Орден Волонтёров

Отто по условиям остановил поединок. Тяжело дыша, пошатываясь и прихрамывая потные кулачные бойцы разошлись в стороны, недалеко друг от друга. Слава Богу у Амелинды хватило ума не кинуться к мужу с причитаниями. Она молча подала ему сюрко. А вот некая девица, в лиловом плаще с белой опушкой глубоко надвинутого шаперона, пожертвовала платочек Гордею, тот ухмыльнулся, но платочек взял и приложил к брови.

Мой выход. Удобно с балкона речь держать. Пафосно.

– Кулачный поединок окончен. Победа не присуждается никому, ввиду явного отсутствия преимущества. Победила дружба, товарищи!

Эта неожиданная развязка, прозвучавшая с высоты, вызвала бурю эмоций. Удивление смешалось с восторгом, и люди с радостью повторяли эту новую для них фразу.

– Победила дружба!

– Дружба победила! Добренько!

– А ставки то как же? Теперь как делить?

– Господа военные! Глубокоуважаемый Вольф, и наш дорогой ветеран Глушила! Я казначей Ордена волонтёров. Предлагаю сделанные ставки передать в фонд помощи вдовам, сиротам и инвалидом прошедшей войны. Благотворительность дело божеское и знаменует собой окончательное примирение бывших врагов.

Зря Эмма с "бывшими врагами" вылезла. Не надо лишний раз напоминать. Вроде не обратили внимание, не до политесов, вон уже бочки с пряной медовухой народу выкатывают. В честь неожиданного замужества старшей дочери. Народ греется и развлекается далее. А далее в программе наши новики показывают чему обучились за три месяца. Затем выступление десятки с приёмами десантуры, под руководством Северина. Потом народные танцы. Мне срочно надо в кабинет, там с Дусиком закроюсь. Надеюсь при ней Линда ломиться не будет. Некогда мне, занят. Могут быть у целого руководителя растущего образцового государства срочные дела?

Глава 40.

Верена.

Самая добрая весть за то время, что меня в семью приняли – сестрица старшая удачно пристроилась замуж! Сама, без сватовства, ну на то она и первая сваха графства. Но ведь даже без приданого взял её не абы кто, целый герцог! Поговаривают слуги Его Светлости – были особые обстоятельства. Знаем мы такие обстоятельства, застукали небось!

Баронесса с ног сбилась, с Августой спешно сундуки упаковывает, я помогаю. Сейчас вот перебираю на ощупь рулоны бельевого льна. Это оброчные ткани, деревенские этим оброк платят барону. Известно , у каждой женщины полотно на особицу выходит. У какой то мастерицы тоньше , плотнее, у другой рыхлое, мягкое, толстое. У неумех да ленивиц грубое, с узлами, непропрядами. Мне нужно выбрать самое тонкое и нежное , на камизы. Хожу по тесному складу тканей, разворачиваю, смотрю на просвет, мну в пальцах, к шее прикладываю и думаю, думаю…

Я рада за старшую сестру. Ещё больше за себя. Путь свободен! Не то, что мне вот прямо сейчас приспичило замуж, не поэтому. Просто все маленькой меня считали, младшенькая, значит дитё. Лет мне пятнадцать, шестнадцатый годок пошёл, ну не будет же госпожа Эмма меня до семнадцати мариновать, я чай не гриб, девица. Да, девица на выданье. Девушки от зависти на уроке кройки и шитья чуть не лопнули, когда мне котарди из малиновой парчи Идалия кроила не как положено, чтобы ткань экономить, а наискосок, чтобы облегание было, и складки по подолу красиво легли. Ну они и легли, прямо так лиф с вытачками ладно сел, всю грудь обтянуло. Да у меня теперь есть сиськи! Ой, благородная леди так не выражается. Частенько оговариваюсь, Эмма морщится, поправляет. Думаю до сих пор как простолюдинка, надо даже в мыслях выражаться правильно. Быстрее привыкну к грамотной речи. Баронессу наоборот: вслух называю правильно – матушкой, а про себя госпожа Эмма, и всё тут.

Хорошая оказалась женщина, не злопамятная, дай Бог ей здоровья. Ну не мать она мне. И хотя лицо моей родной мамы в памяти поблёкло, ведь три года как Господь прибрал, но чувствую что она всегда со мной. Сны мои полны тоски по ней и радостно после пробуждения, что вижу её хотя бы так. «Цветочек мой – говорила любезная матушка, причёсывая меня на ночь, – жемчужинка моей души, моя ненаглядная красота, моя единственная радость. Даст Бог, увижу, как ты вырастешь, выйдешь замуж за хорошего человека, родишь мне внуков». Не дал Бог.

Братика, тоже прибрал. Ни единого вздоха не сделал на этой грешной земле мой родной братишка. Сразу к ангелам поднялась его невинная душа. Красивый был бы малыш, приоткрытые голубые глазки, золотистые пуховые волосики, весь светленький такой, чистый. Бабуля мыла его и плакала, слезами обмывала. В один день дочь и внука потеряла. Надорвалось тогда её добрейшее сердце.

И отец долго не прожил после смерти возлюбленной, он так и называл маму – возлюбленная моя. Никому в обиду не давал, даже жене своей баронессе запретил её обижать и вредить. После смерти отца брат мой единокровный с семьёй очень далеко, в Геную уехал. Андрис любил меня, свою незаконнорождённую сестрёнку бастардку. Часто навещал, несмотря на недовольство баронессы. Где монетку даст, сладости привозил, подарками баловал, баллады рыцарские пел, сказки страшные сказывал. Даже играли вместе, когда маленькая была, а он уже взрослый. Я всё помню. Словно крепостная стена рухнула, когда наши защитники покинули нас. Навалились жизненные беды и невзгоды. Пригодились тогда подарки от отца и брата. Многое продали, на то и жили.

Хозяйствовали мы с бабушкой вдвоём, полтора года только она пожила, торопилась передать мне своё ремесло. Главным образом – как правильно извлечь силу лекарственную из растений. Так – то давно учила я травы, растения, вместе с ней ходили в наш реденький лес, в луга и пойму. Повторяла названия вслед за бабулей, вслух тут же ей пересказывала, от чего это травка, когда и какую часть её собирать. Некоторые травы нужно брать только по первой росе.

Тяжело было вставать до рассвета, глаза не открывались. «Потягушечки, порастушечки, по плечикам, по рученькам, по животику, по гузочке, по ножкам моей внучечке!» Шершавые тёплые сухие ладони бабушки будили меня ласково, нежно. Я тянулась вслед за ними и просыпалась, от радости, что есть мама моей мамы рядышком. «Ну, что ты, ба! Я уже большая выросла, ты как с маленькой!» – счастливо тянула я разговорами эти сладкие минуты. Словно чувствовала – мало мне осталось быть под её крылом.

В лютый месяц январь голодного года покинула меня последняя родная душа. Не болела бабушка, просто легла спать навечно. Староста Август помог с похоронами, но много монеток ушли мужикам, что всю ночь костры жгли, землю верхний слой размораживали. Жена его Дора поминки помогла устроить, тоже деньги. Осталась я после похорон с запасом трав, настоек и мазей. Продуктов было совсем немного. Так небольшой запас овощей с огорода, да крупы разной. Мы ведь кроме курочек никого не держали, люди всегда несли еду в уплату за лечение, родовспоможение, лекарства.

Если долгое лечение или случай тяжёлый, то полотно, либо посуду давали, бывало и мясо перепадало. Помню, когда бабушка вылечила от коросты наёмника из Берга, то он с охоты подсвинка кабанчика принёс. Мы аж на полгода его растянули. Нужды, холода, голода в детстве я не знала никогда. В ласке, любви и заботе росла. Сравнить свою жизнь с крестьянскими детьми, понимаю – разница большая. Дом у нас добротный, сосновый, просторный и тёплый, между деревней и лесом. Два этажа, на втором ночевал иногда старый барон во время редких охот.

Мой дед лесничим у деда Андриса служил. В уплату за службу он дал лес на дом, право охоты на мелкого зверя и дичь пернатую, рыбную ловлю. Участок дал для огорода. Жене и дочери сбор трав, грибов , ягод, кореньев, коры неограниченно разрешил. Дед за то лес от браконьеров строго хранил. Закон запрещает крестьянам охоту в лесу. Смотрел, чтобы только хворост и валежник брали крестьяне, а рубить деревья не смели. Если надо было барону, то годную древесину помечал, для рубки. Сено для оленей заготавливал. Лизунцы делал. Охоту организовывал. Кормил лес мою семью не всегда щедро, но постоянно. В неурожайный год погиб дедушка от рук браконьеров, застигнутых им врасплох с крупной добычей. Свои же , деревенские убили. Иначе их бы казнили. Так до сей поры неизвестно, кто это был.

Послал старый барон сына своего Харальда с мешочком медных монет для вдовы, в помощь и награду за верную службу мужа. С той поры пристрастился молодой баронет к охоте. С отцом приезжал, иногда один, бывало с двумя тремя друзьями. Щедро платили вдове за постой и приготовление дичи. Мама моя, тогда ещё девочка была, стол накрывала, подавала господам, платье грязное чистила, умыться воды сливала. Никто не смел обидеть вдову с дочкой, Харальд не позволял.

Была тогда мама много моложе баронета , лет тринадцати, может чуть старше. И полюбила его до того, как он женился на знатной девушке по приказу отца. Долго таила от всех своё чувство, но было оно сильнее неё. Поэтому когда в замок понадобилась горничная, нанялась в услужение, чтобы чаще видеть любимого. Молодой баронессе скоро понадобилась личная горничная, выбрала она расторопную девушку. Постоянно попадалась на глаза её мужу барону расцветающая лесная красавица, знакомая с юности. Шажок за шажком отвоёвывала мама право на свою святую и грешную любовь. Ей не подарки были нужны за краткое увлечение господина. Он сам нужен, на всю жизнь, сколько Бог даст. Бог дал им тринадцать лет.

В последнюю зиму я познала сполна голод, холод, одиночество и отчаяние. Никто не приходил из деревенских за помощью в болезни – мала, что она умеет? За январь и февраль подъела все припасы. Кушала экономно, больше отвары травяные и ягодные пила. Думаю они меня тогда спасли. Не заболела я, хотя долго каждый день по зимнему лесу ходила. С топливом не было нужды: лес рядом. Собирать хворост и валежник тяжело, очень уж воздух был промёрзший, прямо звенел от мороза. Птичек много помёрзло. Но я не трогала запас дров. Пока могла – собирала.

Тёплая одёжка своя стала мала совсем , так я бабушкину одевала, она к старости ниже росточком стала. Леса я не боялась, ходила на дедовых лыжах – снегоступах, вместе с Булкой, собачкой моей, она по моему следу шла, мышковала. Исхудала собака, охотой только себя и меня кормила. Я так рассудила, если у деда были привилегии на охоту, а потом никто не запрещал, то и я могу силки на зайцев ставить, три беляка попалось. А потом как отрезало. Стая волчья пришла в наш лесок. Ушла охотиться и пропала бесследно Булка. Я не выходила дальше двора, благо ограда была высокая, калитка с засовом. Дрова то сэкономленные пригодились. Трёх кур съесть пришлось, кормить нечем. Их зерно толкла для похлёбки. Не неслись уже, зато помогли продержаться.

Немного спал мороз, небо стало чуть синее, день чуть длиннее. Силы убывали, за водой уже не выходила к колодцу. Недалеко от входа снег брала и топила. Уже последние крошки выгребла, с мешочков то. Жир гусиный был припасён в достатке для мазей, вот его чуточку кипятила с водой, ложку крошек, сечки для кур, травки какой, тем жидким супом питалась.

Староста однажды днём пришёл, овса лошадиного хозяйского принёс. Брат Андрис перед отъездом на постой животных в деревню раздал. Корм тоже, овёс и сено, баронских коней, коров, овец кормить. Только так голодно стало, что украсть пришлось от них еду. Всем раздавал, про меня не забыл. Говорит, что каждый день смотрели – есть ли дым у меня над трубой. Хороший у нас староста, добросовестно свой долг исполняет.

Только новости принёс плохие. В деревне много народу болеет. Болезнь только и ждёт пока человек ослабнет, сразу накидывается. Зимой обычно много детей и стариков умирает. Особенно в неурожайный год. Не утерпела я. Раз не идут ко мне больные, не верят, то сама приду. Собрала свои мешочки с травами – корешками, туески с ягодами морожеными, горшочки с мазями, порошки целебные, кровь кабанчика с мёдом смешанную в колбасках, не всё успела подъесть . Почти всё забрала, что в доме из лечебных припасов было.

Похлёбку из овса с жиром сварила, поели вдвоём. Силы нужны идти. Август терпеливо ждал, взвалил два мешка через плечо, я торбу большую взяла, всё тёплое на себя навздела, на лыжи стали и пошли. По его же следам. Деревня от нас близёхонько совсем, да только возилась, собиралась долго, сумерки наступили. Вой волчий из леса послышался. Быстро дошли.

У Доры с Августом детей нет, из стариков только мамка его. Просторно в доме, меня к себе поселили, спала с бабой Августой, больно я ей полюбилась, да и теплее вдвоём.

Ох и насмотрелась я в ту весну настоящей беды и горя людского, болезней всяких, гнойных травм, тел грязных, в струпьях и чирьях, истощённых голодом… Мрут люди обычно в конце зимы. Скоро мор начнётся. По счастью козы деревенские и коровки хозяйские были ещё целы. Сено не кончилось, люди его не едят. Но молока было мало, в семьях куда коров отдали на постой говорили – уже не доят, скоро отёл. Тогда я предложила проверить, всё равно по дворам пойду, больным помогать. Мы вчетвером приходили. Кто бы меня одну то слушал.

Осматривала людей. Кашель у всех, разный. Я в двух больших горшках отвары делала, от сухого кашля, от влажного отдельно, Всё строго по памяти, как бабуля учила. Потом в тряпки завернув по домам носила, разливала, при мне заставляла пить. Запас у очага оставляла. Так каждый день. Один старик сипел, булькало в груди – не жилец. Прости Господи, пожалела, но не стала ему помогать, не было смысла. И коросты расчёсанные, опасные были. Вши в одежде, на теле шевелились, блохи из грязных шкур выпрыгивали, прямо на меня. Мазь пригодилась, дегтярная, вонючая, да крестьяне и так всё равно воняли. То общие болячки. Были болезни наособицу, у каждого своё.

Сопливые дети – это хорошо, бабушка говорила, такие быстро выздоравливают. Детям по кусочку сладкой колбаски. Каждый день. Только им же ягодные взвары. Дора мне помогала, покрикивая на тех, кто слушаться не хотел и пить от глистов горечь горькую – пижму. В такой голод не хватало ещё паразитов кормить. Отвар хвойный всем взрослым велела пить, для укрепления сил, его всегда бабушка делала , если ягоды кончались.

Я со старшей женщиной семьи больным помогала и назначала лечение, Август в это время с матерью шли в сарайки, посмотреть как хозяева баронскую скотину содержат. Пока староста мужику зубы заговаривал, Августа осматривала корову, щупала вымя, струйку пускала. Четырёх из шести ещё можно было с месяц доить. Их увели, забрав сено, к нам во двор, под вопли хозяек. Женщин староста назначил доить по очереди, мужиков – кормить, убирать.

Два ведра молока в день делили на всех детей деревни и кормящих баб. По самому малому горшочку в дом, где нет ни коз ни коров. Вечером посовещавшись с матерью, Август решил резать оставленных хозяйских свиней, свинья не лошадь, сеном не покормишь. Отощали. Сдохнут с голоду, кому будет толк? Оставили только свиноматку с поросятами. Люди его приказы радостно выполняли. Отвечать то старосте, не им.

До тех пор пока Август не объяснил, что мясо перерабатывать, солить и хранить будут также в его дворе, выдавать по количеству ртов, начиная с семи лет, раз в неделю. Ох, какой ор на совете общины поднялся! Громче всех возмущались мельник с мельничихой, принято было решение им выдавать солонину только в обмен на отруби и муку для общего котла. Знали все, есть у них всегда большой запас. Моему другу Руди было стыдно за родителей и голос он подал против них. Эх, отлупцевал его отец тогда! Мать рубцы лечить отказалась! Ева, подружка Руди, прибегала ко мне за мазью. Мазать Гансик ходил, тоже из нашей компании парнишка. Отличные у меня друзья, мы друг за дружку – горой!

Печь лепёшки и делить будут в доме старосты, раздавать раз в три дня. А дабы лишних разговоров не было, принимать продукты и раздавать их будет сама Августа, вместе с дедушкой Волдо, давно признанные всеми как самые честные и справедливые люди деревни. Да, еды будет немного, но всем. Дотянуть до осени надо. Главное – сберечь семена, чтобы было чем весной отсеяться, иначе конец придёт всем в будущем году.

Если бы не староста, самые бедные семьи, где вдовы с детьми малыми, начали вымирать уже в марте. Вот что значит сила общины и авторитет выборного благоразумного старосты. Он из парней и подростков сбил ватагу,человек в десять. Им всем селом собрали самые тёплые шкуры, обувку. Они с рогатинами и вилами от волков, с верёвками, каждый день ходили в лес за топливом. Коня крупного баронского запрягали в телегу, ставили на опушке и таскали туда валежник и хворост. При бароне помеченные засечками деревья переспелые, старые очень, тоже срубили. Семь бед – один ответ. В тепле голод не так страшен.

Глава 41

Верена. Продолжение.

Вот после того, как стало в домах теплее, сытнее, люд деревенский на поправку пошёл, ведь хоть как лечи голодного человека в холоде, толку не будет. Даже двух малышей мне принимать пришлось, одного телёнка, второго – ребёнка. Вместе с Августой ходила, она сказала – учись! Бабушка меня на роды не брала, считала мала я ещё. Роженица была шестнадцати лет, вроде взрослая, но бедра узковаты, не успела вширь раздаться. Ну, слава Богу, обошлось. За науку бабушке Августе очень благодарна. Сто раз теперь подумаю, прежде чем рано замуж идти и рожать.

Жила я в семье старосты до апреля, до первых тёплых дней.

– Девица ты уже взрослая. Всё понимаешь, много знаешь. Люди многим тебе обязаны. Если хочешь – оставайся с нами. Мы бездетные, ты сирота. Мать и жена тебя полюбили.

– Благодарствую на добром слове, дядюшка Август. Дом у меня без присмотра, ремесло травницы жить ближе к лесу требует. Лес я люблю, хорошо мне там, не одиноко. Возвернусь в дом до зимы. Работы много, пора коренья копать, да сок самый по коре пошёл, пора мне. Спасибо за всё. Пойду я.

– Сынок, ты чёй – то ей не скажешь? Ну тко, садися. Веренка, мельник приходил с разговором. Ты тогда у больных была. За Руди своего тебя просит. Что скажешь, милая?

– У них с Евой симпатия, пусть бы Еву сватал. Мне Руди словно брат, как жених – не мил. Зачем я им? Сирота, бесприданница. Попрекать потом будут. Простите, дядюшка Август, не хочу.

– Я тож считаю, рано девочке замуж. Всяка ягодка в свой срок зреет. Худенькая она, ровно тростинка, не округлилась. Не готова к замужней жизни. Ты, сын так ему и скажи, чтоб обиду не затаил ещё и за это. За сирот мол деревенских, я как староста в ответе. Придёт её время, поговорим.

– Так то так, матушка. Но Верена, подумай: тебе защита, опора нужна, семья. Они люди зажиточные, нужды знать не будешь. Всегда сыта, одета. Чего ещё? Какие такие симпатии? У Евы свои отец с матерью есть, пусть они о ней думают. Повременить конечно можно, раз по женски не готова. Я так и скажу: не отказала, просила обождать.

– А я тебе, милая, объясню, зачем ты им нужна – вступила в разговор Дора.

– Дом крепкий, просторный, вот твоё приданое. Это не какие то там тряпки. Никого уж в живых не осталось, кроме тебя, твой дом, если барон не забрал. Руди к тебе жить придёт, на готовое, мельнику выгода – сына отделять не надо. Барон вернётся, лесником его назначит, раз он там живёт, хорошая должность. Ты лес знаешь, подскажешь. Вот на что расчёт у мельника: заботится, чтоб чужое мимо него не уплыло. Рудольф парень хороший, душевный, правильный и работящий. Иди за него, через год – два. Не пожалеешь. А чувства всякие, это в балладах …Главное уважение, как у нас с Августом.

Чтобы отстали, сказала, что подумаю, время есть. Провожал меня староста, припасов дал: немного солонины, черствых лепёшек, корней рогоза, творога сушёного. Мимо мельницы шли, выскочила мельничиха, тащит за руку сына, у него котомка большая за плечами. Сговорились значит.

– Здоров будь староста! Цветёшь, Веренушка, доченька! Пусть Руди с тобой девку тоже проводит, мало ли что. Я вот собрала гостинцев, муки, сухариков мешочек, да крупы немного. На первое время хватит.

– В долгу не останусь тётя Селма, к зиме рассчитаюсь сборами и мазями.

– Да милая, какие счёты между своими! Не надобно.

– Лекарства всегда надобны, тогда не расчёт, а гостинец назову, как ваш. До свидания, уважаемая.

– Ишь ты. Непроста.

Пока неспешно шли втроём, обходя яркие весенние лужи, прыгая через неширокие однодневные ручейки, староста нарочно отстал. Руди всю дорогу ныл, что ему некуда деваться, отец с матерью заели, я доска плоская, неинтересная. Евка плачет, гонит, щупать не даёт. Родители её приданого больше предложить не могут, чтобы мельника заинтересовать, у них следом две девки. Что делать, что делать?

– Ребёнка сделайте. Сразу оженят. Ева твоя шириной с печку, родит.

Руди заткнулся, обдумывая перспективы. Такой весь задумчивый обратно ушёл.

Домик мой соскучился. Жалобно скрипел половицами, несмазанными петлями. Дышал сыростью, затхлостью и мышиной вонью. Гладил по лицу паутинками, искрил в луче света пылинками. Проветрила, протопила как следует, горячей водой сама наконец помылась, в ней же с себя постирала. Неудобно было у чужих , да и не до того было. Потом чуть тёплой водой дом намыла.

Силёнок совсем не осталось. На тюфяк как мёртвая упала, в неудобной позе и даже не сменила, долго лежала, пошевелиться не могла, трясло мелкой дрожью всю. Отощала в край, даже чуточку набухшие грудки обратно втянулись, заместо них рёбра торчат. Норму еды в деревне делили на много человек и была она мала. А я то ведь расту! Спасибо всё же Селме, здорово выручила, хоть и с корыстью.

Сготовилась в печурке похлёбка с мелко крошеной солониной и бобами, весь котелок съела, с целой лепёшкой, одна да зараз! Желудок болел немного, кишки крутило, однако справился организм, тело оголодавшее ничему пропасть не дало, ни с чем задаром не рассталось.

Так и пошло потихоньку: похлёбка, либо каша на весь день с вечера наварена. Утром сытно половину съем. Потом в лес на целый день. Силки на птицу проверить, капканы, петли – первым делом. Разделать добычу, если попалась, только дома могу, поэтому возвращаюсь. Сразу варю мясо в похлёбке на еду. Если излишек есть, тонко режу отварное мясо и на печи пока горячая, сушу. Кишки за забор бросала, приметила – быстро пропадают потороха. Живность лесная столуется.

Если нет дичи, то иду по приметным местам, полянам, лужайкам. Везде, где с бабушкой ходили. Мы с бережением собирали дары леса. Чтобы не оскудели лесные кладовые. Белочки тропинку перебегают, сойки да сороки трещат, синички чивикают. Нежные лесные первоцветы дают еду пока редким пчёлам и бабочкам. Мурашики, проснувшись от зимней спячки, копошатся. Я налюбоваться не могу. Хорошо! Лес редкий, мошки мало, идти легко, но иду с оглядкой. Шумлю, пою. Пусть рыси, коты лесные, кабанчики, змеи успеют уйти. Медведей нет у нас. Это отец говорил. Про волков помню, правда воя давно не слыхать, ушли наверно в большие богатые дичью леса. К соседям.

Два мешка трав через плечо, корзина полная в руке, возвращаюсь. Снова ем вторую половину из горшочка, кушаю досыта, радость и силы наполняют тело. Только хожу пеши много, работа по дому, дрова колоть, хворост и воды с колодца натаскать. Ни жиринки не завязывается, зато ввысь тянусь, по одежде маминой видно. Ставлю опять котелок, варю на завтра. До темноты перебираю, сортирую, связываю в пучки растения, мою и режу корни, нарезаю кусочками свежую кору. Почки хвойные на листы выкладываю.

Несколько раз женщины прибегали за сборами целебными. После моего лечения все живы – здоровы. Начали наконец доверять. Бабы из семейства дедушки Волдо всю чемерицу и пижму разобрали. Обовшивела деревня, не моются зимой и весной простые люди, запросто заболеть в холодной избе можно. Мыла нет, для него сало надобно. Только летом в реке купаются с мелким песочком и тряпочками. Девушки косы настоем золы моют.

Прибыток пошёл. Даром уже не лечу. Яйца есть у меня. Молоко козье, творожок. Куделю Ева принесла льняную за чайный сбор с липовым цветом, мать – и- мачехой и тимьяном. Мать у них простыла в огороде вспотевши. Говорит, сильно наглый стал дружок Руди, много хочет, что до свадьбы нельзя. Ему то что, ну выпорет отец, а ей позор и ублюдок в подоле. Неизвестно, женится потом, аль нет, а мамке с отцом ещё двух выдавать. Нет уж, ты подруга не обижайся, а плохой твой совет про дитё.

Я успокоила Евангелину – достанется тебе твой милый, буду тянуть с ответом пока могу, замуж мне пока рано, сама видишь. Задрала подол и камизу. Подруга сочувственно поцокала, глядя на мои плоские рёбрышки и впалый живот. Живот я втянула. Волосиков нет, пять штучек выщипываю. Пусть сболтнёт где надо – услышат кому надо, ребёнок я ещё. Солгала, что кровей нет. Были, уже два раза. Удивительное чувство – знать что способна дать новую жизнь. Господь сотворил человека по образу и подобию своему и я могу! Свят, свят, прости Господи мысли мои грешные и гордыню непомерную!

– Верена! Да Веренка же! Выходи! Ты где застряла, сундук уже закрывают. Августа ругается, тебя только за смертью посылать! Иди скорее! – голосит запыхавшаяся Сара. Подхватив четыре давно отобранных рулона выкарабкиваюсь боком из душного, узкого как кишка, пропахшего полынью и лавандой помещения.