Иные судьбы

А недавно в обеденный перерыв написал стих девушке — новой сотруднице, за которой наблюдал несколько дней.

Ваш лик скреплён ахматовской печатью: и нос с горбинкой, и овал лица… Смотрю на Вас и вдохновляюсь, — знайте, — и упиваюсь грустью без конца… Уста колышет робкая улыбка, рука проводит утренний обзор. Фальшивит осень на душевной скрипке, мажоры модулирую в минор… Но Вы спокойны к мировым порывам, всё так же пропускают кудри свет — их ветер снова путает игриво и улетает провожать рассвет. А Вы сидите, сохраняя август, сентябрьскую отрицая боль — от Вас исходит подлинная святость, Вы ждёте лето — как ждала Ассоль.

Писал на клочке бумаги — черновик. Перенёс на красивую бумагу. Выписывал каждую буковку и вымерял одинаковое расстояние между строфами — потрачено два часа! Вдохнул уверенности, стал подходить к ней и… разочаровался!

От Ахматовой у неё — нос с горбинкой. А так — квёлая, дебелая и косолапая!

Каллиграфически исписанный лист застыл у меня в руках. Бумага размякла от пота, чернила размазались… Пульс — метроном! Побежал неведомо куда, ступая наугад, надеясь дойти. Чувствовал, как спину прожигает презрительный взгляд коллег, — оттого она невыносимо чесалась.

Правы ли мы с ней? Нет. Оба невиноваты! Она живёт в неведении, я вижу её неведение и пытаюсь как-то жить с этим! Не могут два противоположных мира на одной планете мирно сосуществовать!

Боль — внутри меня. Страдания — внутри меня. Слёзы на лице, кажется, застыли каплями ледяного отчаяния. Потому что: мои слёзы, моя боль, мои страдания. Моё — не отдам! Не дождутся — не увидят! Расстроился не понаслышке!..

Люблю человечество в совокупности, но каждый отдельно взятый чаще всего — мерзок. Ты его рихтуешь, выкристаллизовываешь — от любви к нему, дураку, не ценящему твоих страданий и душевных терзаний. Не способному оценить! Примитивизм и ограниченность пищат да лезут в нём! Всё безуспешно — всё в пустоту! Мой крест тяжёл.

На такой ноте заканчиваю.

С уважением, С.Е. 17 октября.

Ехал в библиотеку на трамвае. Рядом сидела семья: мама и две дочки — пяти и двух лет. Расположил в порядке убывания — заметь! Старшая смотрела в окно. Младшая юлила, привлекала взоры пассажиров, капризничала. Мать всячески ублажала младшую, не обращая внимания на старшую. Было очевидно, что для этой семьи такая ситуация статичная и привычная. От мамы исходила глубокая жизненная усталость, которая, видимо, и была причиной обделённости старшей дочери. В трамвае жарко дышал обогреватель, укутывая сидящих в потоки тёплого воздуха. Мать сняла с сестёр шапки.

Старшая, с неподдельной улыбкой: — Спасибо, мамочка, ты такая хорошая!

Младшая восприняла всё с королевским достоинством, обнаружив новый интересный для себя объект, начала задирать старшую.

Рядом сидящая старуха, подняв указательный палец, отреагировала на очередную шалость тоном воспитателя: — Деточка, слушайся маму! Нельзя так!

Младшая затихла, явно не ожидая такого поворота событий, выпучила глаза. Испугалась — то ли грозящего пальца старухи, то ли раздувающихся при улыбке впалых старухиных щёк.

На остановке к этой случайно сложившейся компании присоединилась ещё одна старуха. Вторая мало отличалась от прежней, разве что кожа у неё была более жёлтая и смуглая.

— Ой, какая девочка красивая! — обратилась присоединившаяся к младшенькой, и все рядом сидящие пассажиры согласились с её словами.

Старшая девочка ревностно отнеслась к похвале в адрес сестры. Решив, что тоже может рассчитывать на признание, тихонько запела: — Ля-ля-ля, — видя, что не достигла желаемого эффекта, затянула громче: — Ля-ля-ля, ля-я!

Но окружающие были равнодушны к её душевным порывам.

Присущая возрасту непосредственность младшей сестры брала верх, оставляя глубокие раны в душе ребёнка старшего — непонятого, недолюбленного, недоласканного…

Тянет дочь за куртку мамы, хочет быть гвоздём программы, но несметливая мать не желает замечать! А девчонка так и лезет, напридумывала песен, — тянет звонко нотку «ля», только нет внимания! Как же можно не заметить? Нас в вагоне мало едет: даже птицы за окном подхватили в унисон, даже бабушка напротив подпевает этой ноте, — скоро запоёт трамвай — так что, мама, замечай!

Трамвай подъехал к нужной остановке. Мать застегнула дочерям куртки.

Старшая, не теряя надежды, стараясь быть образцовым ребёнком: — Мамочка, а ты шапочки нам наденешь?

Но житейская усталость снова взяла верх над материнским пониманием. Женщина пробурчала что-то невнятное. Вытолкала дочерей на улицу — всё!

Мне было жалко старшую. До боли знакомо её одиночество. Её душа — в оковах непонимания. Сердце — в ранах безразличия. Близкие люди, словно чужие, не вникают. Жаль, что не имею возможности забрать ребёнка к себе и окружить всей нерастраченной нежностью и заботой… А может, мне всё это показалось? Может, и нет его, этого детского одиночества? Может, это моё одиночество искажает представление об окружающем мире, ища схожести, проводя параллели, рисуя жизненные драмы?..

—

В библиотеке. Победил сотню ступенек в поисках нужного этажа. Подошёл к столу. Библиотекарь: на вид — пятьдесят, по паспорту, наверно, где-то тридцать. Общество книг явно прибавило ей лет двадцать. Вот она — сила книги! Женщина стояла и любовалась полками с многочисленными собраниями сочинений. Наверное, это её единственная любовь. Безымянный палец правой руки отчаялся быть окольцованным! Я попросил у неё выдать мне книгу Хайдеггера.

Она, растерянно: — К сожалению, у нас такой книги нет.

Я, отступив: — Жаль, очень хотелось прочитать… Ладно — буду искать!

Она, воодушевлённо: — Ой, что вы! А вы поезжайте в Санкт-Петербург. Там наверняка… наверняка есть!

Я, шутливо: — Спасибо за совет! Обязательно поеду!

Она, более воодушевлённо: — Съездите, возьмёте! А когда её прочитаете, можете оставить книгу у нас в библиотеке, чтобы два раза не ездить. У нас единая библиотечная сеть — мы сами обратно передадим!

Я, еле сдерживая приступ смеха: — Да что вы! Мне в Санкт-Петербург за радость два раза съездить!

Позже, идя по улице, я вспомнил растерянного библиотекаря. Мне стало её жалко. Наверняка не от хорошей жизни… Бедная… И я ничем не могу помочь ей…

Ладно. Пойду спать.

С уважением, С.Е. 24 октября.

Совещание. Сижу рядом с коллегой. Та положила голову на стол и стала томно дышать в мою сторону. «Влюбилась!» — первая мысль! Думаю — заговорю. Спрашиваю — мнётся, отвечая… Стесняется, значит! А потом начала бойко рассказывать про своего молодого человека… Я поддержал разговор. С бухты-барахты нельзя обрывать! Глаза отвожу в сторону. Замолчала — выдохнул. Остался с болью наедине. Зачем она так сделала? Она явно вдыхала для себя, а выдыхала для меня — на меня! Я вдыхаю и выдыхаю в пустоту — не придерёшься! А она — на меня! Уверен — умышленно! Профиль говорит больше, чем анфас. А профиль у неё — ординарный. Не знала, что я поэт? Не знала, что я ранимый? Не знала, что влюбляюсь мгновенно и до гроба? Ложь! Решила потешить самолюбие! Ещё недопонимание: зачем он ей? Он — обычный. Я — поэт. Скажешь: «Никто насильно не заставлял влюбляться!» Правильно — обязывал! Я без любви не могу жить. Мне жизненно необходима забота. Я посвящаю стихи человечеству, а кто-то должен посвятить жизнь мне. Жертва своими интересами с её стороны — оправдана. С моей — непростительна! У меня иное предназначение!

—

Сегодня целый день кряхчу с недовольством. Невидимая паутина опутала меня. Горло обросло бугорками, через которые проходит кашель. Состояние — вязкое и вялое. Нос не дышит — пыжится. Сердце устало ишачить, поэтому по старой памяти норовит задеть лёгкие редкими ударами. Я не болею — изнемогаю. Когда болеют — лежат в постели, ноют, капризничают. А я — на работе — вникаю, пишу, отвечаю. Думаю, это аллергия на образование! Пишу эпиграммы:

Без платочка плохо очень, насморком я озабочен. *** Рядом кашляют на славу, накрывает словно лава… *** Начал я давать ответ: насморк есть, а звука нет!

—

Ещё новость — пропал голос. Он даже не стремился это сделать — я всё сделал за него! Связки сковал коварный ветер, — теперь они ощущаются как бамбуковые стволы…

Болеют ветки за окном, трясясь от сдавленного кашля. Лекарства — снова да ладом — бесславят стол. А я — неряшлив: летит с таблетками флакон, с собою взявши спрей для горла — всё бьётся вдребезги об пол, и ждёт, чтоб тряпку взял, подтёр. Воробушек на проводах кричит о новой пандемии. Ворчат старушки: «Ох, да ах, где мы простуду подцепили?!» А я — лечусь, а я — творю, пишу про зиму и про сосны, кричу: «Я выздоровею и встречу будущие вёсны!»

Писать в таком состоянии — тяжело. Но никаких отсрочек быть не может — долг перед потомками! В обычное время — мысль зарождается и распускается. А сейчас — зарождается — надувается — взрывается — разлетается, — и пытаешься собрать осколки в пазл. На совещании сижу с тетрадкой и записываю. Конспект? Стихи! Свой конспект! Главное — иметь постоянную возможность записать!

Пришёл домой. Пойду лечиться. Как соберусь с мыслями — напишу.

С уважением, С.Е. 31 октября

Здравствуй, Елена! Всё плохо. Ты даже не можешь представить — насколько. Поэзия заболела. У меня тоже тридцать восемь. Из дома не выхожу, и стихи на бумагу не ложатся… Они… умерли? Не знаю. Порою мне кажется, что с неба сыплет их прахом… Изнуряю себя, как могу. Всё угнетает. Ум напирает, разум отступает — уникальных мыслей нет. Ничего не радует — сжимаю, сжигаю, выжидаю (разрешения?)…

А с нынешним насморком ни на что уповать не приходится — третий день бездельничаю! Ты не представляешь, как сурово я себя корю за лень! Истязаю мучительно и нещадно — смотрю на часы и жду, когда проснётся совесть…

Холод внутри откликается на стук холода снаружи. Озяб, лежу под одеялом — состояние отрешённое! Смотрю на окружающее грустным взглядом. Радует, что взгляд грустный — значит, мой. Значит, я сохранил себя. Не поддался общему одурманиванию пустым весельем!

Может, я просто разучился писать стихи? Зачем духовная смерть при физической жизни? Мёртвым смерть не страшна! Не должны карать убившего исписавшегося поэта! Он поступил благородно — литературный санитар!

В такие минуты рядом со мной должен быть Человек! Он меня — человеческой любовью, я его — нечеловеческой. Если я когда-нибудь сделаю предложение девушке, то скажу: «Хочешь ли ты со мной страдать: и в горе, и в радости; и вместе, и порознь; и близко, и далеко…» Стра-адать! Искренне, глубоко, от сердца — пока всю душу слезами не омоешь! Я такой, какой я есть, — не навязываюсь и не вверяюсь.

Если не сейчас — умру рано. Кто-то скажет: «Прерванный полёт!» Неправда. Я даже не взлетел! Гению жить долго — маяться. Идей — нет. Желание — есть. В результате — профанация! Нет — не я должен взлететь, а меня должны возвести на поэтический пьедестал. Наивно — жду благодарности от человечества. Сокровенное желание!

—

До конца месяца осталось 7 дней, у меня на всё про всё 150 рублей — тяну, как могу. В начале недели было 2000 в кармане, из них 1850 потратил на скупку полного собрания сочинений Маяковского. Тратить все деньги на себя — слишком эгоистично. В покупке книг — самоотречение (телесное самоочищение). А больше мне тратить не на кого и незачем! И не в плане значения «окупится», а в плане: обернётся (чем?). Ничем хорошим не обернётся — люди предательскими поступками научили! Всё во благо расширения знаний! Страницы перед глазами вижу чаще, чем людей. И люблю — людей — в страницах. Там могу себе нарисовать их безупречными. Только голову поднимешь от книги — чужие, равнодушные. И с ними уже ничего не поделать! Они не умеют полноценно жить — ценить искусство! Без искусства — не жизнь. Никто не просит творить, все требуют понимать. Если не через себя — через чувства других. А если никак — головой кивать, выражая понимание взглядом.

А ещё теперь я буду стройнее некуда! Ем я два раза в сутки: вставая утром, в 4 часа, поглощаю кашу, а потом — вечером, подъедаю картофельные запасы. Мне лучше воспринимать это как добровольный аскетизм, на самом деле — вынужденная необходимость. Голодаю — не жалею.

Прости за одну прозу — красноречие от горя!

Пойду молиться.

С уважением, С.Е. 9 ноября.

Мне было грустно. Не вылечился до конца (поэзия тоже ещё болела!). Решил пригласить погулять девушку. Она — одинока. Внешность — неважная, характер — скверный. Не удалась ни в чём! И ведь зарекался с такими не гулять! Но встретились. Она — от безвыходности, я — от безысходности. Заговорили. Я — не в людях. Я — в поэтах. И ничто поэтическое мне не чуждо. Я — про природу, литературу, поэзию. Она — безынициативное молчание. Потом всё-таки спохватилась: «Странный ты! Неужто тебя, кроме поэзии, ничего не интересует?»

Я: — Нет. Живу в хламе и бумажном храме. Много пишу. А что ещё надо?

Она, высокомерно: — А я — общественный человек. Побудешь в моём окружении — поймёшь меня. Люди должны жить в социуме, а не в своём мире!

Я, не теряя самообладания: — А я никому ничего не должен, кроме Создателя! Я со многими общаюсь. Но многие — не друзья. Свой мир — не бегство от людей. Свой мир — искусство! Я всё вижу по-своему. Поднимаюсь в мыслях и скатываюсь в бытовой просак. Понимаешь?

Она: — Нет!

Я, с нарастающим возмущением: — Например, я недавно опоздал на работу, потому что любовался природой, очарованный листопадом. Но сказал, что проспал. Почему? Не поймут. Впрочем, главное — понимание моего творчества, а не меня. Согласен даже поступиться авторским правом — лишь бы печатали! Стихи — смысл жизни!

Она, недоумённо: — А почему ты — не главное?

Я, поражаясь её обыденности: — Убери стихи — это буду не я. Я соткан из этого! Я больше никуда не гожусь!

Она, не слыша моего раздражённого тона и стараясь как бы поддержать, но ещё больше усугубляя положение: — Ты заблуждаешься. Ты — это не только стихи. Если ты не будешь писать — это не значит, что тебя не будет. Творчество — это лишь одна из твоих сторон, но не ты полностью!

Я, наполняя грудь гневом: — Что для тебя является жизненной ценностью?

Она, затрудняясь: — Сложно… ценности меняются…

Я, изумляясь её страшной логике: — Ты могла бы жить, если бы жизнь потеряла смысл?

Она, наивно улыбаясь: — Конечно, ведь можно создать новый!..

Я, сдерживая негодование: — А я вижу себя в стихах! Мучительно жить без них? Это — мой вечный смысл! Есть вещи принципиальные, составляющие сущность человека! Как можно доверять кому-то, если для него смысл — переходящий? Никак!

Она, думая, что всё ещё можно исправить: — Может, зайдём в кафе?

Я, сорвавшимся воплем: — Не-ет! — вспоминая о своих сбережениях, ещё проникновеннее. — Не-ет! Хватит! Я пожалел тебя. Тебя никто не звал. Я посочувствовал на свою голову. Я добрый и чувственный! Зачем ты сделала мне бо-ольно?

Она, дрожаще: — Я… я не хотела… Ты… ты нравишься мне… Я… я хотела тебя понять… Я думала, что тоже нравлюсь тебе?..

Я, с невинным злорадством: — Понять? Нет — осмеять! Ты унизила меня! Кто ты такая, чтобы нравиться мне? Я испытываю отвращение к людям беспринципным и бессмысленным!

Она осталась стоять на месте. Я удалился. Уходя, заметил, что лицо её залилось слезами. Хотел подойти, обнять… передумал! Вдруг ещё больнее сделает!

Понял — любовь не моё. Я умею, остальные — нет. Не бывает: любви и нелюбви. Бывает: способные любить и неспособные любить. Она — ярчайший пример последнего, я — редчайший пример первого! Как я люблю? Появляется трепетное чувство. Не из сердечной пены — как Афродита из Эгейского моря, а из головы — как Афина из головы Зевса. Рождается не Афродита — любовь, а Афина — война. И все чувства — сражения — мои поражения! Вот трагедия!

—

Зашёл в церковь. Лампады бросают блик на святые образы. Пустота… Я встал посередине под куполом храма и начал просить: «Боженька, верни гений, дай вдохновение! Хочу стихов — идеальных и неповторимых! Дай — или забери меня. Воля твоя! Не хочу быть таким дрянным, как все они. Ты меня создал иным. Не дай сойти к ним — не прощу!» Так — 40 раз.

На колени вставать и в грудь бить? Не дождётесь! Я всё делал, чтобы пришло вдохновение. Я трудился. Я старался. Получается, талант греховен. Ему и быть судимым! Где он заплутал? Мне раскаиваться не за что — я чист перед всеми! Ещё в оконце влетел чёрный голубь. Чиркнул яростно воздух — улетел. Думал — вдохновение принёс. Нет. Верно — душа заблудшая мечется!

Вышел. Увидел идущего человека. И случилось!

Чёрным мелом, обречённый, вышел чёрный человек. Он чеканил шаг, учёно поднимал свой взгляд наверх. У часовни притаился — напугался чародей, вот чуть-чуть — и разозлился, ощетинился злодей. Очертил чертою чёрной, в обруч запер чудака, а черты его точёны, жизни ноша нелегка. В этом чёрном человеке — дух — чистилище чертей, он поднял надменно веки червоточиной своей!

Красота! Мне пора пить лекарство — до следующего письма.

С уважением, С.Е. 15 ноября.

Здравствуй, Елена! Ура-а! — раскатистым воплем. — Выздоровел! Утром открыл глаза и увидел… свет! Свет — недоступный во время болезни! Настроение — рабочее!

—

Вчера был приглашён на поэтический вечер. Собрались люди, считающие себя поэтами. Ровесники. Заправляла этим сборищем дама бальзаковского возраста, восседающая на байроническом кресле. Впечатление — неописуемое! Стали слушать творения друг друга. Нет, так — их попытки, предвещавшие мои творения! Выступила одна — верлибр — решили обсуждать. Каждый старается казаться неповторимым, ломаться — отвратительно. Начали за упокой — закончили за отпевание! Моя очередь оценивать. Я простодушно: «Прекрасная проза!» Все — хохот, шёптание, снисходительные гримасы, удивление. Оказалось, представленный шедевр являлся стихотворением! После такого конфуза решили послушать меня. Всё как я и задумал. Прочитал:

Там лист, как парусник зелёный, несётся к солнечным лучам. Там верноподданный влюблённый взывает к даме по ночам. Там облаками небо рушит вершины побеждённых гор. Там детям надо взрослых слушать и говорить, куда пошёл… Там после длительных попыток заветную достигнешь цель. В стене лежит забытый свиток — его замуровал злодей! Там всё прошло, там всё случилось — осталось только созерцать. А коль желанье появилось, то можно заново начать! Там ничего нельзя исправить, и место это — память!

Вновь — удивление. Первое было от моей наглости, второе — от моей одарённости. По отношению ко мне — только удивление, вне зависимости от побуждений! Тогда я понял: надо требовать не понимания, а внимания! Понять — не способны. Понимает автор и какой-нибудь счастливец (редко, когда их много). Остальные — внимание. Вздохи, ворчание, замешательство — их предел.

Один встал, сказал: «Очень хорошо!» — сел. Полминуты проглатывали зависть, потом дали слово следующему. Какие они примитивные — неприятно. Рядом со мной сидел словоохотливый пижон. Так франтился, что ни одна дама не удостоила его взглядом. Расстроился, повернулся ко мне, заговорил: «Мы — поэты! Мы должны проявлять политическую активность. Надо больше политических стихов. Да не с буквальным посылом, а с заковыркой. Чтение между строк — что может быть лучше? Вот это — высший пилотаж! Вот таких я уважаю! Но мало способных. А вы, думаю, сможете! У вас огромный потенциал! Только всё не о том вы пишете. Кому хорошо от вашей романтики, всяческих сентиментальных оборотов? Это же всё не о том, оно не развивает нашего человека! Наш человек и так лиричен по ментальности, так надо же, в конце концов, пробуждать в нём гражданскую активность, чтобы воспламенился он от словесного накала, готов был к решительным действиям; чтобы ни одна сила не могла сломить его твёрдого настроя бороться за светлое будущее; чтобы…» — далее я уже не выдержал и беззастенчиво отсел.

Что меня радует — он притворялся. Мысли — не его. Даже не вычитанные, а выслушанные. О таком не пишут — слишком поверхностно. В книгу вкладывают глубину, а не то, что и без неё в воздухе поймать можно. Поэт и политика — несовместимы. Это лабиринт с тупиком в конце! Разный резус-фактор! Поэт — непостоянство, недосказанность, хрупкий субстрат. Политика требует убеждений постоянных, конкретных, жёстких. Поэт — противоречивость. Он выхватывает противоречия и страдает — формула создания проникновенного стиха. Поэт не удовлетворён ничем. А что политика? Зацепится за какую-то идею, реализует и… найдёт отрицательные элементы. Положительное — оно и так есть. Его надо сохранять, а не менять. Поэт призван изменять, корректировать, направлять. Если бы было только исключительно положительное, надобность бы в поэтах отпала. Никогда поэт не найдёт в политике правды — сломает стиль, слог, стержень (и свой, и карандаша).

Мои внутренние упражнения в рассуждениях перебила писклявая поэтесса. Опять дали слово мне — бессмертные!

Я, под воздействием предыдущего промаха: — В стихотворении поэтессы…

Она, апоплексически содрогнувшись: — Я поэт, а не поэтесса. Как вы смеете, наглец!

Я, смотря на её трясущиеся неврастенические конечности: — Не извращайте русский язык. Или… корнет, вы женщина? — взрыв смеха по всему залу. Поэтесса — в слёзы!

После этой выходки меня вежливо попросили больше не присутствовать на подобных мероприятиях. Я ответил, что и сам никогда и ни за что не соглашусь сюда прийти. Поразительно! Раньше было: они — мы. А теперь я — отдельно! Даже не так: мы и они — против я! Какой поворот. Почему Сократа убили? Ему не могли возразить! Видимо, это удел подлинного дарования! Не скромно…

—

Мне понравилась одна пожилая женщина, читавшая незамысловатые стихи. Было в ней какое-то сочувствие к моему одиночеству.

Я приветливым тоном: — Можно занять минутку вашего внимания!

Она, от внезапности: — О! Молодой человек. Признаться, не думала поговорить с вами в такой обстановке. Я польщена, право! Знаете, мне очень понравилось, как вы читали стихи. Нет-нет, не смущайтесь, я чистосердечно, — вероятно, она расценила потирание мной носа как показатель смущения. — Единственное… Вам надо полюбить людей!

Я изумлённо: — Я и так их люблю. Знали бы вы, как! Только они меня не любят. Бывает, кажется — все!

Она, с минарета житейского опыта: — Понимаю, понимаю… Непризнанный гений. Не вы первый — не вы последний. Каждый человек, что-то из себя представляющий или считающий, что он что-то из себя представляет, — оговорюсь, второе это не про вас, — так вот, такому человеку хочется считать себя непонятым окружающим миром и его обитателями. Зачастую это желание достигает таких размеров, что и самому себе он кажется непонятым и всецело уповает на собственный талант. Вам надо полюбить… Именно! Посмотреть вокруг не только глазами вершителя человеческой мысли, которому дано вести людей к истине, а глазами обычного человека, мнительного, ошибающегося, обременённого разного рода проблемами, не касающимися творческих интересов. Попробуйте! Вы сразу увидите, что всё обстоит не так плачевно. Вы поймёте, что вы не один. Есть и вас понимающие, и такие, как вы. Может, они пока не пишут таким колоритным слогом, но стремятся, думаю, что за одно это стремление следует их уважать и помогать встать на одну ступень с вами. Даже если ваши произведения не затмят остальные, будут не в полной мере оценены современниками и потомками, но, может быть, вы поможете какому-нибудь человеку, более достойному этой славы, способному её вынести, пускай не обладающему такой лексической живостью, но умеющему совладать и с малой. Я вижу, что вы немножко обиделись — ваша растерянность вас выдаёт.