кочерга нужна!.. Так что, унучек, ничаго ты не исправишь и никаго не переделаешь! Нету для неё у тебя струмента! Опоздал ты ровно на стока, скокма она живёт! Скажу грубо, по-деревенски, а ты запомни: с чем её высрали, с тем она и засохня!.. Яжжай в свой цирк! Тама ишши своё счастье! Зачем табе деревня? Ты – городской! Как и твой отец…

Но младший Никонов, как говорится, закусил удила! Через месяц бессоных угарных ночей совсем ошалевший Володька потребовал от родных свадьбы! Те слетелись, как потревоженные мухи на мёд, хором утверждая, что это вовсе не мёд, а самый, что ни на есть банальный – навоз!..

Отрезвил его, и то не сразу, поход в венерический диспансер…

Нинка предусмотрительно исчезла из села, как будто тут никогда и не жила! Поговаривали, что она рванула куда-то к нефтянникам, мол, у ней там хахаль был – приглашал. Вовка Никонов послушался своей бабки Степанихи и подобру-поздорову рванул в свой цирк…

Глава восьмая

– Ну, хорошо, понимаю, этим людям мы не можем помочь! Но с Ангарским можно что-то придумать? – Шацкий вкрадчиво, почтительно, но настойчиво гнул свою линию перед Генеральным Росгосцирка.

– У него высшее образование! Заслуженный артист России! Был очень хорошим эквилибристом, весьма уважаемым среди своих цирковых коллег. Ангарский – это имя! Он принесёт много пользы!

– Хороший эквилибрист, к тому же в прошлом – не показатель и не аргумент! И заслуженностью не козыряйте! Совсем не обязательно, что он будет таким же успешным управленцем! Это другая профессия. Нам нужен работник! Слышите! Ра-бот-ник!.. Думаю, лучше взять человека со сторны. Безопаснее и не так хлопотно! Какие гарантии, что этот ваш протеже не станет мерить всё своим цирковым аршином? Нам нужна корпоративная этика! Команда! Где нет анархии и иных мнений – всё подчинено общему делу! Понимаете меня?

– А я о чём? Он знает цирк изнутри, его специфику! Дисциплинирован, обязателен, пунктуален!

– А он сможет принимать непопулярные решения, которые зачастую не в пользу артистов? Не взбрыкнёт, не упрётся, так сказать, рогом? Таких решений придётся принимать не один десяток. Времена сейчас сами знаете какие! Не до церемоний – выжить бы! У нас ведь цели высшие, и масштабы не чета размерам вашей арены! У нас арена, так сказать, мировая!

– А жизнь простых людей: артистов, служащих, разве не высшие цели? Простите за патетику, но глядя на землю из космоса, людей не увидишь. А они там живут! Для чего же тогда мы все? Ради чего и кого мы тут работаем?

– Жаль, что вы не понимаете до сей поры элементарных вещей! Мы – государственные люди! Цели и масштабы у нас государственные! Не всегда чаяния одного человека, совпадают с проблемами всего народа в масштабах страны!

– Ещё раз меня извините! Но народ состоит из отдельных людей – вас, меня, наших родных! Жизнь и состоит из наших проблем и желаний! Разве не так?

– Вы меня сейчас несколько разочаровываете! Я в сомнениях – верное ли я принял решение по вашей кандидатуре, когда принимал на работу? Вы, исходя из ваших слов и позиций, оказывается – романтик и идеалист! Государственный чиновник должен быть нейтрален и малоэмоционален в принятии своих решений. Он обязан исходить из высших соображений и целей! Для него важен конечный результат общего блага, а не некой абстрактной единицы. Нельзя никоим образом распылять усилия, поддаваться сиюминутным эмоциям и демагогии! Государственные интересы превыше всего, слышите – государственные! В вашем сознании должны представляться истиные цели и государственные масштабы! Сюда требуется направлять свою энергию! Именно этим отличается настоящий чиновник от простого человека!.. Да-а, Шацкий, озадачили вы меня! Я буду думать…

Никонов через несколько недель заглянул в Главк к Шацкому. Позвонил ему в отдел снизу от охраны, тот дал распоряжение пропустить. Сделал он это с явной неохотой…

…Володька внутри звенел, как натянутая струна.

– У нас, у вольтижёров, чтобы бросить партнёршу вверх, надо крепко держать друг друга за руки – крест накрест. Если руки сцепить некрепко, она при приземлении их разорвёт, пробьёт сцепку, упадёт на манеж. А это – травма! Так и мы. Нельзя нам расцеплять наших рук – погибнем!..

Все подозрения насчёт Влада подтверждались всем его видом, каждым его словом и даже тем, что он не договаривал! Он был странным, скользким, отдалившимся! Совершенно не тем парнем, мужиком, которым его знали все эти годы!.. А ведь они тогда, в армии, на первом году службы, набили себе татуировки с текстом из заповедей Христа: «Нет больше той любви, аще кто положит душу свою за други своя»…

– …Здравствуйте, Владислав Борисович! – кто-то из проходящих артистов подобострастно заглянул в глаза новоиспечённому чиновнику, заискивающе улыбнулся и тут же серой мышкой проскочил мимо. Влад успел вежливо и величественно кивнуть, артистично улыбнуться своей фирменной «мармевладной» улыбкой, которая всегда впечатляла, особенно слабый пол. Тяготивший друг друга разговор через паузу продолжился.

– Можешь понять, ты, Владислав Борисович, что парень гибнет? – Никонов уже почти перешёл на крик, глядя в карие глаза Шацкого, которые были завешены какой-то непроницаемой ширмой. – Ему помощь нужна! Наша с тобой помощь!

– Ничем не могу помочь! Понимаешь? Ну, ни-чем!.. – Шацкий это не сказал, а словно плюнул болью! И тут же снова замкнулся, отвёл глаза, по-дурацки улыбаясь. Никонов расценил это всё по-своему, завёлся и сдерживался из последних сил.

Шацкий, вдруг, словно дико устав, опустил плечи, сказал холодно и остранённо:

– Как говорится – ничего личного, друг! Только бизнес! Такая работа…

– Надпись покажи! – приказным тоном потребовал Никонов.

– Что?.. Какую ещё надпись?

– Нашу! Армейскую!

– А-а, эту… Долго растёгивать, запонки снимать…

– А мне не впадлу! – Никонов мгновенно скинул с одного плеча куртку, задрал рубашку, оголив внушительный бицепс. Там в несколько синих строчек был наколот их девиз. Никонов ткнул пальцем в плоть!

– «…аще кто положит душу свою за други своя»! Освежи дырявую память, паскуда! – Никонов, сам того не осознавая, коротко, без замаха ударил Шацкого в челюсть. Того повело в сторону.

– Никакого бизнеса, «друг»! Только личное!..

– Ты, что, сдурел? По лицу! Фил! Совсем с ума сошёл?

– Тебе на манеж не выходить! А в кабинете можешь и с разбитой рожей сидеть. По крайней мере, цирковые будут видеть, с какой сволочью им приходится иметь дело! Иди, работай! Служи, Иуда!..

Никонов круто развернулся и, одеваясь на ходу, пошагал вниз по помпезным ступенькам главковской лестницы, по которым многие шагали до него и будут шагать ещё. Сколько же здесь людских судеб стремительно взлетело вверх и устремилось вниз за эти годы! Все ступеньки, отполированные временем и подошвами цирковых, были своеобразными вехами прожитых ими лет, с судьбами состоявшимися, или с незаметными биографиями простых труженников манежа. Чрево Главка – старинного доходного дома в центре Москвы, где некогда был элитный бордель, привычно глотало приходящих сюда людей, переваривало и через какое-то время выплёвывало изжёванными и выпотрошенными на льготную пенсию. Цирковая молодость, а вместе с ней и жизнь пролетали, как утренние представления. Никто не успевал опомниться, как надо было уже выходить в прощальном эпилоге…

Он шёл, ничего не замечая вокруг, играя желваками и стирая зубную эмаль. В нём бушевала ярость: «Как он мог! Продался за три копейки! Начальником стал! Предал всех! И когда? Когда больше всего нуждались в его помощи! Иуда – он и есть Иуда!..».

Глава девятая

Ребята сидели у Ангарского, отпаивали того крепким чаем на травах. В последнее время Витька стал приходить в себя – побрился, привёл квартиру в порядок. Он был ещё слаб, с соловелым взором, но явно шёл на поправку. Главное, что в его речах стали сквозить нотки уверенности, и он даже стал строить кое-какие планы. В студии, где создавались от Главка новые номера и аттракционы, пытались возродить номер, который когда-то работал сам Ангарский. С ним созвонились, пригласили поработать консультантом. Деньги, которые они назначили за работу, едва покрывали затраты на метро туда и обратно. Студия, некогда процветавшая, теперь влачила жалкое существование. В Росгосцирке всё никак не могли решить – нужна ли она вообще?..

Это был звонок с того света!.. Пусть хоть и условная, но это была – работа! Знакомая! По душе и по сердцу! Витька дал согласие не задумываясь, и днями был готов приступить…

Никонов тоже поделился радостью. Леонид Леонидович Костюк, директор цирка на проспекте Вернадского, не обманул! Позвонил старому мастеру вольтижа и воздуха. На его манеже готовился номер молодой перспективной воздушной гимнастки. Нужен был опытный пассировщик-репетитор, которому можно было бы без всякого риска для жизни доверить страховочную лонжу. В этом Никонову не было равных. Он и своей Ирке сколько раз ассистировал! А там вообще – воздушный полёт! Платили тоже не густо, но платили! К тому же, цирк в двух остановках на метро от дома. Вечером даже оставалось время потаксовать по Москве или, как сейчас было модно говорить – «побомбить»! На вечно хворающем «Опеле» иногда удавалось что-то заработать, если только его ремонт не съедал всё и сразу…