Последний поворот домой

— Да, сэр, — сказала я, закатив глаза, чтобы скрыть, как сильно меня задел этот маленький жест.

Он ополоснул свою тарелку, потом потянулся за моей. Мы молча разобрались с посудой: я не позволила ему мыть всё, но разрешила вытереть кастрюли и сковородки. Это было глупое, почти домашнее перемирие — без громких слов, без объяснений, только вода, полотенце и его плечо рядом с моим.

— Хочешь пива? — спросила я, когда мы закончили.

Майкл на секунду замялся.

— Нет, спасибо, — ответил он. — Мне нельзя смешивать алкоголь с обезболивающими.

Я кивнула.

И только тогда снова посмотрела на бинты. На его руки. На плечи. На то, как он стоял, чуть сдерживая движение, будто даже простая уборка после ужина требовала от него больше усилий, чем он хотел показать.

— Поняла, — тихо сказала я.

Разговор снова стих.

Когда небо окончательно потемнело и стало густо-синим, почти чернильным, Майкл поднялся на чердак, а я сказала, что скоро принесу ему бельё.

В доме снова стало тихо.

Я достала из шкафа чистые полотенца, простыни и наволочки, аккуратно сложила всё в белую корзину. Потом, подумав, добавила туда рулон туалетной бумаги, пару салфеток и контейнер с домашним печеньем. Уже у двери вспомнила про запасной ключ и сунула его в карман джинсов.

Глупо, наверное. Но мне хотелось, чтобы у него было всё необходимое. Чтобы чердак не казался просто местом для ночлега. Чтобы дом, даже если временно, снова принял его так же тихо, как когда-то.

Корзина оказалась тяжелее, чем я рассчитывала. Я поднялась по шаткой лестнице, ведущей на чердак, протиснулась через узкий лаз и поставила ногу на пол.

— Эй, Майкл, я принесла кое-что… — начала я и тут же замолчала.

В комнате его не было.

Я огляделась: кровать, старый комод, раскрытый чемодан, пыльный свет лампы, низкий потолок. Его высокая фигура нигде не маячила среди теней.

Из ванной доносилась тишина. Дверь была приоткрыта.

Я шагнула ближе, уже собираясь постучать, но в этот момент она резко распахнулась. Майкл едва не столкнулся со мной.

Он дёрнулся так, будто я не просто оказалась перед ним, а вырвала его из другого места, другого времени, другого кошмара.

— Чёрт возьми, Кэндис! — выдохнул он, резко отшатываясь.

На секунду его взгляд стал пустым, расфокусированным. Он смотрел на меня, но, кажется, не видел. Плечи напряглись, дыхание сбилось, пальцы сжались в кулаки — быстро, непроизвольно, словно тело уже готовилось защищаться раньше, чем разум успел понять, от кого.

— Прости, — поспешно сказала я. — Прости, я хотела постучать. Я не думала, что ты…

Слова рассыпались.

Я стояла перед ним с корзиной в руках и вдруг поняла, что дело не во мне. Не в неожиданности. Не в неловкости.

Что-то на мгновение забрало его отсюда.

Майкл моргнул. Раз. Потом ещё. Тяжело выдохнул и провёл ладонью по лицу, словно стирал с него то, что я не должна была увидеть.

— Всё нормально, — сказал он глухо.

Но это было неправдой.

Я подняла на него глаза. Щетина, ещё утром покрывавшая его лицо, исчезла, и без неё он выглядел моложе. Мягче. Шрам на щеке стал менее резким, почти потерялся на чисто выбритой коже.

Почти. Потому что напряжение никуда не делось.

Оно осталось в его плечах, в сжатой челюсти, в том, как он стоял передо мной, будто даже здесь, в тесной ванной над амбаром, всё ещё ждал следующего удара.

Мой взгляд невольно опустился ниже. На его обнажённую грудь. На капли воды, цеплявшиеся за загорелую кожу. На мышцы, всё ещё напряжённые так, будто даже после душа он не позволял себе расслабиться окончательно.

Я увидела шрам на левом боку — уже затянувшийся, но свежий, неровный, чужой на его теле. Руки и плечи покрывали красноватые следы ожогов. Не такие страшные, как могло нарисовать воображение, но достаточно заметные, чтобы у меня внутри всё болезненно сжалось.

Это были не просто раны. Это была карта того места, откуда он вернулся.

Майкл машинально провёл ладонью по боку, там, где раньше была повязка, словно проверял, на месте ли рана, хотя она уже закрылась. Движение было коротким, почти незаметным, но в нём было больше правды, чем во всех его сухих «всё нормально».

А потом мой взгляд предательски скользнул ниже.

К животу. К тонкой линии тёмных волос, исчезавшей под поясом серых джоггеров, которые сидели слишком низко для моего и без того подорванного самообладания.

— Смотри сюда, — сказал Майкл. В его голосе мелькнула лёгкая, почти дерзкая усмешка.

Я вскинула глаза, но он уже прошёл мимо, оставив после себя запах мыла, влажной кожи и чего-то тёплого, мужского, от чего у меня на секунду перехватило дыхание.

— Извини, — неловко сказала я и тут же рассмеялась, потому что иначе, кажется, просто сгорела бы от смущения.

Он пересёк комнату, а я отвернулась, пытаясь собрать себя обратно в человека, который способен мыслить здраво.

Он всего лишь мужчина.

Да, высокий. Красивый. Полуголый. Мокрый. С телом, которое выглядело так, будто его придумала женщина, слишком много читавшая романы Норы Робертс. Но всё равно всего лишь мужчина.

Проблема была в том, что я уже знала: Майкл Чандлер никогда не был для меня «всего лишь» кем-то. Но это не повод терять голову.

Я заставила себя отвести взгляд и мысленно встряхнулась. Нужно было перестать вести себя так, будто я снова девчонка с ободранными коленями, только теперь вместо коробки с гвоздями в руках у меня корзина с бельём, а передо мной — мужчина, на которого слишком опасно смотреть дольше пары секунд.

— Я принесла тебе кое-какие вещи, — сказала я, кивнув на корзину у своих ног. — Простыни, полотенца… И печенье.

Последнее прозвучало особенно нелепо.

Я поспешно добавила:

— Вчера испекла. Оно ещё свежее. Обычно я съедаю печенье сразу, не дав ему даже остыть, так что считай, тебе повезло.

Я тихо рассмеялась, пытаясь спрятать неловкость за болтовнёй.

Майкл посмотрел на корзину, потом на меня.

— Спасибо, — сказал он. — Я ценю это.

Короткая улыбка тронула его губы и почти сразу исчезла. Он наклонился к раскрытому чемодану на кровати, достал большой пакет на молнии. Внутри лежали тюбик мази, чистые бинты, марля, всё сложенное слишком аккуратно — так, как складывают вещи люди, привыкшие держаться за порядок, когда больше держаться не за что.

Майкл взял тюбик и начал наносить мазь на обожжённую кожу плеча. Сначала его движения были точными и сдержанными. Потом пальцы коснулись красноватого участка ожога, и он замер. Совсем ненадолго, но я заметила. Плечи едва напряглись, дыхание сбилось, челюсть сжалась.

Он поморщился. Не только от боли.

В зеркале на секунду мелькнул тот же отстранённый взгляд — пустой, чужой, будто часть его снова ушла туда, куда я не могла за ним последовать.

Я решила, что это знак: нужно уйти. Дать ему пространство, не смотреть, не лезть, не заставлять чувствовать себя ещё более уязвимым. Я уже повернулась к люку, но остановилась.

Ему было тяжело. И дело было не только в ранах.

Не раздумывая слишком долго, я подошла ближе и осторожно коснулась его неповреждённой руки.

Майкл напрягся.

Я не отдёрнула ладонь. Просто протянула другую руку к тюбику с мазью.

— Позволь мне помочь, — сказала я тихо.

Он смотрел на меня несколько секунд. Слишком долго. Слишком внимательно. Будто решал не то, можно ли доверить мне мазь, а можно ли позволить кому-то вообще приблизиться.

— Кэндис…

— Не будь таким слабаком, — мягко перебила я, стараясь улыбнуться так, чтобы он услышал за шуткой не насмешку, а поддержку. — Я буду осторожна. Садись на кровать, ты слишком высокий.

Майкл усмехнулся — сухо, устало, но всё же усмехнулся.

— Может, это ты коротышка?

— Возможно, — сказала я. — Но мазь сейчас у меня, так что спорить не советую.

Он покачал головой, будто хотел возразить, но всё-таки сел на край кровати.

Я забралась на кровать и опустилась на колени позади него. Майкл сидел неподвижно, чуть склонив голову, будто готовился выдержать что-то неприятное и заранее решил не показывать, насколько ему больно. Я выдавила немного мази на пальцы и осторожно коснулась его плеча.

Кожа под моей рукой была горячей. Не просто тёплой — будто боль всё ещё жила под ней, тихо тлела, не позволяя телу забыть, что с ним сделали. Я двигалась медленно, стараясь не надавливать сильнее, чем нужно. Обрабатывала ожоги на плече, потом ниже, по спине, где красноватые следы тянулись неровными пятнами.

Его лицо было слегка повернуто ко мне. Почти невозмутимое. Почти спокойное.

Но я видела, как он сжимает челюсти. Мышцы под моими пальцами оставались напряжёнными до предела, словно он удерживал внутри не только боль, но и что-то гораздо более тяжёлое.

— Я всё делаю правильно? — спросила я тихо.

— Угу, — глухо ответил он.

Я продолжила, но вопрос уже вертелся на языке. Острый, хрупкий, опасный. Я понимала, что не имею права требовать от него ответов. Не сейчас. Может быть, вообще никогда. Но его шрамы были передо мной, под моими пальцами, и молчать становилось почти невозможно.

— Могу я спросить… что случилось? — произнесла я осторожно.

Слова повисли между нами так тонко, будто могли порваться от любого движения.

Майкл молчал. Долго.

Я уже решила, что он не ответит, и даже пожалела, что спросила. Но потом почувствовала, как изменилось его дыхание. Оно стало неровным, сбивчивым. Плечи едва заметно напряглись, хотя я почти не касалась его кожи.

Тело помнило за него.

— Рядом с нашим лагерем было нападение, — сказал он наконец. Голос звучал глухо, сдавленно.

Глаза он закрыл, и от этого мне стало ещё тяжелее: будто так ему проще было говорить не со мной, а с тем, что до сих пор стояло перед ним.

Я продолжала наносить мазь — медленно, осторожно, давая ему возможность остановиться в любой момент. Его кожа под пальцами оставалась горячей, но сам он словно перестал чувствовать прикосновения. Ушёл глубже, туда, где меня не было.

Когда Майкл снова открыл глаза, взгляд у него стал тяжёлым. Почти чужим.

— Смертник, — выговорил он. — Бомба.

Он сглотнул.

— Двое моих друзей погибли.

Его пальцы резко сжались на краю матраса, будто он пытался удержаться здесь — в этой комнате, на этой кровати, под моими руками, — а не провалиться обратно в тот день.

Я замерла.

Не потому, что не хотела продолжать. Просто на секунду не осталось ни слов, ни воздуха. Передо мной сидел мужчина, который вернулся на наше ранчо не просто раненым. Он вернулся с могилами внутри.

Я не стала ничего говорить. Иногда молчание — единственное, что можно дать человеку, если его правда слишком тяжёлая для чужих утешений.

Я просто взяла бинт из пластикового пакета и тихо попросила:

— Повернись немного ко мне.

Майкл послушался. И вдруг его лицо оказалось совсем близко — ближе, чем должно было быть. Всего несколько сантиметров между нами: его дыхание, тёплая кожа, тёмные глаза, в которых ещё не до конца погасло то чужое, далёкое выражение.

Я прижала бинт к его плечу, стараясь смотреть только на свою работу.

— Странное ощущение, — сказал он тихо.

Я тут же подняла глаза.

— Прости. Я сделала что-то не так?

— Нет, — ответил Майкл. — Всё нормально. Ты справляешься.

Он запнулся, отвёл взгляд и скользнул им по комнате, будто искал, куда деть следующую мысль.

— Просто… ты была ребёнком, когда я видел тебя в последний раз.

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было лёгкости.

Я посмотрела на него спокойно, хотя внутри всё дрогнуло.

— А теперь уже нет.

Майкл снова встретился со мной взглядом.

На секунду в его глазах мелькнуло что-то тяжёлое, почти уязвимое. Не желание в чистом виде — скорее испуг от того, что оно вообще могло появиться. Будто он сам себе не доверял. Будто граница, которую он держал в голове, вдруг оказалась слишком близко.

— Нет, — пробормотал он. — Определённо нет.

Воздуха на чердаке стало меньше.

Я быстро закончила перевязку и поднялась с кровати, обхватив себя руками. Низкий потолок, старые стены, запах мази, мыла и его кожи — всё вдруг стало слишком тесным, слишком личным.

За моей спиной скрипнула доска. Майкл едва заметно напрягся. Быстрее, чем успел осознать. Быстрее, чем я успела сделать вид, что не заметила.

— Думаю, теперь всё в порядке, — сказала я, кивая на повязку.

Он посмотрел на мою работу в зеркале и коротко кивнул.

— Да. Спасибо.

— Мне пора, — произнесла я чуть поспешно. — Тебе нужно выспаться. Завтра ранний подъём. Я слышала, твой новый босс настоящий тиран.

Майкл слабо улыбнулся.

— Уверен, она не такая уж страшная.

— Посмотрим, — пожала я плечами и направилась к люку в полу.

Уже спускаясь, я заставила себя не оглянуться.

— Спокойной ночи, Майкл.

— Спокойной ночи, Кэндис, — ответил он.

Его голос догнал меня в темноте — низкий, усталый, почти мягкий. И почему-то от этого идти обратно к дому стало труднее.

Глава 5

Майкл

Chris Stapleton — Starting Over

Она больше не ребёнок.

Эта мысль не давала мне покоя с того момента, как Кэндис поднялась на чердак с корзиной белья, печеньем и этой своей упрямой заботой, от которой хотелось одновременно отступить и остаться.

Она больше не была девочкой с ободранными коленями, которая когда-то пряталась в конюшне и смотрела на меня так, будто я знал ответы на все вопросы в мире.

И именно это тревожило сильнее всего.

Я помнил её ребёнком. Помнил её отца. Помнил этот дом, кухонный стол, ужины в семь и чердак над амбаром, который когда-то стал для меня чем-то большим, чем просто местом для сна. Стив Гиббз дал мне работу, крышу, еду и доверие, когда у меня не было почти ничего. Он впустил меня в свой дом.

А теперь я стоял здесь и думал о его дочери так, как не имел права думать.

Кэндис была под запретом.

Не потому, что ей всё ещё нужно было чьё-то разрешение жить собственной жизнью. Она выросла. Это было очевидно. Болезненно очевидно. Но во мне всё равно что-то сопротивлялось. Как будто сама память о прошлом проводила черту, за которую нельзя было заходить.

Да и я давно не был тем человеком, которому стоило приближаться к кому-либо. Тем более к ней.

Я провёл рукой по волосам, задержал дыхание и выругался про себя.

Внизу скрипнула ступенька. Звук вышел слишком резким в тишине чердака. Я мгновенно напрягся, прислушался, прежде чем успел напомнить себе, где нахожусь. Это не лагерь. Не ночь после взрыва. Не чужие шаги в темноте.

Кэндис просто спускалась вниз.

Только когда хлопнула дверь дома, я наконец двинулся. Запер люк амбара. Проверил замок. Потом проверил ещё раз, хотя знал, что это ничего не изменит. Лишь после этого достал из корзины чистые простыни.

Я понимал, что вряд ли усну, но всё равно застелил кровать и лёг. Простыни были холодными, шершавыми, пахли свежим порошком и чем-то домашним, слишком спокойным для моей кожи. Ткань цеплялась за ожоги, боль тянулась под рёбрами тупой, упрямой нитью.

Тело не находило покоя. Я ворочался, злился на матрас, на тесный потолок, на собственные нервы, которые реагировали на каждый скрип так, будто мир снова собирался взорваться.

Потом в нос ударил запах сырого дерева и старой пыли. Слишком знакомый. Слишком живой.

Он не должен был причинять боль. Это был всего лишь чердак. Всего лишь амбар. Всего лишь место, где когда-то спал парень, который ещё верил, что у него есть время стать кем-то нормальным.

Я стиснул зубы и уставился в темноту. Через несколько минут стало ясно: я больше не выдержу.

Я поднялся и распахнул старые деревянные ставни. Петли тихо заскрипели, и этот короткий сухой звук неприятно прошёлся по нервам. Я замер, прислушиваясь, хотя слушать было нечего. Только предрассветная тишина, ровное дыхание ранчо и далёкое фырканье лошади внизу.

Я заставил себя вдохнуть.

За окном темнели владения Гиббзов. Солнце ещё не взошло, и воздух был прохладным, почти колючим. Я всегда любил такую погоду. В ней было легче дышать. Ночь уже отступала, день ещё не успел потребовать от тебя ничего, и на короткое время мир казался не таким враждебным.

В главном доме не горел свет. Кэндис, скорее всего, спала.

Я поймал себя на том, что завидую ей. Нормальному сну. Спокойному дыханию. Способности закрыть глаза и просто исчезнуть на несколько часов, не проваливаясь обратно в кровь, дым и крики.

Я уже не помнил, каково это.

Кажется, нормальный сон остался где-то там же, где и всё остальное: девять лет назад, за поворотом дороги, по которой я однажды уехал слишком уверенным в том, что обязательно вернусь прежним.

Я отошёл от окна и оглядел комнату. Открыл ящик тумбочки, сам не зная, что рассчитывал там найти. Он оказался пустым. Чистым. Почти насмешливым.

У меня почти ничего не было. Несколько вещей, лекарства, старый грузовик, тело, которое болело даже в покое, и память, от которой некуда было деться.

Я закрыл ящик и подошёл к шкафу. Дверцы отозвались протяжным скрипом. Я снова замер на долю секунды — не потому, что хотел, а потому, что тело уже привыкло реагировать раньше меня.

Тишина вернулась. Вязкая, плотная, знакомая.

Чтобы занять руки, я начал раскладывать одежду. Её было немного. Пара футболок, джинсы, носки, почти ничего лишнего. Вся моя новая жизнь уместилась на одной полке и не заняла даже пяти минут.

Я уже собирался закрыть шкаф, когда заметил в углу гитарный футляр. Старый, потёртый, выцветший. Он стоял там, где я оставил его девять лет назад, будто всё это время не ждал меня, а просто терпеливо пылился в комнате человека, который так и не вернулся.

Я присел на корточки и осторожно открыл защёлки, будто внутри лежало что-то хрупкое. Крышка поддалась не сразу. Несколько секунд футляр сопротивлялся, словно за эти годы тоже отвык открываться. Потом тихо щёлкнул, и прошлое оказалось передо мной.

Гитара сохранилась лучше, чем я ожидал. Старая, тёмная, с потёртым корпусом, но всё ещё целая. Дерево тускло поблёскивало в предрассветном свете, проникавшем сквозь открытые ставни. Я взял её в руки, и пальцы сами легли на гриф с осторожностью человека, который прикасается не к инструменту, а к чужой версии себя.

К той, прежней.

До войны. До госпиталя. До Мика. До запаха горелой плоти, который теперь мог настигнуть меня даже в полной тишине.

Я провёл пальцами по струнам. Они отозвались глухо, с неприятным металлическим дребезгом. Звук показался слишком резким для этой комнаты, для этого часа, для дома, где все ещё спали. Я тут же приглушил струны ладонью, будто боялся, что этот жалкий, расстроенный аккорд разнесётся дальше, чем нужно, и разбудит не только людей, но и то, что лучше оставить под замком.

На дне футляра лежали старые медиаторы, перочинный нож с потемневшей ручкой, пара десятицентовиков, четвертак и потрёпанная записная книжка.

Я поднял её. Провёл большим пальцем по краю страниц. Бумага была шероховатой, чуть осыпающейся, с мелкими заусенцами, и это простое ощущение вдруг заставило меня сжать пальцы сильнее.

Страницы были исписаны моими неровными каракулями. В основном текстами песен.

Я не стал читать. И так было понятно: если вчитаться, я либо рассмеюсь над тем парнем, которым был, либо вспомню его слишком хорошо. А второе казалось опаснее.

Кэндис

Солнце только начинало подниматься, когда зазвонил будильник. На десять минут раньше, чем мне действительно нужно было вставать, потому что утренняя Кэндис всегда была слишком самоуверенной и почему-то верила, что эти десять минут сделают её жизнь организованнее.

Я повернулась на бок, нащупала телефон, промахнулась по кнопке и только со второй попытки отключила звук. Тишина вернулась сразу — мягкая, сонная, почти ласковая. Я позволила себе ещё несколько секунд полежать, глядя в бледный свет у окна и наслаждаясь редким ощущением, что день пока ничего от меня не требует.

Пока варился кофе, я поднялась наверх и пошла в ванную в конце коридора. Быстрый душ окончательно прогнал сон. Старые джинсы и удобная футболка были моим обычным выбором для работы на ранчо: практично, просто и не жалко испачкать до неузнаваемости.

Я заплетала влажные волосы в косу, когда заметила в зеркале своё лицо и поняла, что, как обычно, забыла про макияж.

Обычно меня это не волновало. Но потом я вспомнила о Майкле. И внутри что-то тихо сдвинулось. Та версия меня, которую я обычно игнорировала, вдруг решила напомнить о себе. Не хозяйка ранчо, не девушка, считающая счета за корм и проверяющая заборы, не человек, который слишком рано научился жить без родителей. Просто женщина, которой вдруг захотелось выглядеть чуть лучше обычного.

Я взяла тональный крем, аккуратно распределила его по коже, потом добавила немного туши. Ничего особенного. Ровно столько, чтобы лицо стало свежее, а глаза — менее сонными.

Вот и всё. Готово.

Я остановилась перед зеркалом чуть дольше, чем собиралась. И не сразу отвела взгляд.

Глупо. Наверное, очень глупо.

Майклу вот-вот исполнится тридцать один. Он мужчина, прошедший войну, боль, потери и вещи, о которых я пока почти ничего не знала. А мне всего двадцать. Двадцать, и целая жизнь на плечах, хотя иногда рядом с ним я снова чувствовала себя той девочкой, которая когда-то ждала конец мая так, будто вместе с ним должно было вернуться само лето.

Я не понимала, зачем стараюсь. И всё же тушь смывать не стала.

Вздохнув, я открыла старую мамину шкатулку. Она стояла на комоде так давно, что уже стала частью комнаты: потемневшее дерево, маленькая царапина у замка, слабый запах её духов, который, наверное, существовал только в моей памяти. Я достала кольцо и надела его на правую руку.

Уже собиралась закрыть крышку, но взгляд зацепился за серебристый отблеск в углу.

Я замерла.

Потом осторожно взяла жетоны и провела пальцами по гладкому металлу. Они оказались холоднее, чем я ожидала, будто все эти годы хранили в себе не тепло моих ладоней, а то утро, когда Майкл положил их мне в руку и пообещал вернуться.

Я носила их несколько месяцев после его ухода. Сначала — потому что всерьёз решила сохранить для него. Потом — потому что без них на шее становилось странно пусто. А потом я выросла достаточно, чтобы понять: взрослые люди не ждут молчаливых парней с войны только потому, что однажды в детстве те дали им обещание. По крайней мере, я пыталась в это поверить.

В какой-то момент я убрала жетоны в шкатулку. Спрятала туда, где лежали мамины украшения, старые заколки, пуговицы, которые она почему-то никогда не выбрасывала, и всё то, что казалось слишком важным, чтобы потерять, но слишком болезненным, чтобы держать на виду. Забыть их всё равно не получилось.

Я аккуратно положила жетоны обратно и закрыла крышку.

Внизу уже пахло кофе. Это было почти неприлично, но одного этого запаха хватало, чтобы внутри всё немного оживало и становилось легче. Утренний кофе был моей маленькой формой веры: пока он варится, день ещё можно спасти.

Насвистывая песню Денниса Ллойда, я спустилась на кухню, налила себе чашку и на несколько секунд позволила миру сузиться до горячего фарфора в ладонях, горького аромата и первого глотка, без которого я не считала себя человеком.

В этот момент за спиной открылась дверь. Я резко обернулась, и босые ступни на холодном полу на секунду потеряли опору.

Майкл вошёл в кухню.

На нём были красная футболка и джинсы. Бейсболку он снял сразу, как переступил порог, и положил на стол рядом с солнцезащитными очками и ключами от грузовика. На подбородке и щеках уже проступила тёмная щетина, хотя вчера вечером он был гладко выбрит. Из-за неё лицо снова стало жёстче. Старше. Взрослее.