Там, где кончается арена

Зацепиться душой было не за что. Никаких вариантов и надежд! Тупик! Чёрный засасывающий квадрат – после солнечного круга манежа!..

В этой ситуации, которая с каждым днём усугублялась, нужно было думать, как жить дальше. Но, именно Жить не особо и хотелось…

Он много спал. Блуждал в тяжёлых беспросветных закоулках забытья, пытаясь найти там спасение. Точнее, ничего он не искал. Просто лежал в состоянии глубочайшей депрессии, выраженной в бесконечном равнодушии к себе и окружающему миру. Он не чувствовал ровным счётом ничего. На вопрос, жив ли он в эту секунду, утвердительного ответа он бы не дал. Единственной точкой опоры и жизненного тепла сейчас была шершавая, много раз крашенная батарея центрального отопления. Именно она, хоть как-то, сейчас подтверждала, что жизнь его ещё не покинула.

Энергии не было. Желаний тоже. Никаких. Он просто прижимался ягодицами к обжигающему металлу и лежал без движений.

Иногда ему казалось, что сердце переставало биться и дыхание останавливалось. Он ждал. Но проходили секунды и грудь начинала вздыматься против его желания и воли. Тело, привыкшее к бесконечным нагрузкам и испытаниям, теперь хоть и нещадно болело, но продолжало самостоятельно жить и функционировать. Оно боролось! За двоих!..

В мозгу вдруг чётко, как команда «Ап!», прозвучало: «Жизнь никто не отменял! Осим хаим!..».

– Что за «осим хаим»? Это ещё что за иностранщина? – мозг вяло начал свою жизнедеятельность. В голове многократно, словно заевшая пластинка, повторялось: «Осим хаим! Осим хаим!..».

«Надо посмотреть в интернете, как переводится эта абракадабра. Никогда раньше ничего подобного не слышал… Да пошло оно всё!» – устало промелькнуло в мозгу и он вновь устремился вверх-вниз по скользким тонеллям сновидений…

…За ним гналась свора бешенных собак! Они брызгали рыжей слюной. Их горячие капли летели ему на ноги, плечи, спину. Он задыхался! Но бежал, бежал, что было сил! Понимал, если укусят – всё!.. И его укусили!.. В самое незащищённое место, что пониже спины! Он проснулся с колотящимся сердцем и пульсирующими висками. Присел на кровати, приходя в себя и вырываясь из липкой паутины сна. Простыня была мятой и влажной. Он изрядно пропотел, как при тяжкой хвори.

Сил не было. Остатками воли он всё-таки сделал над собой усилие! Хрустнул коленями, пошатываясь, встал. Потёр обожжённое батареей место. Одеяло валялось на полу. «Вот, собака!» – недобро покосился он на раскалённый радиатор, одновременно вспомнив свой сон. Слава богу, бешенство ему не грозило, но волдырь обещал быть знатным. И где!..

Прихрамывая, пошлёпал босыми ногами на кухню. Попил воды, привычно потянулся, охнул! Выковырял из блестящего пластика таблетку мелоксикама, ещё раз хлебнул воды. Проклятый артрит с каждым днём прогрессировал, уродуя пальцы рук, плечи и сгибы локтей. Натренированное за долгие годы тело, из-за отсутствия привычных нагрузок, разваливалось на глазах. Никакие утренние зарядки не могли компенсировать оставшиеся в прошлом ежедневные репетиции и выходы на манеж. Среди дня он ещё выглядел молодцом! Всегда щеголевато одетый, длинноволосый, без заметной седины, лёгкий, энергичный – он поражал собеседников, когда те узнавали, что ему почти пятьдесят! Выглядел он лет на десять-пятнадцать моложе. Последнее время лишь утро напоминало ему о том, что ничего нет вечного под этой луной, да и под солнцем тоже. Сарелли с удивлением узнал, что его любимое жонглирование может мстить за прошлые многочасовые репетиции. Здоровье вдруг начало исчезать, как купюры из кошелька, которые он раньше особо не считал. Всё казалось прочным и незыблемым! Но молодость вдруг скрылась за поворотом, как автобус, на который ты опоздал…

«Ладно, через полчаса боль чуть утихнет. Часа через два-три уймётся совсем. Мелоксикам своё дело сделает!» – утешил он себя.

Сашка кое-как расходился. Насколько мог помахал руками, осторожно, психуя на свою неожиданную беспомощность, с закушенной губой, через силу, поприседал. Посмотрел на свои руки, покачал головой и включил компьютер.

В голове тяжестью пудовой гири висела серая пелена, запорошенная обрывками разрозненных фраз, мыслей без начала и конца, вопросов, на которые у него не было ответов. Всё это, словно с глубочайшего похмелья, копошилось, кувыркалось резвыми акробатами, гудело какофонией и не отпускало ни на секунду. Сарелли сделал очередное усилие, открыл крышку ноутбука.

– Та-ак! Смотрим, ищем… «Лехаим»… Нет, не то! Это слово я знаю, сто раз у Шацкого орали на его днях рождения, желая здоровья. Ёлы-палы! Не могу вспомнить! Да как же его? Заспал, блин!..

Вдруг ударом в висок: «Осим хаим!..». Сердце радостно заколотилось и любопытство погнало застоявшуюся кровь по аортам, а ожившее сознание по закоулкам интернета…

…Он сидел ошарашенный и одновременно какой-то просветлённый и торжественный. То, что это словосочетание никогда ранее в своей жизни он не слышал и не встречал, Сарелли мог поклясться чем угодно! Значит, это «оттуда»! Специально для него! С ним говорят! Поддерживают! Он не один! Мир, оказывается, бесконечно шире, глубже, многогранней его представлений о Вселенной!..

Сашка рассмеялся громко и счастливо, открыв для себя эту простую и одновременно Великую истину, вспомнив болезненную точку отсчёта своего открытия – обожжённую задницу о чугунную батарею. «Как всё лихо закручено! Утро явно задалось!..».

На экране монитора компьютера светилась неоново-белым с чёрными литерами статья из Израильского журнала, которая называлась: «Осим хаим». Сие означало – «Наслаждайся Жизнью!».

Сашка взбодрился: «Надо съездить к Ангаре. Что-то он в последнее время на звонки не отвечает. Не нравится мне это…».

Глава третья

Депрессия наваливается тогда, когда жизнь скукоживается, как мошонка в ледяной воде, схлопывается пружиной мышеловки, и ты лежишь беспомощный, приплюснутый обстоятельствами, которые тебе совсем не по душе…

На этой самой душе сегодня было пусто и бессмысленно. Одиноко и печально. Словно чего-то было бесконечно жаль… Чего-то такого, в определении которого, не подобрать нужных слов. Именно в такие времена приходит беспробудное пьянство, заполняющее ту самую брешь в сознании, которой нет определения, кроме нелепого, но абсолютно точного слова – «пустота».

Эти затяжные глубокие запои свойственны русскому человеку. Они свойственны в неменьшей степени и другим народам, но общим мнением – особенно русской Душе! Видимо, остальной мир пьёт просто ради опьянения, ради хмельного метаболизма, как процесса. Русский же человек пьёт исключительно из-за бесконечных поисков хоть какого-то смысла жизни! Или пытается заглушить парами Бахуса отсутствие оного…

Самый невзрачный серый день, в котором, казалось бы, нет никаких событий и особого смысла, имеет свою биографию, индивидуальность и значимость. Он, так или иначе, является точкой отсчёта дня следующего. Как бы мы не прожили день сегодняшний: ярко, насыщенно, незабываемо или бездарно сожгли двадцать четыре часа своей бесценной жизни лёжа в постели – мы проложили путь из точки «А» в пункт «Б». Где-то там, в облаках, или здесь на Земле, кто-то что-то решает за нас, а может и не решает, но оно, тем не менее, происходит…

– Осим Хаим! – Сарелли толкнул обшарпанную дверь, которая на его звонки и настойчивые стуки долго не открывалась.

– И тебе не хворать!..

– Витя! Хватит бухать! Жалуешься денег нет, а на бухло находишь! – Сашка Сарелли с яростью, но с ещё большим скрытым состраданием, смотрел на Витьку Ангарского.

– Не гунди, я в форме…

– В какой ты, на хрен, форме, посмотри на себя в зеркало! Так даже в самой заштатной униформе в провинции не выглядят! Побрился бы! Голову причесал!..

– Оставь мою голову в покое! Я на ней уже не стою! И униформу не трогай, там все ребята классные! Других в цирке не бывает…

Сарелли с прискорбием обвёл взглядом холостяцкую конуру друга. Она имела вид запущенный, сиротский. Тут давно не мели, а полы, было такое ощущение, не мыли никогда. С тех времён, как ушла Татьяна, в его жилище женщиной и не пахло. Зато, до тошноты, разило перегаром, остатками еды и большой человеческой бедой. Сашкино сердце вновь сжалось… Он отдёрнул штору и распахнул форточку. По глазам полоснул солнечный свет, в лёгкие ударила струя свежего воздуха.

Ещё недавно у Витьки Ангарского было неплохое жильё. В своё время родители решились и продали всё, что было у них в Ярославле: отличную квартиру, дачу, японскую машину. Прибавили сюда всё, что заработали за эти годы в цирке и купили жилплощадь в Москве…

Родителей больше не было. Ушли один за другим не старыми. Ушла и любимая женщина, с которой столько лет было прожито! Рак… Они так и не расписались. Жили просто так. Любили друг друга. По-настоящему! Взахлёб! Сгорела его Любушка меньше чем за полгода…

Он долго не смотрел в сторону женщин. Через семь лет встретилась Татьяна. Заботливая, решительная, бережливая. Она взяла хозяйство Ангарского и его самого в крепкие женские руки. Он не сопротивлялся. Ему это даже в какой-то степени нравилось. До того момента, пока его не уволили из цирка… Он растерялся. Как жить он не знал и не понимал! Привычные координаты и ориентиры в жизни сместились. Так иногда смещаются полюса планет и тогда… Это как, если выпустить на свободу заключённого, который отсидел полжизни в застенках, а теперь оказался на свободе, где ему никто не рад и ему ничего не знакомо. Ангарского неудержимо тянуло назад на манеж, в привычную обстановку! В иллюзию ощущения, что он по-прежнему нужен цирку, а его детище – номер-шедевр нужен зрителю! Он жаждал дела, которому посвятил жизнь, и которого теперь не было. И, самое главное, он понимал – больше никогда не будет!.. Это – конец! Конец всему!..

Навалилась тоска. Руки опустились. Он поплыл…

Татьяна какое-то время его теребила, гнала на какие-то там работы, которые она для него находила. Надо, мол, зарабатывать деньги, а не проедать их, и не сидеть на шее у жены. Сама она устроилась в этой жизни быстро и без проблем. Виктор пытался ей что-то там объяснять о своём внутреннем психологическом состоянии, о том, что он артист, заслуженный артист!.. Татьяна достаточно грубо каждый раз ему говорила – забудь кем был, важно – кто сейчас! Потом, однажды, напрямую сказала, кто он сейчас… А тут ещё начались проблемы в интимной жизни. Осечка за осечкой. Витька совсем скис. Татьяна вошла в раж! Последними её словами были: «Я выходила замуж за мужика! Я не мамочка – сопли утирать не буду!..». С тем и ушла. Тут же подала на развод. Разменяла квартиру, вывезла мебель. Витьке досталась крохотная однушка на окраине Москвы. Он не сопротивлялся. На суде спокойно подтвердил аргументы жены, что он «законченный алкоголик и импотент». Судья, которая в своей жизни видела-перевидела, женским чутьём для себя определила: «Собака бывает кусачей только от жизни собачей…". Внимательно посмотрела на Ангарского и на его пассию. «Мужик, как мужик! Симпатичный, не старый! Хорошо сложён! Побрить, отутюжить…". Глянула на Татьяну, вскинула бровь: «Дура баба! Но хваткая…».

При разделе имущества Ангарский так же безучастно стоял в стороне, когда грузчики выносили когда-то приобретённое им добро. Верховодила всем этим Татьяна. Он стоял, закрыв глаза. Его не было. Он умер…

Сарелли читал проповедь, пытаясь достучаться до сознания Ангарского и хоть как-то подкуражить себя самого. В своём психологическом состоянии он недалеко ушёл от своего друга. Разница была лишь в том, что он кое-что понял сегодняшним утром…

– Нашёл по ком страдать! Баба с возу…

– Дурак! Я не по ней! Я… в принципе… А-а, тебе не понять!..

– Где уж нам уж выйти замуж! Эквилибрист хренов! Ты ж на ногах уже не стоишь!

– Эквилибрист он стоит на руках! Да чё с тобой разговаривать – жонглёр он и есть жонглёр! Смотри! – Витька метнулся на руки. Его тело чуть качнулось, но тут же привычно нашло точку баланса. На тренированных руках прорисовались трицепсы и натруженные вены. Одна его рука вот уже полгода не выключалась в локтевом суставе. Старая травма и дикие нагрузки согнули эту руку в локте и не позволяли теперь той до конца разгибаться. По ночам Витька завывал от боли. Недуг прогрессировал…

Он отвёл больную руку в сторону, прижал её к бедру. Стойка была безукоризненной. Вот и скажи, что ему «полтос»! Красава!..

От стоял, как вкопанный. Потом кокетливо согнул ногу в колене, выпрямил, хлопнул вытянутую ногу о другую и резко, курбетом, встал обратно на ноги. Тут его повело, и он, размахивая руками, с грохотом полетел к стене, заставленной пустыми бутылками. Сидя на полу, потирая ушибленную голову и больную руку, закончил:

– Ну, как-то так, Санёк!.. Отец меня ставил в стойку, когда я ещё не ходил. На руках я держусь сегодня лучше потому, что простоял на них в жизни дольше, чем на ногах. Так что мастерство не пропьёшь!

– Пропить можно всё, что угодно! Ты просто не пробовал.

– Ну почему же, уже начал, как видишь! Пока не получается. Но я над этим работаю… – Пьяная улыбка Витьки, размазывая чёткие контуры всё ещё красивого лица, кривилась на запёкшихся губах. Не улыбались только ввалившиеся глаза.

– Запомни, Саня! Убивают артиста не хвори и запредельные нагрузки! И даже не водка с вином. Убивает – невостребованность! Забвение…

– Ладно, Витя, оставим эту тему… Ну, а теперь, Ангара, слушай меня внимательно! Только о-очень внимательно! Я тебе расскажу Что со мной произошло сегодня утром! Думаю, это интересно будет всем…

Глава четвёртая

– Ты чего не звонишь? Трубку не берёшь! Пропал совсем! – Никонов с Шацким обнялись. Но в этих объятиях, как показалось Володьке, не было прежнего тепла. На его друге красовался хорошего кроя тёмный пиджак, галстук в цвет. Он был гладко выбрит, от него хорошо пахло. Весь какой-то правильный, благополучный, подогнанный под общепринятый стандарт чиновника. После объятий он смахнул с плеча невидимую соринку, поправил узел галстука.

– Да когда тут! Сумасшедший дом! Перекусить некогда!

– Что ж мы так хреново живём, если вы тут так трудитесь, не щадя живота своего?

– Долгая песня… – Шацкий обречённо махнул рукой и почему-то не посмотрел в глаза.

«Что-то в нём круто изменилось! И за какие-то несколько месяцев!» – с сожалением подумал Никонов. – «Такого раньше за ним не водилось…».

– Ну, и чего до тебя не дозвониться?

– У нас тут корпоративные номера на мобилах. Пользуюсь этим, чтоб зря деньги не тратить – всё равно целый день на работе! Запиши…

Никонов поведал Шацкому обо всех невзгодах друзей за последнее время, с надеждой, что Влад хоть чем-то сможет им помочь – начальство всё же! Всё в их власти! Особенно он просил помочь Витьке Ангарскому – гибнет парень! Остальные ещё как-то держатся. Шацкий, когда Никонов рассказывал ему эту печальную сагу, всё время огдядывался по сторонам, словно совершал должностное преступление. Создавалось впечатление, что он просто деликатно ждёт, когда Никонов заткнётся и исчезнет из его новой жизни. Свидание тяготило обоих. Шацкий неопределённо пообещал что-то сделать, на том они и расстались с тяжёлыми сердцами.

Никонов отмерял ступеньки пустующего Главка, глядел по сторонам и не мог понять, как же это всё так быстро случилось, что жизнь разделилась на «до» и «после»! Ещё недавно тут и вправду был сумасшедший дом! Народу – тьма! Прямо с вокзалов те, кто проездом – сюда! Москвичи, свободные от гастролей тоже здесь. А где ещё встретишься! Объятия, смех! Накурено – хоть самому виси, не то, что тот топор! Никакого иллюзиониста Кио не надо! Гул, как в Гуме! Вот это была жизнь!.. Потом, словно по мановению руки того же Кио, в Главк артистов перестали пускать. Только по высочайшему повелению того или иного чиновника. Поставили турникеты, посадили охрану, которой до фонаря заслуженный ты артист или народный!

Главк обрёл покой и тишину, проведя демаркационную линию, разделив на «Мы» и «они». «Они» оказались за чертой. За краем арены…

Доехав до дому, Никонов бросил машину за квартал от своего двора, везде было не приткнуться. «Жалуются, все в нищете, а машин развелось!..».

На кухне он поковырял холодную картошку, отложил вилку – не елось… Сегодня день прошёл впустую. Работу он так и не нашёл. Может завтра… Думать не хотелось. Включил телевизор. Там что-то мелькало на экране, он не вглядывался и не вслушивался – так, для компании, заполнить пустоту…

Достал из холодильника залежавшуюся бутылку пива. Откупорил. Напиток со змеиным шипением ударил в дно стакана. Глотнул… Из головы не шла встреча с Шацким… Что насторожило? Показалось, что он какой-то фальшивый, не родной! Столько лет дружбы! Да, нет – чушь! Показалось! Ну, мало ли!..

Его взгляд упал на стену. Там в лакированной рамке, среди прочих фотографий его цирковой молодости, висела фотография их четвёрки! Вот они стоят обнявшись, сияющие молодостью, уверенностью, белозубым счастьем! Это они фотографировались на свадьбе Шацкого. Рядом – армейская. Они в комбезах, шлемофонах, рядом с их шестьдесят двойкой! А вот и то историческое фото, из-за которого тогда было столько шума в дивиззии! Они сидят вчетвером на стволе танка, свесив ноги и подняв руки в цирковом комплименте!.. Память крутанула Землю вспять…

– …Ря-айсь! Отстаить! Ря-айсь! Отстаить! Ря-айсь! Си-ира-а! – прапорщик Терешко, пропуская согласные, манерно подавал команды, общий смысл которых был всем понятен. Он открыл журнал личного состава и начал утреннюю поверку. В его роту прибыло пополнение в лице рядовых Ангарского и Сарелли, которых по многочисленным ходатайствам сержанта Шацкого и ефрейтора Никонова, наконец-то перевели в тот же полк и даже в одно подразделение. Вырисовывалась перспектива создания танкового экипажа из цирковых. На собеседовании комроты определил дальнейшую судьбу Ангарского и Сарелли.

– На гражданке кем был?

– Жонглёром.

– Та-ак! Значит с глазомером всё в порядке. Будешь наводчиком! Не подведи!..

– Ну, а ты, боец? Вижу – малый крепкий!

– Эквилибристом, товарищ старший лейтенант!

– Это что за хрень?

– На руках стоял!

– А-а! Так бы сразу и сказал! Отлично! Будешь – закидным!

– Это что за хрень? – Витька в точности повторил манеру и вопрос своего старшего командира, незаметно отомстив за «эквилибриста».

– Отставить! Закидной – это заряжающий! Так говорят. Будешь из боеукладки хватать снаряды и засылать их в казённую часть. Тут, как раз, сила и ловкость нужны. Короче – заряжать башенное орудие. Служба – не бей лежачего! Тебе понравится! Опять же – комфорт: отдельный люк, просторно, зимой – печка! Служи – не хочу!..

…Терешко зачитывал фамилии, из строя разноголосо раздавалось короткое: «Я!».

Наконец очередь дошла до Сарелли.

– Са… Сар… Ёк-макарёк! Чёй-то не пойму, то ли фамилия, то ли кликуха? Са-рел-ли! – по слогам осилил прапорщик возникшую непонятность, двигая крючковытым пальцем по строчке в журнале.

– Я! – бодро и озорно выкрикнул из строя Сашка.

– Это что – фамилия у тебя такая?

– Так точно! Фамилия! Итальянская!

– Италья-а-анская! – с немалым удивлением протянул прапор. – Занесло-о!.. «Сапожок», значит! – продемонстрировал он свою осведомлённость в области географии. – Ну, ну! Теперь у тебя будет наш сапожок – русский кирзач, на два ближайших года! Так что, с прибытием! Велкам! – Прапорщик Терешко, старшина танковой роты тринадцатого полка заржал, оценив собственную шутку. Внимательно посмотрел на Сарелли и криво усмехнулся:

– Кхе, итальянец!.. Чёй-то не похож! Морда – русопятая, белёсый, глаза голубые! Те вроде – чёрные, как армяне!

Старослужащий механик-водитель Сурен Айвазян ворчливо отозвался:

– Настоящие армяне – блондины с голубыми глазами! Ара, это мы после турок почернели…

– А после меня – поседели! Гы-ы—ы!.. – прапорщик снова самодовольно заржал. Его тупые солдафонские изуверства были притчей во языцех среди личного состава первого батальона. Терешко расплылся в очередной кривобокой улыбке, обнажив такие же зубы, которые расселились по его дёснам, как овощи на грядках, посаженные по пьяни. Вид у прапорщика был своеобразный и запоминающийся. Небесная творческая мастерская слепила эту «скульптуру», явно не мудрствуя лукаво, из остаточного материала, что валялся под руками. Перед строем стоял долговязый нескладный детина, с узкими плечами и непропорционально маленькой головой, которая напоминала наспех сварганенный колобок – подгоревший и приплюснутый. Венчала все это фуражка с офицерской кокардой, сдвинутая на затылок. Из-под неё выглядывал прямой реденький чуб цвета прелой соломы и оттопыренные уши-локаторы. Выцветшие брови и такие же ресницы обрамляли суетливые глазки-пуговки неопределённого цвета, сдвинутые к конопатой переносице. Отслужив срочную в танковом полку, в танк он так ни разу и не залез, даже ради любопытства. «Чё я там не видел? Трактор он и есть трактор, только с дулом!» «Со стволом!» – поправляли его бывалые. Так или иначе Терешко «отшланговал» все два года сначала на дивизионном хоздворе среди свиней и прочей живности, а закончил «в тепле и чистом обмундировании» в каптёрке, заведуя нехитрым солдатским хозяйством танковой роты. Восседал он там этаким Гобсеком, у которого даже положенное выпросить было сложнее сложного… Сейчас его манера ходить, общаться, отдавать честь старшим по званию и прочее – весь его странноватый внешний вид напоминал помесь этакого законченного дембеля, ни в грош не ставившего начальство, и, одновременно, представителя младшего комсостава, которому в школе прапорщиков всё-таки объяснили, как надо соответствовать армейской действительности, коли уж навесил погоны на плечи и сам себе подписал судьбу на ближайшие несколько лет. Последнее его явно тяготило и он периодически отрывался на солдатах, лютовал, поощряя дедовщину во всех её проявлениях…

– Ну, и откуда ты, «Сардэлли», сынок? – прапор нарочно исказил фамилию Сашки и снова разулыбался. Постоянно злой и вечно всем недовольный, прапорщик Терешко сегодня непривычно сиял, как начищенная солдатская бляха после асидола. Секрет был прост: после многомесячных обхаживаний, тактических выкрутасов и осады прыщеватая медсестричка Танька из гарнизонного госпиталя вчера наконец-то сдалась и провела ночь в его холостяцкой конуре офицерской общаги…

– Боец! Вопрос понятен?

– Никак нет! – Санька со скрытой улыбкой «включил дурака», выпятил грудь и ел глазами «главнокомандующего», памятуя о знаменитом указе Петра: «Подчинённый должен иметь вид лихой и придурковатый. Дабы не смущать начальство разумением своим!». Сарелли с детских лет с удовольствием участвовал в репризах клоунов, когда это было нужно, и, будучи весьма неплохим жонглёром, всерьёз подумывал о карьере ковёрного, которым когда-то был его дед – знаменитый Николь Сарелли. Так что с юмором и мастерством актёра у Сашки было всё в порядке.

– Тупим?.. Я спрашиваю, ты откуда такой… бравый?

– Из цирка!

– Эт-т я знаю, что ты циркач! Вас тут полбатальона нагнали! Родился где?

Сашка продолжал «не смущать» начальство:

– В опилках!

Рота грохнула смехом, словно танковое соединение одновременно решило поразить противника синхронным выстрелом из мощных бронестволов.

– Ты что, лошадь? Причём тут опилки?

– Так принято говорить о тех, кто родился в цирке! У кого родители – цирковые! – Сашка звонко и чётко отрапортовал, расчленив эту длинную фразу на отдельные слова. Затем, без спросу, разрешив себе «вольно», совсем по-граждански, добавил:

– Вообще-то, я появился на свет в Воронеже, прямо в цирке, когда там были на гастролях.

– Ёк-макарёк! Ещё один земеля!.. – прапорщик сдвинул фуражку ещё дальше на затылок. На чём она там теперь держалась, было ведомо только одному армейскому богу! Старшина из любопытства невольно сделал шаг вперёд.

– Тот-то я смотрю мне всё знакомо до боли, до слёз! А он оказывается – ещё один «жлоб» воронежский! Вы там все на одно лицо! Морды у вас с Никоновым, как братья-близнецы!..

– Только у них матери разные… – подал реплику Шацкий. Строй хохотнул.

– Отстаи-ить! – свирепо рявкнул Терешко. Он только собирался развить эту тему, а тут ему этакое препятствие! Сегодня на армейском манеже премьером был он!.. Терешко где-то услышал, что всех воронежцев называли именно так. Вроде, как в словаре какого-то там Даля «жлоб» – переводилось, как житель воронежской губернии. Ну, типа, как всех рязанских раньше дразнили «косопузыми» из-за топоров, которые они в плотницких артелях носили за кушаками на животе. Так оно было на самом деле или нет – поди теперь проверь! А прозвища остались в веках…

– Так точно, Вашбродь – «жлоб»! Ещё чуть-чуть и был бы как Вы – «Курский соловей!» Немного не долетел!.. – Сарелли продолжал гнуть своё, дуркуя…

Солдаты за глаза звали Терешко «соловьём» за его манеру вечно что-нибудь фальшиво насвистывать, так же зная, что тот родился где-то в небольшой деревушке в медвежьем углу Курской области, куда он по дембелю дальновидно возвращаться не захотел: «Навоз топтать?..». Сообразил и остался на сверхсрочную…