Далеко в стране Колымской, или Золотодобытчики

На вторую смену Владимир спросил бугра: – А ты почему, Валера, сменным мастером не работаешь?

– У меня раз проходчика на смене задавило, под суд не отдали как члена партии, но в проходчики разжаловали, с той поры я уже четыре года работаю бригадиром, зовут в мастера, когда мастеров нехватка, но я ни в какую. В бригаде я сам себе хозяин, а на смене у мастера число забоев иногда доходит до пятнадцати штук и на всех трёх горизонтах. Один мастер просто физически не в состоянии побывать перед началом работ во всех забоях, как того требует инструкция. Да и в течение смены, иногда, ни во всех бываешь. Хорошо, если на смене всё нормально и всё есть, а если что-то не клеится? То порожняка нет, то электровоз где-нибудь забуриться да и мало ли чего может случиться. Мастер один на всех, а иногда и по две смены приходится вкалывать, вдруг кто-то запил, заболел из тех же мастеров, вот и подменяешь. Главное за час-два до конца работы нужно передать взрывникам на склад заявку на взрывные работы, а это, значит, нужно знать,– сколько забоев, сколько шпуров, сколько взрывчатки им везти. Были сумконосы, их отменили, сократили, а когда забоев много, сам хватаешь сумку, а то и две и пошёл работать за взрывника, чтобы успеть к началу следующей смены закончить взрывные работы. Обычно мастер выдаётся, когда следующая смена уже опускается, а надо ведь ещё все журналы заполнить. Смена считается шесть часов, а фактически растягивается на все десять, хорошо, если план есть, а если нет? Тогда утром иди в комбинат и пиши объяснение, почему плохо сработал, втык получай, а каждый втык – это проценты лишения премии. Прав почти никаких, а спрос по большому счёту. Поэтому молодые специалисты даже свой положенный срок не отрабатывают, сбегают. И тянут тут лямку в основном, такие как я – техники. Когда я мастерил, то кроме @буков ничего не имел и не видел, а как стал бугром, то одними благодарностями можно стенку оклеить. К награде, говорят, представили, а о деньгах я не говорю, намного больше получаю.

Я ещё помню, когда не было комплексных бригад, были бригады по профессиям, бригада бурильщиков, у них буроносы были, у взрывников были сумконосы, а сейчас взрывник, как ишак на себе и взрывчатку тащит, и средства взрывания. Были крепильщики, откатчики, путейцы, канавщики, а сейчас проходчик – это всё в одном лице. Брак, если принимать работу проходчика по всем буквам требований, стопроцентный. Слышал, что где-то вывели маркшейдеров из подчинения шахт и передали их в Госгортехнадзор и сразу же маркшейдера забраковали почти все метры проходки за месяц, а брак есть брак, за него спрос на всю катушку. На следующий месяц такая же картина и пришлось возвращать всех маркшейдеров в родное лоно шахт, брак сразу исчез, вроде и не было, премия оказалась той волшебной палочкой, которая всё исправила.

Валерий рассказывал, учил студента премудростям проходческих работ, учил терпеливо и доходчиво, расскажет и заставляет делать: «Пробуй, смелее Вот эту самую машину, – говорил бригадир, – когда-то осваивали чуть ли не из-под ружья. Вспоминать смешно. Набросают в ковш породы, а тот, что у рукояток, кричит: «Берегись! Выгружаю! Сойдёт машина с рельс, по-нашему – забурится, целое ЧП не только на всю шахту, а и из комбината приезжал представитель, чтобы руководить разбуриванием. Сейчас за смену эту машину десяток раз забурят и разбурят, а тогда это было ЧП. Прогресс произошел в горном деле буквально на моих глазах. А саму проходку догнали до десяти метров готовой выработки на человека в месяц, и платят уже за это достижение только тариф, а ещё недавно за это платили огромные деньги. Тогда бурили, правда, вручную, бурили на сухую, без орошения, глотали пыль, на сто процентов состоящую из силикоза. Умирали быстро и в расцвете сил, тогда говорили, что чахотка, мол, съела. А какая чахотка, когда пыль забивала и цементировала лёгкие.

Робел поначалу Владимир, да и побаивался подземных работ, но скоро за работой стал забываться, боязнь уходила, появлялась осторожность и осмотрительность.

– В шахте, Володя, травмирует либо новичков зелёных, либо проходчиков с большим стажем, так называемых асов. Первые страдают от отсутствия опыта, а старые теряют чувство опасности, дорабатываются до такой степени, что начинают чувствовать себя в шахте, как у себя дома. Ткнешь его носом в "закол" – висит на кровле огромная глыба и чуть держится, говоришь ему,– убери! А тот посмотрит, улыбнется и отвечает,– чего его трогать? Я его не трогаю, и он меня не тронет, знает, что я свой в забое. А закол, Володя, есть закол, и падает он вопреки всем теориям вероятностей почему-то на своего человека и прямо своему человеку на голову, а весят некоторые заколы с тонну, вот за такой камень, и за такого своего проходчика я чуть и не сел. Ещё, Володя, проверяй во время работы все гайки на шлангах со сжатым воздухом, это главное на смене. Забуриваться мы должны с помощью забурников, но их нет, да и это пустая трата времени, проходчик забуривается сразу штангой, я вот только взгляну на его работу, сразу же у меня о нём мнение складывается, как о специалисте. Настоящий забуривается сам без посторонней помощи, иногда, когда нужно забуриться на плоскости скольжения разлома, тогда можно и помочь, но хороший проходчик и на скользуне один справляется.

Скоро уже Владимир учил Николая: – Зря ты так на молоток давишь, не налегай, сильнее шести атмосфер тебе не быть, а поставь лучше колонку поположе, чтобы всё давление шло на штангу и скорость у тебя увеличится. Тот бурчал, но пробовал. Вскоре Николай всех обгонял, и ухмылялся. Но однажды у него что-то застопорилось, его начали обгонять, и он так разозлился, что в ярости бросился на молоток, начал его кусать и выть по волчьи. Стас, смеясь, сказал Владимиру: – Ты на него не обращай внимания, с ним это бывает, он в эти моменты ничего не понимает.

На руднике гремела бригада Дмитрия Куфаева, местные остряки окрестили его проходчиков «дикарями». Называлась бригада скоропроходческой, и она давала в три раза больше метров, чем любая обычная.

– Мы бы тоже давали не меньше,– говорил каждый бригадир и проходчик,– если бы и нас снабжали, как дикарей. Им порожняк перед сменой стоит как минимум на две отпалки, дежурные слесарь и взрывник сидят прямо у забоя, крепление готово. Канавку и очистку выработки ведут ИТР на субботниках, а дикари только вперёд, за метрами. За счёт этого они и дают по четыре цикла за смену. Положено, допустим, проветривать забой после взрыва хотя бы полчаса, а у них минут пять, и лезут в пыль, один тянет шланг с водой, другой со сжатым воздухом, с непривычки после такой смены чумеешь от газа.

Когда начальство тыкало бригадой Куфаева, ставило скоропроходчиков в пример, над начальством откровенно издевались.

– Вы нам рты не закрывайте, – басил Походун, – дай условия, и мы дадим, на Митьку вся шахта вкалывает, они у вас сыночки, а мы пасынки. Да и в оплате вы не только нас, а и дикарей зажимаете.

– Вот ты, Походун, здесь лясы точишь, а бригада Куфаева метры даёт,– упрекал начальник, но Походуна не так-то просто сбить с толку.

– Какая мне разница, начальник, где сидеть? Здесь, по крайней мере, сухо, не капает, а за простой вы мне все равно ни больше, ни меньше положенного не заплатите.

Бригадир рассказал Владимиру о "дикарях" подробнее:

– Геологи подсекли богатую жилу, её нужно было срочно вскрыть, квершлаг получается длинный, если идти его обычным способом, то это долго, вот и организовали бригаду скоропроходчиков. Взяли туда лучших, пообещали снабжать, платить, и снабжают, как сам видишь, за наш счёт. А платят за их метры мало, премия как у нас – сорок процентов, остальные метры выходят даже дешевле наших. Представь себе, что ты идёшь сто километров, так первую половину идти легче, чем вторую, логика подсказывает, что за последние метры должны платить дороже, а у наших – умников наоборот. Если я бригадой дам план, то у меня заработок лишь чуть меньше "дикарей", но зато не дышу газом и пыли съедаю меньше, чем они. Мы даём за смену цикл, а они до пяти, вкалывают, как говорится, парни от и до, а нового они ничего не придумали, интенсификация проходческого труда за счет чёткой организации труда и чёткого разделения всех операций. У них не сидят и не курят, как Стас с Николой, забой у них разделен на пять секторов, бурят в пять перфораторов одновременно, на молоток приходится максимум три шпура, заряжают в четыре трамбовки, пятый убирает инструменты, большой резерв во времени получают и за счёт вентиляции. Но! Быстрее силикоз схватят и на тот свет быстрее уйдут. Был бы перегружатель, то еще бы выигрывали на погрузке. Сам Куфаев на героя тянет, но ребята его заставили, чтобы он поставил вопрос об оплате. Я ему советовал, чтобы первые сто метров оплачивали по существующему тарифу, следующие на десять процентов больше, ну а после четырехсот метров, каждые десять метров должны стоить раз в пять дороже, чем первые сто. Все вроде бы согласны, всё обещают разрешить вопрос, но каждый боится взять ответственность на себя лично. Фонд зарплаты, как священная корова в Индии. У нас здесь парадокс на парадоксе, у очистников ещё смешнее. Платят им за кубик отбитой породы, чем больше отобьет, тем больше заработок. Геологи против этого, они требуют отбивать только жилу кварца и по двадцать сантиметров породы с каждой стороны. Но тогда можно и не пролезть. Слишком узкая жила бывает, золото в ней, вся остальная порода пустая, разбавляет содержание золота, или по-нашему разубоживает. Пустую породу не выгодно добывать, пустота и есть пустота, чем меньше, казалось бы, разубоживание, тем лучше всем. Но эксплуатации выгодно давать кубы, неважно какие, лишь бы кубов было больше, все идут на выполнение плана. Геологи давно ставят вопрос,– чтобы премию платили от вынутой мощности жилы, чем уже отобьют, тем выше премия. Но тогда кубов и тонн не будет, вот и получается, чем похабнее и расточительнее работаем, тем лучше для плана. Главное, что все это понимают, все вроде "за", но на месте никто ничего не решает и решить не может.

У нас, Володя, система закостенела, как девственность старой девы. Я понимаю, в довоенные годы грамотёшка у всех была не высокая, но сейчас, инженер сидит на инженере, а мыслят вчерашними категориями и понятиями. Жизнь, стала какая-то двойная. Сидим, выпиваем и такие умные речи ведём, что умнее, нас кажется, ни кого и нет. А как на собраниях начинаем выступать, то мельчаем, и голосуем чёрт знает за что, проголосуешь, и стыдно после бывает за себя. А рабочий класс у нас, Володя – золотой класс. Ему бы других хозяев и цены бы нашему проходчику не было. Будешь работать, не суди всех огульно, как наш начальник. Наш шеф шахты не знает, он не работал в ней, это номенклатура горкома, а в шахте, если хочешь быть хорошим начальником, к каждому нужен свой подход. Есть тут проходчик – Юра Пошехон, мужик, как бугай, на спор, что хочешь, сделает. Любит славу, но не любит, когда его награждают деньгами, с ходу их пропивает с ребятами, попадает в ментовку, и там ещё всё разворотит. Любит, чтобы была почетная грамота, чтобы подарок к ней был и чтобы это всё ему вручали принародно. Этого на горло не возьмешь, приказов не любит, прикажешь, он смену профилонит, найдёт сотню причин, чтобы не выполнить приказ. А раззадоришь, голову сломит, разобьется в лепёшку, но докажет, что может. Когда мне надо было, то я подходил и с ним по ручке, любит он, когда мастер или вообще начальство с ним ручкается. Здороваюсь, спрашиваю,– Юрий Митрофанович, как жизнь твоя? Как жена? Как дети растут? А потом, как бы, между прочим, говорю,– ты Пашку, Юрий Митрофанович, знаешь? А знаешь, что он говорит?

– А что он может сказать?

– Да говорит, что забой сегодня обурит за три часа и утрёт Пошехону нос. Мол, Пошехон что-то слабаком стал в последнее время. Тогда Пошехон и говорит,– засекай мастер, время, Юрий Митрофанович ещё может кое-кому носы утирать. Тут можно не сомневаться, забой обурит и придёт, доложит.

Мой совет, Володя, тебе,– пройди все служебные лесенки, побудь в каждой шкуре хоть понемножку. А ещё советую,– вступи в партию. Костьми ляг, но в институте вступи, там легче, если ты, конечно, хочешь роста по служебной лестнице, вероятность подняться вверх у партийного гораздо выше. Между нами, Володя, хоть и дерьма в партии стало навалом, но у партии власть, она у нас одна и только из-за партии я на свободе.

Кажется, что работы проще, чем управление погрузмашиной, не бывает. Две рукоятки, если повертываешь вперёд, машина едет вперёд, и обратно, если повернуть рукоять назад. Вторая рукоять поднимает и опускает ковш, но у одних машина легка и послушна, а у других она рыскает и мечется, как неуклюжее чудовище. Много шума, много суеты и мало работы. Поначалу она и у Владимира рыскала, дёргалась, ковш не наполнялся или загружался, рассыпая породу. У бригадира работа на этой же машине была лаконичной и даже артистичной, ни единого лишнего движения, со стороны казалось, что машина и человек составляют единое целое.

– Не торопись, Володя, не торопись, главное,– почувствуй машину, чтобы она стала продолжением твоих рук и мыслей.

Ежедневно он давал ему погрузить один, два вагона, а если не было порожняка, то Владимир тренировался дольше. Через месяц у него стали появляться мгновения, когда он начинал чувствовать машину, до мастерства бригадира было далеко, но уровня среднего проходчика он достиг.

Глава 11

Владимир и недели не отработал учеником проходчика, когда во вторую смену, часа через два после начала работы, произошла авария на шахте. Стволовой, что работал в это время на нижнем горизонте, заметил опускавшийся трос клети, трос опускался петлёй, что говорило о том, клеть где-то застряла, лебедка работает, и … он мгновенно дал сигнал остановки длинным звонком, означавшим "стоп", а сам кинулся к селектору:

– Машинная! Лебедочная! – заорал он. – На 366 горизонт пришла петля каната, клеть где-то застряла, выбирай осторожно трос!

Трос начали выбирать, и только петля исчезла, как в стволе шахты раздался нарастающий грохот. Шахтеры, находящиеся в ожидании порожняка рядом со стволом шахты, бросились вглубь рудного двора, подальше от ствола, грохот нарастал, что-то заскрежетало и клеть, на мгновение, мелькнув, ударилась о кулаки так, что в стволе сверкнуло, зашипело и вскоре стало тихо-тихо.

Всё! Приехали, – объявил мастер смены, находившийся среди проходчиков, и направился к телефону, приказав стволовому: – Крикни на-гора, что отработались, пусть слесарей собирают и что там ещё надо по аварийной ситуации.

Сам мастер стал звонить главному инженеру домой, а бригадир позвал Владимира:

– Пойдём! Это, если не на сутки, то больше, подберём всё в забое, да и с богом на-гора по ходкам, если ходки только остались целыми. Наверное, нам все равно до конца смены сидеть, сейчас вызовут горноспасателей, осмотрщиков ствола, они обследуют ходки, сам ствол и если можно, то дадут добро. Двое проходчиков оставшихся в забое, обрадовались, что работать сегодня не придется, на что бригадир сказал со злостью:– Ты, погляди, Володя, на этих отцов семейств! Нет, ты только погляди на них! Плакать надо, а они радуются, как дети, переменке. Плана нет, отстаём, а тут, чёрт знает, насколько встали, давайте всё прибирайте и пойдём к стволу, если и отлив оборвало, то ….

Скоро звено толкалось у ствола, их оттуда попросили, чтобы не мешали, и бугор позвал Владимира в зарядную: «Пошли. На смене сегодня Дуся, не выгонит, а там тепло, светло. Подождём, а как проверят, пойдём ступеньки лестниц считать, завтра ноги будут как вставленные. 366 метров до солнышка, а я давно уже по ходкам не ходил».

– Привет, красавица! Всё хорошеешь, да? Пусти погреться.

– А! Это ты, Черепок. Что там случилось?

– Придётся нам, Дусенька, сегодня резвыми ножками выдаваться на-гора, – пообещал он зарядчице.

– Да ты что, Черепушка! Назавтра я же не встану, когда это мы последний раз ходили ножками? Даже и не упомню. Что там у них стряслось?

– Клеть оборвалась и судя по всему подкулачную раму вывернуло, "кулаки" позагнуло, ну и, естественно, клеть сплющило, да по стволу собрало направляющие, одним словом, Дуся, надолго встали.

Владимир с трудом вспоминал термины: «кулаки», «подкулачная рама», «проводники», «вандруты», «расстрелы», – всё это относилось к стволу шахты, а ствол – это длинный, длинный лифтовый проём в земле, если говорить о стволе более понятным языком. Ствол шахты – это проём лифта, где на шахте вместо этажей здания – горизонты, высота или расстояние между горизонтами в шахтах как на этой, 50 метров. Между этажами ходит клеть, в клети, как в лифте, опускают людей, выдают вагонки с рудой и порожние после их разгрузки в бункеры надшахтных сооружений. Для вагонеток, в полу клети приварены отрезки рельс, когда клеть опускается на нужный горизонт, то для горизонтальной стыковки рельс в клети и на рудном дворе существуют эти самые подкулачные рамы и кулаки. Кулаки выдвигаются, как стопоры, внутрь ствола и клеть плавно опускается на них. Когда клеть стоит на кулаках, то вагонки легко вкатываются по рельсам в клеть и легко выкатываются. Здесь же клеть не плавно, а с высоты 50 метров, пролетев по стволу в свободном падении, искорежила и погнула все посадочные приспособления, деформировалась сама, и нарушила крепление ствола.

– Хорошо, что не с людьми,– заметила Дуся.

– Что ты! Что ты! – затараторил бугор, я помню, лет четырнадцать назад здесь комиссия вся погибла, тогда клеть на всем ходу села на кулаки на 266 горизонте, где никто не работал. Головы, говорили, у них в животы позалазили, может кто-то специально кулаки поставил, может быть.… Но только с тех пор, до автоматики, на промежуточных горизонтах стали дежурить стволовые.

– А помнишь, Дуся, как мы зимой, в понедельник, чуть к праотцам не отправились? Ты кажется, тогда тоже в клети была?

– Когда клеть морозом прихватило?

– Да, сигнал дали, трос пошел, мы стоим, смотрим, варежки все разинули. А клеть в это время трещит, хрустит, хорошо камеронщица Клавка стоп дала, да так спокойно распорядилась, чтобы трос выбрали.

Зашли погреться проходчики, вспоминали, закурили, достали карты, поиграть в "66".

– Ты, студент, обучен? Играешь?

– Нет, в эту не играю.

– Ну, ты, как святой. Не пьёшь, не куришь, в карты не играешь, а баб то хоть любишь?

– Не баб, а маму люблю,– улыбнулся он.

– Во! Наша Дуся кандидатура для любви,– сказал вдруг Гоха.

– Гоха, замолкни! – приказала хозяйка зарядной.

– Дусенька, знаю, что выгонишь, но я хотел как лучше,– оправдывался Гоха, отвернулся и принялся в упор рассматривать карты.

Карты были розданы, игроки начали торговаться за прикуп, прикуп взяли, началась игра и скоро все так увлеклись, что перестали замечать студента и хозяйку.

– Ты что на самом деле студент: – спросила Дуся Владимира.

– Наверное, если такую кликуху дали.

– Значит, студент…, на практике что ли?

– На практике.

– И не пьешь и не куришь?

– И не пью, и не курю.

– Ну, если ты не святой, парень, то тебя должны записать в Красную книгу, я что-то тут ни одного трезвенника ещё не видела.

– Так погляди,– улыбнулся Владимир и спросил,– а ты сама выпиваешь?

– Конечно, в праздники, или по иному случаю, иногда,– призналась Дуся.

– А муж тоже пьёт?

– Сидит за пьянку, – вздохнула она, помолчала и спросила,– а ты женат?

– Два года уже,– сознался он.

– А дети есть?

– Детей нет.

Шахтёрский фонарь был у него зацеплен за каску, голова от него устала, он его отцепил и осветил себе лицо.

– А ну-ка, студент, взгляни на меня, – попросила Дуся

Он взглянул.

– Ты что брови красишь?

– Да нет! Но все этим интересуются, клянусь бровями усопшего дедушки, что я их не крашу. А если не веришь, то могу поклясться прахом моей любимой бабушки, что я таким родился, чернобровым.

Дуся засмеялась.

– Что, студент, начал уже клинья под Евдокию подбивать?

– А ты, рыжий, заглохни, а то расскажу, как сватался,– пригрозила Дуся.

Раздался громкий хохот, похожий на ржанье табуна жеребцов.

Когда хохот смолк, Дуся пригрозила: – С вами, проходимчиками, по – хорошему нельзя и поговорить, одни бабы, водка, маты, а почему мне не послушать умных речей образованного человека?

Игра продолжилась, парни уткнулись в карты, и Евдокия стала расспрашивать с равнодушием в голосе. Она его спрашивала, а он отвечал.

– Живёшь, поди, в общаге?

– Да,– вздохнул он.

– Что, наша пьянь замучила?

– Да есть и это.

– Хочешь жить без пьянок у одной бабушки? Будешь жить как на даче, но за это ей дровишки наколешь, огород иногда польёшь, воды принесёшь и вообще, как мужик, поможешь по хозяйству. Если будешь платить, то она тебя и кормить будет, правда, разносолов у неё нет, но всё лучше, чем в столовой.

– А бабушке не семнадцать лет?

– Да нет, ей седьмой десяток, адресок записать или так запомнишь?

– А ты, Дуся, так обо мне только побеспокоилась или обо всех студентах печёшься?

– Да нет, студент. Если ты не пьешь и не куришь, то тебе в нашем вертепе трудно будет, знаю, как наши пить умеют и что представляет из себя наша пьянь.

– Тогда, Дуся, спасибо. Схожу, завтра же, а зовут меня Владимиром. Разговаривая с ней, он присматривался к хозяйке зарядной. В грубой шахтерской робе фигуру нельзя было рассмотреть и оценить, но судя по выпуклостям, что не могла скрыть даже роба, всё было в норме. Рост её был в пределах пяти с половиной футов, что в метрической системе соответствовало примерно 165 сантиметрам, личико было приятное, кругленькое, больше ничего он рассмотреть не смог, на ней был платок, который она надевала под шахтерскую каску. А платок закрывал лоб до бровей, даже прически не было видно.

Часа два парни играли, Дуся ходила и проверяла огромные аккумуляторные батареи, заряжавшиеся для подземных электровозов, и Владимир успел задремать, когда бугор позвал его.

– Давай, Володя, готовь ноги, пойдем помаленьку.

Зашёл мастер и сказал Дусе, чтобы и она собиралась.

Скоро Владимиру показалось, что ходкам, по которым поднимались, не будет конца. Он в уме поделил 567 метров ходок на 3 метра и получил 189 лестниц, умножил на среднее количество ступеней, получил больше 1300 штук, это было количество только ступенек лестниц, а ещё были вбиты скобы, которых он сосчитать не смог, да и вообще после 500 штук считать бросил.

Лестницы в ходовом отделении ствола располагались в шахматном порядке. Пролез 3 метра – площадка, топай в противоположную сторону, это на случай, если сорвешься, чтобы падать не более 3 метров, а еще нужно было перелезть эти 366 метров под проливным дождем подземных вод, под ледяным дождём. Иногда Владимир смотрел вверх и видел бесконечную цепочку огней шахтёрских фонарей, и точно такая же цепочка виделась ему снизу. Вначале нижние напирали на верхних, но постепенно скорости выровнялась и интервал соблюдался на всем подъёме.

Подъём, казалось, тянулся бесконечно долго и хоть он был молод, но к концу почувствовал, что ноги стали деревенеть, а пальцы рук, мокрые и холодные почти перестали держать ступеньки. Было настоящим блаженством оказаться, наконец, на земле под тёплым летним небом, с которого смотрели яркие звёзды. Владимир вылез из ствола, пролез немного на четвереньках, встал, с трудом разогнулся, почти на полусогнутых добрался за впереди идущими до раздевалки. Сдав фонарь с самоспасателем, долго стоял под горячим душем.

Уже в чистой одежде шахтёры собирались в раскомандировке в ожидании смены и автобуса. Смену привезли, но тут же отправили обратно по домам, пока то да сё, и попали шахтёры домой задолго за полночь.

– Завтра, парни, на работу не выходим, – объявил мастер перед отъездом. Авария серьёзная, но послезавтра или звоните, или выходите на остановку, чтобы узнать – выходить или нет. За простой оплата согласно КЗоТ, 1/3 тарифной ставки, будем писать акт на простой и оплачивать.

Приехал Владимир к себе в общежитие даже позже, чем, если бы он вернулся со смены. Выспался и с утра пошёл по адресу, который ему дала Евдокия. Почти на окраине городка жила одинокая старая женщина, которую звали Марина Егоровна, сама она жила в бревенчатом домике, а во дворе стояла времянка из досок с засыпанными между досками опилками или чем-то другим, народ называл такие постройки – фаршированными.

– Марина Егоровна? – спросил он, когда остановился у калитки, и к нему быстро подошла худенькая женщина.

– Да, я и есть самая Марина Егоровна. Вы ко мне?

– К вам, меня Дуся направила насчет квартиры.

– Дуся адрес дала?

– Да.

– Тогда заходи, молодой человек, заходи, Дуся плохого квартиранта ко мне не пошлёт.

Марина Егоровна оказалась подругой умершей матери Дуси. Здесь он узнал, что муж Дуси Кеха Пузыренко после свадьбы приревновал по пьяни к молодой жене своего же братана и зарезал его. И дядю, который полез разнимать, порезал. Дали Кехе 12 лет и сидит он уже пятый год у Ангарска. Дуся – дура, ездит к нему каждый год на свидание, но он всё стращает её, всё ревнует. Такая девка, а вот, поди, ж тебе, нет жизни. С Мариной Егоровной договорились быстро, и он уже после обеда принёс к ней свои вещи, устроился во времянке и занялся дровами, чтобы хоть немножко размяться, все тело ныло, ноги плохо слушались, а кисти рук опухли. Это всё от ночной прогулки из шахты по ходкам.