Орден Волонтёров

Однако! Навыки шпион сохранил. Он отлично применяет их в своём гнусном ремесле провокатора. Опять таки: кто может так искусно, избирательно воздействовать на память человека?

– Дьявол?

– О, Господи! Я и забыл про тебя! Вольф, сопроводи виконта в личные покои. Караул у двери выставь.

На лице наследника читалось выражение «попомню я тебе папенька», но вышел он молча. Хессел абсолютно прав. Такие грязные тайны не должны смущать и развращать юные умы. Иначе сотрётся граница между добром и злом, в том возрасте когда душа ищет и требует справедливости во всём. Тогда может сформироваться подлый человек.

– Разрешите сказать, господин барон, –  надо было высказаться, пока мысль оформилась и Совет готов к восприятию.

– Разумеется, господин Виктор.

Я значительно откашлялся, встал, поправил простынь, упёр руки в стол.

– Критически важно, в короткие сроки выявить всех людей, которые появились примерно десять лет назад на новом месте. Тех, чьих родителей, родню, никто не знает. Они прижились. Работают на должностях, где нужно перемещаться. Самое главное – не помнят прошлого. Может даже причины называют: болезнь, травма. Либо сочиняют его, но не сходятся данные.

Их может быть много. Должно быть много. Чтобы развалить Германскую часть Священной империи на кучки грызущихся между собой даже не графств, а баронств – одного человека мало.

Ваша Светлость, простите за наглость. Дело требует. Ваша супруга владеет техниками допроса виртуозно, она знаток человеческой души, психология её любимая наука, ей без пыток рассказывают то, что палачу не удаётся выбить.

Можем ли мы просить… Этот проклятый Джерт в камере, вдруг ей удастся что либо узнать, сверх уже полученных сведений. Никакими другими способами не получается.

– Посмотрим завтра. Возможно. Мне пора. Мы ведь все вопросы рассмотрели, господин Вальдемар? Частности обговорим завтра.

– Как председатель объявляю воинский Совет союзных баронств закрытым. Ну, что ещё по заходу? Жар отличный!

Глава 56

Виконтесса Штейненделлингская, герцогиня Фризии, Её Светлость госпожа Амелинда Лидия Хессел`a.

Травки, они такие, обманчивые. Кажется, ну что там – трава? Я иногда назначала пациентам успокаивающие сборы трав. В ответ на просьбу – лучше таблеточки прописать, отвечала: просто попробуйте. Систематически, как назначено. Эффект вас удивит.

Вот сижу, теперь сама удивляюсь. Спала, ничего во сне не видела. Почти успокоилась. Только уголочек сердца словно печёт. И мысль точит: неправильно это. Неправильно и всё! Руки в работе, голова в думах.

Вчера вечером Хессел, пришедший с банного сборища, под громким названием военный  Совет, не нашёл меня рыдающую в апартаментах. Мы с подругами, с очнувшейся от глубокого обморока сестрёнкой, сидели в швейном цеху, он же наша главная гостиная. Кларисса убежала играть с подружкой Ирмгердой фон Готфрид.

Труд, работа, занятость рук помогают  в горе. Ничего, что много свечей сожжём. Нужно торопиться.

Начали работу над покровом на гроб, посвящённым подвигу Гордея. Это будет сшитый триптих из центральной аппликации с изображением птицы Феникс и двух быстрых вышивок, орнамент по краям лентой, в стиле сплошной французский узелок.

Сумарок с Хорсом и Горазд, решили перевезти к началу лета в баронство свои семьи. Они едут пока есть санный путь, через три дня. Поедут с удобствами в походной кибитке, заводными конями. Берут гроб, чтобы передать тело родителям Гордея. Они все земляки, с одного места. Вот мы и торопимся исполнить к сроку работу.

Три прямоугольных прочных холста натянул на огромные пяльцы, напоминающие мольберт, Север. Он сделал на каждом участке набросок простым карандашом. Подписал им цвета.

Собраны были девушками для нас все возможные оттенки цветов пламени и сияния в лоскутах, нитках, лентах. Парча синяя, голубая, фиолетовая, оранжевая, жёлтая, бордовая и красная. Переливчатый шёлк, всех оттенков огня. Стеклярус и бисер, из запасов Эммы. Модно было в годы её молодости вышивать.

Моя работа простая, но самая эффектная по цвету и смыслу. Поэтому в центре. Вышивальщица из меня никакая. Работаю в технике объёмной аппликации. По рисунку и цветовой схеме художника вырезаю лоскуты. Примётываю. Чуточку белой либо чёрной шерсти внутрь заправляю. В зависимости от требуемого тона, – светлее или ярче.

Собрав пять  – шесть фрагментов, уже прочно пришиваю лоскуты скрученной золотой нитью, ровным, мелким петелечным швом. Выдёргиваю намётку. Идалия как вода, точила мой камень безрукости. Не ахти какая рукодельница, но простые вещи уже могу.

Хвост практически готов. Центральное перо особенно удалось: пришиты красные бусины по голубому глазку и бисер синий по краю красно- оранжевого поля. Фон будет зелёного бархата различных оттенков, из лоскутов в форме листьев. Всё ж таки птица.

Результат небольшого участка похож на ослепительно – яркую мозаику. На обгорелое тело невозможно смотреть без содрогания. Прощание и похороны в княжестве будут с закрытым гробом. Пусть этот покров будет ясным и чистым символом подвига Гордея. Тем, на что можно и нужно смотреть, вспоминая такого человека.

Сегодня встала очень рано, снова травок, Вереной приготовленных, сама на кухне заварила. С чайником пришла в мастерскую. Она уже сидела поближе к тёмному пока окну, со свечой и вышивала мелкими узелками огненых цветов узор, поливая его слезами.

Вот так, увлечёшься сама собой, и не видишь, что у родного человека на душе. А она мне – родная? Единокровная сестра Андриса, живущего в моём флигеле в семнадцатом веке. Родство не в крови, не в том, кто с кем из одного котла ест. Оно в чувстве духовного единства людей. В этом смысле – да, я приняла девочку в своё сердце.

– Пей сестрёнка. Испей и ты горькую чашу разлуки с любимым человеком. Почему мне не открылась?

Мы сидели, обнявшись, как два замерзающих от стужи зверька котёныша на остановке. Тогда я забрала их в съёмную квартиру. Дымыч выжил. Ушки только отморозил.

– Мне казалось, твоё лицо светится от чувства к Кристофу. Думала – взаимная любовь, не обращала особо на вас внимания.  А оно вон оказывается что…

– Как бы я влезла, Линда? Промеж вас воздух густел от запаха плотского желания. Ревности твоей боялась. Стыда, что посмеётся Гордей Вольгович надо мной. Он открыто говорил, что завоюет твоё сердце и ты будешь ему женой. Меня «малявкой» называл. Это что значит? Это обидное слово?

– Милая малышка, переводится с языка славянского. Кто же смеётся над настоящей любовью? Только глупцы. Он глупцом не был.  Не лей слёзы. Слезами горю не поможешь. Тебе глаза для работы нужны. Иди, умойся прохладной водой.

И подумай, вдруг то же самое, что ты чувствовала к Гордею, к тебе испытывает Кристоф? Каково ему сейчас будет? А? Поигралась в Прекрасную Даму и рыцаря? Так же как я? Поговори с ним, скажи правду. Что будет, то будет.

Опухшие глазки под красными бровями приоткрылись шире от этой мысли. Пошла умыться. В комнату одна за другой зашли Кристи и Амалия. В руках каждой личная рукодельная корзинка. Её повсюду носят с собой знатные дамы. Вроде сумочки в нашем времени. Мы перекинулись пустыми словами.

Вернулась Верена, с ней Летти, будет нитки вдевать, цвета подбирать. Всё помощь.  Продолжилось наше печальное творчество. Стукнула дверь, пришёл истопник, начал возиться возле углового  камина.  Печи, что топились из общего коридора, уже вовсю грели.

Живым людям нужны тепло, еда, любовь. Что нужно мёртвому. Память? Нет, ему всё равно. То, что мы делаем якобы для них, мы делаем для себя.

– Господин рыцарь Виктор Кох просит  уединенции Вашей светлости.

– Пусть войдёт. Отто, иди, займись делом. Не отирайся у двери.

С утра пораньше, погоревать не дадут спокойно. Наверно пришёл этикет соблюсти. Точно. Одет в тёмное. Лицо смурное, словно все печали неустроенного мира несёт на себе.

– Госпожа виконтесса Штейн…

– Амелинда. Сегодня и всегда для Вас – просто Амелинда.

Сколько можно слушать это непроизносимое звукосочетание. Штейненделлинген – Каменная лощина в переводе с фризского. Звучит также тяжело и грохочет, будто камни с горы катятся.

– Глубокоуважаемая госпожа Амелинда, сочувствую Вашему горю, и скорблю вместе с вами, печальные дамы. Я очень уважал рыцаря Гордея Вольговича, как хорошего человека. Его гибель показала нам всю глубину его доброты и отзывчивости. Это невосполнимая утрата для его друзей и всего баронства. Я … даже не знаю, чем помочь, как утешить…

– Достаточно. Этого достаточно. Всё?

– Простите. На Совете вчера решили просить Вас провести допрос поджигателя. Мы с собой эту мразь привезли. Извините, дамы. Понимаю, очень тяжело его видеть. Но …  У него проблемы с памятью. Серьёзные. Нам нужно узнать, с кем он связан. Возможно, Вы можете помочь в этом. Просто больше некому.

У пленника по прозвищу Джерт Игнац  уже не было проблем с памятью. У него ни с чем никаких проблем нет и не будет. Когда мы с Виктором, Вальдемаром  вошли в камеру, он был мёртв.

Из тёплого пока тела жизнь утекла вместе с кровью из перерезанных вен. Залита была вся шкура и солменная подстилка под ней. Началась ругань, поиски виноватых, кто плохо обыскал, почему Богдан редко в окошечко заглядывал. Что бы он увидел? Спящего человека.

Я пресекла назревающий скандал:

– Запрограммированный на свою смерть человек найдёт способ умереть в любых условиях.  Любым способом. Вплоть до остановки собственного сердца.

Ушла. Пусть ругаются, разбираются. Пока не поймут – без толку. Нить оборвана. Двух допрошенных накануне разбойников мы с Вальдемаром на пару разговорили так, что впору было их заткнуть. Ни-че-го!

Казначей Бутуз со стыдом признался, что даже схронов у них, как у всякой порядочной банды не было. Награбленное добро – еда, скот съедалось. Денег у обнищавших вконец крестьян нет. Одежда, обувь  – рвань. Первый раз нормальную плату вперёд от Хряпа получили, всё поделили.

Кошели и пояса затрофеили зиверцы. Доспехи и оружие тоже им досталось. Заслуженно. Трофеи достойные. Коней, слегка поторговавшись, оставили нам. Всех.  Это наверно хорошо. Мне всё равно. Мне даже всё равно, что завтра их повесят. Надо идти, дошивать покров.

Виктор сопровождал меня как груз, туда, откуда взял. Дайте мне покоя, чего надо, какой вопрос?

– Линда, извини. Но в моменте, ты повторяла: «Слишком большой, слишком большой человечек, слишком…» Почему ты так о нём? Человечек и вдруг – большой?

– Человечек с дорожного знака пешеходного перехода. Похож?

– Уф, у тебя ассоциации. Да. Похож. Я…я. Я, нет, не могу.

Подняв одну бровь смотрю на своего, единственного теперь, якающего рыцаря. Пусть сам решает, сможет не сможет. Его выбор. Один из скольки там миллиардов? Не собираюсь помогать. Сил нет, самой нужны.

– Линда, прости. Не любил я рассматривать Гордея. Ну ты… ты ведь наверно помнишь его тело? Размеры, пропорции? Опознать невозможно, да. Но опознание по скинутым рядом доспехам, это только для четырнадцатого века основание. Ты слушаешь меня?

– Ищи Северина. По пропорциям это к нему. Осмотрим ещё раз. Чувство у меня было: неправильно что – то.

– Ты готова снова увидеть? Если тебе тяжело, может мы…

– Да. Мне тяжело. Надо быть абсолютно уверенными. Подготовьтесь.  Позовите.

Снова шьём с девчонками. Под тихие, самоутешающие разговоры, о смерти мученической , самоотверженной и прямом пути в Рай. Стежки, швы и узоры ложатся на простое  полотно рогожку как утверждение сказанного. На грубой основе – нежный, как лепестки  роз шёлк, роскошная жёсткая парча, объём из сотен и тысяч узелков узких лент.

Тяжёлый бархат придаёт основательность словам и триптиху. У меня готово правое приподнятое крыло Феникса. С него капают язычки пламени. Сама придумала. С обратной стороны швы на холсте будет закрывать льняная не отбелённая ткань. Такая же прочная и надёжная, как земля, на которой этот лён вырос.

Смотрю время от времени в слюдяное окно. Нечётко, дымчато – туманно  видно: у каретника и казармы – суета. Вышли, перегородили часть двора оцеплением гвардейцы  Хессела. Из тёмного помещения на свет тянут своими силами всё те же сани – девченки катафалк.

– Что там во дворе происходит? – не смогла промолчать Кристи. Я спокойно ответила:

– Видимо готовятся тело уложить в гроб. Плотник вчера  ещё начал делать. Шьём, девочки, шьём. Надо успеть.

Я словно  Морена, обрезая нить, думаю – чью она забрала жизнь? Шаги. Это за мной.

– Сходим вместе на молитву заупокойную, мои милые. После молитвы продолжим. Идите в часовню. Я догоню.

Я и Север входим в круг из парней.  Они выполнили распоряжение Виктора, но недоумевают. Тело можно переложить в гроб в помещении. Зачем вытаскивать на свет Божий и всеобщее обозрение ещё раз бренные останки?  Но приказ есть приказ.

– Где его доспех? Нужен доспех.

Все понимающе переглядываются, кивают. Глушила отсылает своего пацана в казарму. Он прибегает с тяжёлым бряцающим свёртком.

– Вот, товарищ мейстер. Всю бронь вчера почистил, аж сверкает.

– Ну, открывайте. Господин Северин, герцогиня, смотрите.

Смотрим. Смотрим. Не отводить взгляд! Это всего лишь переход материи из одного состояние в другое. Из живой в не живую. Из Яви в Нави. Сознание осознаёт. Подсознание подвывает. Оно не желает смириться с фактом смерти вообще и этого конкретного человека в частности. Оно отупело и заглохло.

Включился мозг и его компаньон, ГР :

– Линда, хозяйка! Я помню, в брошюре : «… наблюдается уменьшение, сжимание мышечных тканей, частично обнажаются кости». Уменьшение! Эти останки даже в таком виде крупнее Гордея. Кажется.  Север чуть отходит назад, смотрит очень цепко, вспоминает, пальцами руки словно прикидывает в воздухе размеры.

– Моё мнение: всё тело пропорционально больше, чем десятник.  С учётом того, что при обгорании тело уменьшается… То этот человек при жизни был намного выше и массивнее.

– Это всё предположения. Кто что помнит и кому чего кажется.  Доспех приложите, по спине и рукавам.

Воислав с Ратибором разворачивают кольчугу. Осторожно, с бережением, прикладывают к лежащему на боку телу. Разница настолько велика, что спорить уже не о чем.

Тёмная злобная муть поднимается со дна моей натерпевшейся души. Она душит горло и застилает чернотой взор. Вместо яростного вопля раздаётся жалкое мычание: м-м-мм! М-м-м!!!

Но сзади меня тёплая, живая стена: моя спина находит опору. Крепкие, надёжные, заботливые руки не дают сползти на землю. Тихий звук «Чшш – чшш…» открывает путь обычным слезам. Пришёл Хес и мы –  вместе.

– Тогда кто это? И где наш десятник? – озвучивает повисший в воздухе вопрос парнишка ординарец.

Глава 57

Вальдемар фон Мюнних.

Кто это сказал, что в старые времена люди по домам сидели , от своих мест обитания далеко не удаляясь? Судя по нашему опыту в Средневековье, только и делали, что шастали туда – сюда.  Нам очень надо. Мы снова скачем  в Хагген. Благо недалеко.

Мы – это я, Виктор, Хессел с сыном, с родственницей – жизнерадостной отравительницей Доротеей, и его гвардейцы. Также позади в санях многострадальный покойник, тело которого всё никак не обретёт последнее пристанище. Гроб у него высоковат и широковат, но в целом вид имеет приличный.

От нашего каравана почти сразу отделились фон Дрезы: Орбант и Кристоф. Им в противоположную сторону. Баронство Берг должно находиться под неусыпным взором опекуна.

Спустя несколько времени пересекли тракт и отправились восвояси Зиверсы: Готфрид с дочерью и матерью, в сопровождении своего маленького войска, нагруженного заслуженными трофеями. Это они удачно в гости зашли. И для себя и для нас.

Пора поставить точку в этом марафоне странных и трагичных событий уже третьи сутки в открытую преследующих нас, попаданцев.

Не прийти на помощь союзникам мы не могли. Но! Почему подорвались все? Гордей ринулся в огонь, оказавшись от всех отдельно, один.  Ладно. Так могли сложиться обстоятельства. Но! Куда пропал? Тело не его, точно. Хотя я видел в памяти слабоумной женщины проблеск: он скидывает бронь перед именно этим домом.

Ускользнувший навсегда Джерт Игнац. Натворивший дел по всему графству. Запрограммированный на самоубийство. Да так, что заложенный механизм сработал через более чем десять лет!

Это высокое искусство уничтожения  базового инстинкта самосохранения, сейчас доступно только одной -двум организациям. Всё, что связано с методиками воздействия на человеческий мозг, в разные исторические периоды, я, как разведчик изучал.

Я не могу озвучить никому, кроме друзей свои предположения. Любой, кто услышит крамолу на Святой папский престол и мать нашу Святую церковь – донесёт. Тут же запекут как утку, на персональном костерке.  Нужно договориться о молчании. Мы не будем ничего и никому озвучивать вслух. Имеющий мозг да догадается сам, и, тоже промолчит.

Мы просто будем находить, корчевать, прижигать эти ядовитые щупальца, что оплетают страны с одной лишь целью: разделяй и властвуй. Им мало власти над душами людей. Мало богатства, мало влияния на политические расклады.

Они хотят всё. Подмять под себя светскую систему управления обществом , затем её уничтожить.  Их конечная цель – теократическая империя. Любой ценой. Даже той самой пресловутой слезой младенца. Завоевать себе мир, который он создал для всех. Их цель оправдывает самые гнусные средства. Неограниченная власть горстки грешных людей от имени Бога. Страшно.

Мы часто и много спорили с братом на тему религии, точно сошлись в одном: она должна помогать вере, а не заменять её. Религия вторична. Вера – изначальна.

За всю зиму наверное не проезжает по этой дороге столько народа, сколько за последние три дня. Путь утоптан и плотно укатан. Скорость у нас высокая.

Показалась деревня. Так же как в Мюнне: чтобы проехать к замку, нужно её миновать. Мрачное, печальное и угрюмое зрелище представляет из себя она: на белом снегу как некротические язвы оплавленные круги пожарищ. Вонь древней как мир, первобытной опасности царит над местностью. Пожар. Огонь. Смерть.

На месте бывших домов копошатся бывшие хозява жилищ в поисках сохранившихся вещей. Железная утварь, посуда из глины, да камни очага. Три материала способные пережить огонь.

Люди сами похожи на головёшки, черны и словно выгорели изнутри. Работают молча. Посмотрели на нас и продолжают свои печальные поиски. Земля на пожарище тёплая, не успела остыть. Смешалась с растаявшим снегом. Грязно.

– Вальдемар, давай мы сразу к месту проедем, – предлагает Виктор.

Я согласен. Организуем людей на повторную переборку завала, осмотрим ещё раз при дневном свете. Позавчера искали под вечер, большая вероятность упустить из виду что  то важное.

Герцог с сыном и родственницей умчались в замок. Доротея прекрасно держится в седле. Пусть скачет мимо. Она не годится мне в спутницы жизни, но общий язык на почве шантажа и мимолётной страсти мы нашли.

Она будет на пару с Леанной Хьюгенн моими глазами и ушами в Леувардене. Первое задание – помочь леди Маргарет самоотравиться собственным ядом, Леа выполнила. Голубка с условной фразой прилетела в голубятню Мюнна.

Дороти должна уничтожить все её архивы. У неё доступ, она не служанка. Чтобы не дай Бог, паче чаяния, никто не узнал истинного лица леди Маргарет. Репутация правящей семьи – превыше всего и во все времена. Если бы они сами побольше думали об этом.

Мы с Виктором медленно подъехали к дому. Грязная, в лохматых обмотках баба копошилась на пепелище. Спешились. Подошли. Она равнодушно продолжала своё дело, словно никого не видела. Откопала в угольях большой закопчёный горшок. Принесла положила в кучу рядом с нами.

– Посмотри на меня, женщина. Посмотри. Как тебя зовут?

– Мыкымы. Удь. Удь!

Да. Диалог не состоялся. Глаза у неё были прозрачные, нежно голубого, незабудочного цвета, в рамке красных опухших от слёз и дыма век. Словно чувствует наш контакт, не отводит взгляда.

В голове каша из сцен пожара, самое яркое и понятное изображение: ребёнка в одной рубашонке вышвыривают через окно в снег. Смутно лицо Гордея. Кто – то огромный, рыча как медведь, выламыват дверь…Она сама, тащит сразу двоих ребятишек. Женщина явно злится на нас. Ушла продолжать свои поиски былого в разорённое гнездо.

Нужно созвать работающих рядом погорельцев. Разобрать тут всё не по брёвнышку – по щепочке.

– Подь! Подь! – кричит, машет рукой безымянная Незабудка. – П-о-о-дь!

Она нашла железный предмет и пытается его поднять. Зовёт на помощь. Мы с Виктором подошли. Это небольшая круглая железяка, но женщина тянет её с усилием. Виктор отстранил хозяйку и рывком дёрнул. Вбитое в пол кольцо от подпола осталось у него в руках.

Ногами били в обгоревшие доски, руками вырывали крупные куски угля.

Пахн`уло теплом и кислой прелью. Гордей, осев всем телом, сидел на большой бочке, скрючившись, поджав под себя ноги. Весь в каких то длинных белых червяках. На чёрном лице заскорузлая тряпка. Жилка на шее слабо пульсировала.

Глава 58

Гордей.

Враз заполыхали три избы в центре. Скорее – туда! Маленькая толика времени и пожарище не укротишь. На соседей перекинется. Из проулка выскочила очумелая баба. Кинулась под копыта, схватила узду. Страшное, безумное лицо, перекошено криком:

– Идя, идя! Еть! Еть!!!

Слова непонятны, видно местечковое наречие, но смысл и вопль: спаси, помоги!

Конь не проедет, проулок узок. Спешиваюсь и бегу, проваливаясь в сугробы, меж двух почти смыкающихся изгородей за крестьянкой. Что там у неё? Неужто люди гибнут? Господи спаси и помилуй рабов своих грешных!

Изба полыхает, дверь открыта, тяга страшная, крыша высоким факелом устремилась в синеющее предзакатное небо. Один угол уже упал вовнутрь. Кучка хныкающих деток в углу двора. Так жарит, не замёрзнут небось.

Баба рыдает почти у порога. Тянет туда руки. Значит не все птенчики из горящего гнезда спасены. Эх! Была не была!

Скидываю бармицу с кольчугой. Не то раскалятся, припечёт. Подшеломник и поддоспешник от жара  защитят. Нырк в рыхлый сугроб, повалялся. И в дом. Авось пронесёт!

Светло. Дым тянет наверх, через дыру в крыше. Адское пекло. Лицо сразу обдало, стянуло жаром. На полу лежит огромадный, ровно медведь, мужик. Матицей по затылку получил. Мертвяк. Не вытащу быстро. Больно здоров. Сам сгорю.

Руки он в последнем усилии протянул к красному углу. Там под лавкой, задвинутой за большим столом, в самом углу белеется рубашонка. Нырнул вниз, тут воздух не столь горяч.

Вот оно. Дитё малое, живое. Сиди покуда. Рядом маленькое оконце, вышибаю ставни. Ну, идём, идём, не боись, ишь сердечко заполошное, не боись, дядька хороший. Ну что ж, что вышвырнул в сугроб, целее будешь. Поживёшь ещё.

А я – нет. Окно мало. У двери полыхает стена огня. Трещит второй угол крыши. Господи! Милостив буди мне грешному. Жжёт, горит, горю! Как жить то хочется!!! Спаси и сохрани!

Под стол, он прочный. От удара спасёт. От огня нет. Это я за что зацепился? Кольцо! У германцев как у нас, расположено одинаково: стол и лавки в красном углу. Только распятие вместо икон. А под столом, чтоб не спотыкаться об кольцо, да не наступать лишний раз – крышка подпола.

Бах! Ба-бах, тресь! Заполыхало рядом. Всё, другого пути нет. Быстро вниз, пока не угорел, не спёкся. Бог милостив. Авось, пересижу. Крышка, лестница, небольшая, узкая, но глубокая яма: репа, капуста, бочка, кринки.

Продух! Есть дыра в земле. У нас тако же делают. Чтобы не упрели припасы от влаги. Ход узкий под землёй на улицу ведёт, недалече от стены избы. Там короб,наподобие трубы да сверху крыша двускатная. Навроде избушечки малой. Сестрёнка моя любила рядом с куклами в домик играть.

Треск, гул даже под полом страшный. Пошло гулять, разгораться пожарище. Но доски толстенные у крышки, даже не доски, а полубрёвнышки. Они дешевле досок.

Жар и свет сквозь щели доходит сюда. Спекусь, либо задохнусь. Что здесь? В бочке? Камень – гнёт, тряпка, крышка. Капуста квашеная. Мало капусты. Рассолу много. Февраль, подъели стало быть.

Тот, что наверху, не влез бы. Я с трудом, но поместился. Подшеломник смочил, надел. Крышку надвинул. Дух ядрёный, но живой. Дышать можно. Напился вкусного рассола от души, сушило в нутрях от жару. В бочке холодно. Пока изба сильно гореть будет, угар с тягой вверх уйдёт. Потом можно задохнуться. Надо выглядывать.

Раз пять выглянул из бочки, всё полыхало. Стало жарко, как в хорошо натопленной бане. Пол наверху обугливаться начал. Дым вниз ко мне пошёл. Продух его тянет. Кашляю, до горлодёра, как вроде кость застряла. Пора.

Еле – еле из бочонка выпростался. Стёганый шерстью поддоспешник и штаны намокли, разбухли. Тулово всё заколдобело. Надышался дыма,  глаза режет от рассола. Плачу.

Глубокая яма, дыра высоко. Тьма. Ничего не видать. На ощупь подкатил бочку спасительницу к нужной стене. Перевернул, прости капуста! Взгромоздился, начал по стене земляной щупать, искать продух. Как назло ни тут ни там, ни ниже ни выше.