Там, где кончается арена

Терешко вмиг посуровел! «Вашбродь» он не расслышал. А вот про известную птицу певчую!.. Неслыханная дерзость от салаги-первогодка!.. Его глаза забегали по кругу, как дрессированные пуделя по манежу! Враз посиневшие тонкие губы зашевелились, то ли отражая глубинный мыслительный процесс, то ли сотворяя неслышимые пока матерные слова! Конопушки на переносице вспыхнули. Строй замер – сейчас начнётся!..

Прапорщик немного помароковал над услышанным. Потом кажется понял, что это скорее был комплимент, нежели оскорбление. Дёрнул плечами. Обмяк, оттаял. А чё? Курский – он и есть курский – факт. Соловей – тоже не обидно! Не-е – нормально…

– Ладно! Служи!.. Хм, итальянец-засранец! – снова заржал, обрадованный подвернувшейся вовремя рифме. Строй с облегчением выдохнул!..

Первая, после прибытия в новое расположение, утренняя поверка продолжилась. Служба рядовых Ангарского и Сарелли в танковой роте тринадцатого полка началась…

Глава пятая

Расположение готовилось к очередному отбою. Все сидели, подшивали подворотнички. Ангарский, поигрывая ниткой в зубах, решил размять язык на сон грядущий.

– Влад! А у тебя родственники… – Шацкий не дал Витьку закончить:

– Да! Из «одесситов», а что?

– Да так, ничего. Смотрю, откуда умище!..

– Ну, Ангарский – тоже не Иванов, скажу тебе.

– Не-е, мои предки из шляхтичей и белоруссов.

– Ну, да! Где Ангара и где поляки с белорусами! Судя по твоим залётам, Витёк, ты – здесь, а ум около Байкала так и остался… – Влад белозубо улыбнулся, как мог это делать только он. – Уж лучше бы и твои предки были «одесситами»!

Хочешь я тебе расскажу, откуда у тебя такая фамилия на самом деле?

– Ну? Интересно! Давай трави, знаток!

– Ты говорил, что твой дед из беспризорников?

– Было дело. Так дед рассказывал.

– Так вот! Когда малые детишки, как твой предок, попадали в детдома и не знали своих фамилий, им давали их или месту рождения, или местности, где они проживали, или где их отлавливали. Вот так твой дед и стал Ангарским. Таких было полно, пол Россим – Ярославских, Владимирских, Астраханских, Орловских и так далее. Позже, чтобы не смущать «бдительных» граждан и некоторые специальные ведомства, тот же Ярославский превратился в Ярославцева, Владимирский во Владимирцева. Окончания значили многое. С «й» можно было далеко не уехать, только пойти… Евреям запрещено было жить в больших городах, если ты в курсе. Они влачили своё существлвание в, так называемых, «местечках».

– Откуда мне знать! Я же, этот… бурят с Байкала! – Ангарский растянул свои глаза по сторонам.

– Хватит вам, побочные дети дядьки Моисея! – Сарелли влил свою долю сарказма в дружескую беседу. – Цирковые вы! Вот и вся ваша корневая система!

– Слушай! А смотри, как интересно! Все национальности – имена существительные. Ну, там: американец, немец, грузин, француз. Русский – это прилагательное. Я бы даже сказал – определение. Цирковой – тоже.

– Рядовой – тоже определение. А вот старшина – это мировозрение, определяющее твоё место где-нибудь в районе толчка, который нужно почистить, чтобы служба мёдом не казалась!

– Дотрынделись! Вон, Терешко топает… – Никонов напрягся.

– Вспомни солнце – вот и лучик!.. – Ангарский помрачнел. – Правду дембеля говорят: «Бог создал отбой и тишину, чёрт создал подъём и старшину». Ща начнётся «отбой-подъём!..».

Командир танка Шацкий, наводчик Сарелли, заряжающий Ангарский и механник-водитель Никонов составили гвардейский экипаж и влились в боевую жизнь не менее гвардейского тринадцатого танкового полка.

О, это был известный полк! С боевой, так сказать, биографией, историей! Ох, и дали фрицам жару во время Великой Отечественной!..

В современной, мирной жизни дивизии, этот полк опять же постоянно был на слуху, как в положительном смысле, так и в том, за что получают взыскания и понижают в звании. «Что ни экипаж, то клоуны!» – то ли с гордостью, то ли с тихим ужасом резюмировал командир того самого полка. И на полигоне первые, и в повседневной армейской жизни не последние! А уж ежедневных всяких самоволок, залётов-происшествий – и не сосчитаешь! И все какие-то с вывертом, с фантазией! Одно слово – тринадцатый! Только и разговоров в дивизии об этом полку! Притча, так сказать, во языцех! Это одновременно и гарантированная благодарность от проверяющих, и непрекращающаяся головная боль, и не заживающий прыщ на командирских жопах…

С первого же дня продолжили эту славную традицию воины-гвардейцы Владик Шацкий, Витька Ангарский, Володька Никонов и Сашка Сарелли, как только соединились в единый боевой экипаж, так сказать, бронированный гвардейский кулак…

Первое, что они сделали через неделю, так это погоняли «дедов», которые решили было их повоспитывать, припахать. Четверо – сила! Особенно, если сила эта манежная, цирковая!.. С первой же попытки у десятка старослужащих пропала охота даже смотреть в сторону «чёкнутого» экипажа…

Вызвали как-то «деды» молодых в курилку после отбоя. Сидят, кольца дыма в потолок пускают, тапочками на ногах поигрывают. Лениво так, через губу, сержант Шломин вещает:

– Ну, что, клоуны, страх потеряли? Вам ещё гнуться, как медным котелкам, портянки дедушкам стирать, а вы борзеть! Куда ты, Шацкий, меня там послал сегодня? Ну? В глаза смотреть! Смирно-о!

Влад повёл плечами, глаза его сверкнули то ли растерянностью, то ли наоборот – он их отвёл в сторону.

– Могу повторить! Пошёл на…

Сарелли, Ангарский и Никонов одобрительно хмыкнули. Деды напряглись. Кульминация сегодняшней ночи обозначилась.

– Сучё-онок! – Шломин, как-то неуклюже размахнулся, но достал по лицу Влада. Тот слегка покачнулся. Шацкий помедлил, видимо оценивая шансы, а может прикидывая: чем ему, младшему сержанту, может грозить разборка с рядовыми, хотя и дембелями. Его рассуждения были недолгими. Второй удар Шломина внёс коррективы в эти размышления. Ответ был мгновенным и разящим. Шломин осел у двери с каким-то удивлённо-блаженным взглядом в потолок, словно он там увидел хоровод ангелов, кружащихся под хрустальный звон, звучащий в его барабанных перепонках. Четверо старослужащих вскочили, как по тревоге со словами: «Вы чё, бля?..». Через несколько мгновений они, уже лёжа на потрескавшемся от времени кафеле, выполняли команду «отбой». Рядом дымились их бычки. Это Вовка Никонов смачно и с большим удовольствием вложился в несколько своих ударов. Ангарский и Сарелли стояли, сжав кулаки. В курилку вбежали ещё двое цирковых из соседней роты Шурка Васенков и Сабит Бигеев – их кровати стояли в десяти метрах, в соседнем отсеке. Им тоже оставалось служить, как в мае петь соловью.

– Вы чего переполошились? – Сашка Сарелли нервно выдохнул.

– Чего, чего! Наших бьют!.. – те оглядели поле сражения, став наизготовку.

– Ну, это скорее наоборот – «ваших»! – Витька Ангарский кивнул на притихших дембелей. Один из них, сипя злобой и страхом, жизнеутверждающе пообещал:

– Ну, салаги, ждите! Поднимем всех дембелей батальона – затопчем!

– А мы уже здесь! – Сабит, прищуря монголовидные глаза, угрожающе набычился. На гражданке в группе акробатов он хоть и не был нижним, держащим на себе колонны, но его, сына кавыльных степей, силёнкой и отвагой бог не обидел. А потом – цирковое братство!..

– Рыпнитесь, поднимем всех цирковых из соседних полков, на стволы натянем! Так и будете до дембеля на броне кататься, как пупсы на машинах молодожёнов! А наших в дивизии, вы знаете – на программу хватит!..

С тем и разошлись в ночи. Тихо так, тенями…

Через месяц, однажды, когда прапорщику Терешко не спалось – его Танька дежурила, да и вообще она в последнее время как-то редко стала допускать его к телу, прапорщик решил отыграться, полютовать. Для начала он с десяток раз погонял свою роту на «отбой-подъём». Дембеля, сидели на кроватях и самодовольно, с улыбками Джоконды, подавали реплики, видимо вспоминая свою прошлую «боевую молодость»…

Терешко спичкой о коробок чиркнет, пока та горит – надо успеть раздеться и лечь в кровать. Другой спичкой чирк! Надо по-сумасшедшему вскочить, одеться и построиться…

У «Курского соловья» под ногами горка обугленных солдатских проклятий, а на физиономии кровожадная улыбка…

Может так бы эта ночь и закончилась – все нормативы, уставшие за день танкисты перевыполнили, и теперь полумёртвыми затихли под суконными одеялами. Но Терешко, как того Остапа, несло! Решил он докопаться «по-взрослому» до невзлюбившихся ему с первых дней «циркачей». Так, на всякий случай, чтоб «служба мёдом не казалась»! А то всем на строевую или на обслуживание машин, а этим, видите ли, в ГДО – Гарнизонный Дом офицеров! Шарашиться там без дела, балду бить! «Знаем, как вы там репетируете! Если б не приказ комдива!..».

Как водится, прицепился за какую-то мелочь к нашим парням, те огрызнулись, а тому только того и надо – объявил всем разом наряд вне очереди! Объект наказания самый что ни на есть знаменитый, самый «почётный» – сортир! Не просто его драить-чистить, а зубными щётками!..

«Вперёд! Время пошло! Отобъётесь за пять минут до подъёма! Я вас научу родину любить!..»

…Туалет наши надраили… Головой прапорщика. Взяли того, перевернули и как шомполом почистили солдатское очко…

Больше Терешко не лютовал. Как-то враз изменился. Придёт, проведёт поверку и шмыг к себе в общагу. Потерял прапорщик вкус к службе, скис…

Потянулись для наших дни похожие один на другой, как бесчисленные близнецы в аттракционе Кио. Ежедневно вечером, они по очереди, мелом, оставляли отметину на кирпичной кладке казармы, которую строили ещё пленные немцы. Очередной день сгорел. На один шаг стало ближе к родному манежу…

Молодость бесшабашна! Кажется, что ей не будет конца!. Это дни тянутся, а годы летят…

Закрутилось, завертелось всё в круговороте событий! Сплотила суровая солдатская жизнь наших парней! Да так, что и дружбой это теперь не назовёшь – что-то большее! Братство!.. В Дом офицеров на выступления, в самоволку или ещё куда – всегда вместе! Как мушкетёры! На учениях, стрельбах – лучшие из лучших! Образцово-показательные, так сказать, отличники боевой и политической! На них вся надежда, если что. Эти в любой ситуации не подведут! Гордость подразделения! Один недостаток – не живётся им спокойно! Дай что-нибудь вытворить этакое! Артисты – одним словом!

Сами ещё года не отслужили, но молодых бойцов – «салаг», уже уму-разуму учат! То к зампотеху полка пошлют попросить клиренс (для непосвящённых – это расстояние от днища танка до земли). Зампотех, бывалый майор, матерясь и одновременно удивляясь безудержной фантазии «этих чертей», нагружает новобранцев старыми чугунными батареями. Те пыхтят, тащат в ангары, где танки стоят. То тех же салаг пошлют к нему за ключом 72 на 80. Назад они возвращаются с ломами и кувалдами. И так изо дня в день…

Однажды, когда цирковому экипажу командующий округом за отличную стрельбу на дивизионных учениях объявил по десять суток отпуска домой, а комдив не отпустил, те заставили молодняк прикатить двухсотлитровую бочку с солярой к штабу дивизии и доложить самому комдиву, что «его» приказ выполнен! От экипажа, в составе таких-то и таких-то, бочка для личных нужд командира дивизии доставлена! Как он, мол, и просил – «очищенная, на меду!..».

Их, конечно, много раз собирались посадить на «губу», объявляли бесчисленное количество суток ареста, но как их посадишь – экипаж! Пару раз попробовали – зареклись! Они и там вытворяли такое, что комендант гарнизонной гауптвахты взмолился на вторые сутки: «Что хотите сделаю, только заберите!..».

Комдиву то и дело докладывают об очередных «выступлениях циркачей»! Он их фамилии уже слышать не может – выучил наизусть! То им за несомненные заслуги присвоят очередные звания, то за не менее несомненное, разжалуют до рядовых, то снова вернут лычки на погоны, чтобы через короткое время снова срезать. И так бесконечно!.. Их командир полка то имеет благодарности от высшего командования за воспитание такого выдающегося экипажа, то получает выговор за выговором! Из-за этой бравой четвёрки погоны самого комдива, мечтающего об одной большой генеральской звезде, не раз были на грани потери того, что имелось на плечах!..

На башне их боевой машины два скрещённых дубовых листа – эмблема Гвардейской Кантемировской танковой дивизии. Они над листьями присобачили эмблему Советского цирка с летящей голой гимнасткой. Из-за этого выговоры от проверяющих. Не уставное! Порнография! Цирк развели!..

Те гимнастку заклеивают бумажкой, закрашивают её в цвет танка. После учений и проверок отдирают. Начальство глаза закрывает – пёс с ними! Экипаж отличный по всем показателям, везде первый: на сцене цирковые номера показать, пострелять по мишеням или в морду кому дать…

О них неоднократно рассказывали на страницах всесоюзной «Красной Звезды», ещё чаще в «Красном воине» – газете Московского военного округа. В дивизионной многотиражке «Кантемировец» они популярнее звёзд экрана!..

Решили о них написать очередную статью. Наши уговорили фотографа снять их в неформальной обстановке. Сами выбрали место и ракурс. Сидят, прижавшись друг за другом, ствол танка между ног пропустили, ножки свесили, ручки подняли в приветственном цирковом комплименте. Улыбаются, дуркуют…

Может тайный смысл нашей четвёрки никто бы и не расшифровал, если бы редакция по просьбе танкистов не озаглавила статью: «Один на всех!..». Конечно, имелся в виду – танк, как в прошлом и цирковой манеж. Об этом в статье и говорилось.

Главного редактора дивизионной газеты по тревоге на ковёр! Комдив от гнева белее госпитальных стен! Орёт иерихонской трубой:

– Какой придурок это фотографировал? И какой мудила-мученник придумал этот заголовок? Вы что, не видите – это никакой не ствол! Нет, это конечно ствол, я бы даже сказал – стволище! Но никакой, ни хрена, не танковый! И ваш долбаный заголовок ни о каком не о танке! Вы прочтите в своей сраной статье финальные строки: «И дорогая не узнает какой танкиста был конец!..» Эта песня о чём? Вся дивизия ржёт, как кони в кавполку!..

Выяснилось – идея полностью принадлежит героическому экипажу…

У комдива долго копилось! Накипело! Вызывает их как-то после очередного залёта на свой гвардейский ковёр!

Наши стоят по стойке смирно, накачанные груди вперёд выставили. Орлы! Комдив всё это видит, про себя отмечает, любуется. Экипаж уникальный, что говорить…

Ярится для порядку! Кроет неуставными словами для доходчивости. Армия – не институт благородных девиц – нечего церемониться!

Напоследок выдаёт свой исторический перл, который этим же днём соколом разлетелся по дивизии:

– Вот вы у меня где сидите! – хлопает себе по загривку. – Вы меня то радуете, то расстрелять вас хочется к едрени матери! Это как, если, выражаясь суровым армейским языком, тебе одновременно без наркоза сверлят зуб и делают минет!..

– Ух, ты! – негромко удивляется один из экипажа. – Надо будет как-нибудь попробовать в нашем медпункте!

У комдива багровет лицо, и вылезают глаза из орбит. Такого громогласия не слышала ни одна армия от сотворения мира!

– Во-о-о-он!!!..

Экипаж покидал штаб дивизии быстрее норматива по эвакуации из подбитого танка!

– Чё это было?

– Ну, ты даёшь! В нашем медпункте работает его жена. Как раз стоматологом!..

– А я знал? Слушай, это та старая крашенная мымра с копной на голове?

– Ну, для нас она может и старая…

Глава шестая

Никонов, летая в своих армейских воспоминаниях, впервые за сегодняшний день улыбнулся… Чудили они тогда много! Куража и молодой дури было в избытке!..

Володька встал, открыл шкаф, протянул руку к заветной полке, где лежал его шлемофон, прослуживший с ним всю срочную от начала до конца. Надевал он его исключительно в день танкиста, чтобы, как говорила его бабка Степаниха – «пофорсить» перед всеми.

Шлемофон наделся с трудом – то ли усох за эти годы, то ли в последнее время было слишком много забот и мыслей, от которых голова распухла…

Он плеснул себе в стакан остатки пива и снова улетел в эфирные облака воспоминаний…

…Гороховецкий полигон. Дивизионные учения. До дембеля рукой подать. Они уже ветераны! Известные персонажи на всю дивизию! Предмет подражания и зависти остальных.

Учения закончились. Отвоевались, отстрелялись, сдали оставшиеся снаряды, отчитались, ждут погрузки по эшелонам. Всякий командир знает: солдат без дела – опасная штука для окружающих, потому что в нём начинает просыпаться самостоятельность, безудержная фантазия и неутолимая жажда действия. Поэтому кто-то что-то копает, разбирает-собирает, чистит вверенное ему оружие или ещё что-то делает «отсюда и до обеда»…

Танкистам тоже дана команда почистить стволы. А это значит гигантским шомполом-банником, с помощью специального раствора-смазки РЧС или по-простому «сала», елозить внутри орудия туда-сюда до зеркального блеска в восемь рук. Занятие муторное и не самое лёгкое. Танки рассредоточены в лесу, близ опушки, на приличном расстоянии друг от друга. Команда передана по рации: «Приступить!..»

Цирковые рассуждают: всё равно, мол, по прибытию в расположение тут же начнутся парко-хозяйственные дни – наелозишься этим самым банником по самую… башню! После учений танки грязнее грязного, номеров даже не видно! Тоже отмывать неделю! Чего тут в лесу выдрючиваться!..

Не только голь на выдумки хитра, но и лень тоже не в стороне стояла. Одного из экипажа осеняет гениальная идея:

– Зря что ли мы после учений заныкали один холостой заряд! Чё мы, ствол без банника не почистим? Значит так, слушай сюда, как говорят в Одессе. В заряд вставляем буханку чёрного хлеба, стреляем и всё сияет, как котовые… глаза в ночи!

Сказано – сделано. Парни рискованные! Ствол с казённой частью точно не разорвёт – не с чего, а остальное – даже интересно…

Повозились, зарядили! На всякий случай ствол приподняли. Прикинули: буханка должна пролететь метров триста-четыреста. Никого не должно зацепить. Впереди между деревьями виднеется поле. Там пусто. Рядом тоже. Если что – пойди разберись кто стрелял?..

Экипаж слаженный, лишних слов нет.

– Внимание! Выстрел!..

В это же самое время из-за лесочка, аккурат под траекторию огня нашего доблестного экипажа, выезжает «Урал» с фанерной будкой во весь кузов. Это батальонный ПХД – пункт хозяйствнного довольствия, машина с продуктами для личного состава. Верховодит, то есть, по-армейски говоря, командует всем этим хозяйством небезызвестный прапорщик Терешко. У того железный принцип: подальше от начальства, поближе к кухне… И надо же такому случиться – приспичило ему вдруг по малой нужде! Отдаёт водителю грозный приказ остановиться.

Только Терешко расчехлил галифе, зажурчал, слышит, что-то с воем летит прямёхонько в его сторону. Бабах!.. Грохот! Треск! Дыра в будке такая, что из неё можно выдавать продукты, не открывая дверей!..

Прапорщик собирался по малой нужде, пришлось экстренно присесть по большой…

Оклемался, залез в кузов. Остро пахнет жжёным хлебом! Банки с тушёнкой и прочая снедь разбросаны по полу. Среди них лежит нечто, отдалённо напоминающее обугленную буханку. Прапор чешет чахлую, но мужественную грудь:

– Ёк-макарёк! Чё это было? Метеорит?..

Танкисты оценивают результаты эксперимента, заглядывая в ствол:

– М-да-а… Не вышло! Не блестит. Засрали ещё больше…

Через полчаса по рассредоточенной в лесу дивизии вселенский шухер! ЧП! Кто-то где-то после учений стрелял! Неслыханно! Боекомплекта ни у кого не должно быть! Комдив на газик и прямёхонько к нашим. Ему адрес ясен!

– Опять эти герои, мать их! Больше некому…

До погрузки ещё сутки. Вечереет. Скучно…

– Выпить бы!

– Да ладно, тоже мне пивун. С бутылки пива косеешь!..

– Я бы сейчас тоже тяпнул с устатку граммов сто пятьдесят!

– Ну, и какая проблема – вон деревень вокруг, пруд пруди! В каждой избе самогон!

– Так денег нету!

– Давай танк загоним!

– Ты чего, серьёзно?

– А чё! Какой-нибудь дурак найдётся – купит!

– Ну поехали, прокатимся…

– «Арфы нет! Возьмите бубен! От винта!» По местам! – Шацкий нацелился в люк.

– В бой идут одни старики! Сержант! Люк закройте – дует! – послышался ироничный голос Сарелли, юркнувшего на своё место заряжающего. Шацкий нырнул в чрево боевой машины со своей стороны.

– Шах! С-сука! Каблуком! По горбу! – И далее, сдавленным от возмущения и неожиданной боли голосом – тирада крепкого мата от Ангарского.

– Подкаблу-учник!.. – резюмировал Никонов.

– Гвардеец! Занимайте своё боевое место стремительно, согласно нормативам! У нас с вами один люк на двоих! Не сушите… – тут Шацкий выдал одно из определений лица товарища, в данный момент обрамлённого шлемофоном и изрядно закопчённого. – Лучше крутите им по сторонам, как я по тримплексам!

– Фил! Обратите внимание – интеллигентные люди! Знакомьтесь! Весь вечер на манеже клоуны: Шах и Мат!.. – Сарелли, показал рукой сначала на одного, потом на другого. – Ефрейтор Никонов! Запускайте!

– Есть, товарищ генерал!

– Раскомандовался! Я тут что, для мебели? – Шацкий попытался восстановить свой командирский статус-кво. – По-оехали!..

Крутой разворот через одну гусеницу. На земле чёрный полукруг. Газу! Синий дым из выхлопных! Четыре молодые задницы устремились на поиски новых незабываемых приключений!..

Зашли в один дом, в другой. Везде нормальные люди – не ведутся. Наши откровенно уже намекают, мол, для служивых хотят «горючего» привезти – устали. В деревне люди бывалые, учения рядом ежегодно – понимают. Но тоже в ответ намекают, мол, негласный запрет на время учений. Вплоть до тюрьмы, если что. Потом, сжалившись, шепчут:

– Есть тут один, Семёнычем кличут. Тракторист бывший. Вон его дом. Тот втихую продаёт. Токмо он дюжа прижимистый – куркуль!..

Едут по указанному адресу. Траками звякают, моторами ревут. Подъезжают. Стучат. Ведут серьёзные речи:

– Семёныч! Ты, говорят, бывший танкист!

– Не-е, бульдозерист.

– Ну, всё равно родная кровь – мазута, так сказать – болтогрыз! В понимании значит. Купи танк, всё равно он списан, днями пойдёт на металлолом. Мотор нормальный – только соляру подливай! Ты огород себе и людям будешь пахать – деньгу зашибать!

У мужика глаза забегали, загорелись, даже в зарождающихся сумерках видно.

– Сколько, хлопцы?

– Пятьсот рэ!

– Да ну, дорого! Этакие деньжищи! Где я возьму!

– А сколько есть? – наши поняли – клюнул!

– Ну, рублей сто, сто двадцать наскребу, не больше! – сам глаза прячет, явно врёт.

– Ладно, не пропадать же добру! Остальное магарычём!

Семёныч чуть не вприсядку!

– Я мигом, служивые! Вы пока в огород машину загоните! – отодвигает заборчик с колючей проволокой.

Через несколько минут выскакиват весь сияющий – вот два литра первача! На здоровье!..

Стемнело. Луна выкатилась. Собаки брешут, переговариваясь в ночи. Селяне спят – у них подъём с первыми петухами.

Пешие танкисты, крадучись, в огород к Семёнычу. Никонов тихонько к себе в люк на место механника-водителя за рычаги-фрикционы, остальные – на трансмиссию и за выступы руками. Мотор взревел. Башенный прожектор ночь разорвал в клочья. Лихой Т-62 в сорок тонн весом колючую проволоку под себя, как детские прыгалки под ноги. Через полчаса всё стихло. Танк на месте – в капонире, где и был. Хмельной экипаж в спячку, как сурки…

Утром общее построение! Ищут танкистов, обидевших честного труженника Семёныча. Командир полка выстроил всех своих бойцов.

– Давай, папаша, только укажи, накажем по полной, под гусеницы положим! Мы люди военные!

Папаша идёт вдоль строя и с каждой секундой сереет лицом. Все в чёрных шлемах, в чёрных робах, с чёрными закопчёными лицами – братья близнецы!

– Да как тут угадаешь! Как в инкубаторе!..

– Ты, папаша, поаккуратней с выражениями – это бойцы нашей армии, защитники, так сказать, Отечества!..

Подходит зампотех полка, майор. Мужик – тоже не промах, с юмором. Семёныча за рукав и в сторону. Хмурит брови, представляется начальником особого отдела – контрразведка, мол, дивизии! У Семёныча – полные штаны!..

Строгим голосом начинает пытать бывшего тракториста:

– При каких обстоятельствах вы купили государственное имущество?

– При тёмных. В смысле, когда свечерело – уже коров подоили…

– А вы знаете о том, что в этом танке секретный прицел, за которым охотятся американцы. Кому вы его показывали?

– Никому. Я туда и не лазил!

– А где гарантия, что вы не продали за это время секретную информацию представителям вражеского НАТО, а? В глаза смотреть, отвечать, не задумываясь! – зампотех вошёл в роль – ну, прям, смершевец на допросе с пойманным диверсантом!

У Семёныча скрутило живот, о чём он и поведал «контрразведчику».

– Сколько отравленного самогона продал? Говори! Армию хотел погубить?