Иные судьбы

Иные судьбы

Александр Кагор

© Александр Кагор, 2026

ISBN 978-5-0065-3285-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Иные судьбы

Предисловие

В разные периоды развития человечества авторы в своём литературном творчестве пытались разобраться в сущности проблемы одиночества. В широком понимании слова — это социально-психологическое явление, которое, прежде всего, связано с отсутствием близких и тесных контактов с другими людьми. Казалось бы, всё просто и понятно, но какая палитра чувств скрывается в нём: боль, трагичность, пустота, отчуждённость, опустошённость, отрешённость, равнодушие, страдание, а может, следование моде, аристократическое позёрство, уединение, умиротворение, романтичность, служение высокому. Именно в силу этого разнообразия и полярности многие жизненно важные вопросы до сих пор не нашли своего однозначного ответа: можно ли одинокому человеку быть счастливым; можно ли быть одиноким, если рядом много людей; как победить одиночество; как понять одиночество; как принять одиночество? Рассказы, представленные в сборнике, дают возможность читателю поразмышлять о них, задуматься о современной действительности, в которой цифровизация обрекает человечество на утрату потребности в душевном общении, изменить взгляд на тех, кто рядом, научиться ценить и любить жизнь во всём её многообразии. И если прочтение книги позволит впустить в своё сердце немного тепла, добра и искренности, может быть, душевная гармония и всеобъемлющее счастье станут намного ближе.

Одинокость

Глава первая

Анне Кашкиной, выдающемуся поэту…

Отец умер неделю назад… Я никак не мог смириться с этой мыслью. За три дня до этого, навещая его в больнице, я видел перед собой крепкого мужчину, случайно лежащего на койке и говорящего всем своим жизнеутверждающим видом: «Протяну минимум сто лет — на меньшее не согласен!» — но утренний звонок лечащего врача подвёл черту под шестидесятилетней жизнью отца. Он так и не успел подержать на руках внучку…

В связи с этим печальным событием мы были вынуждены приехать из Петербурга в родной Челябинск, и, пока жена с дочерью пытались успокоить мать, я, чтобы излишне не тревожить и так измученное тоской сердце, решил посетить знакомый сквер, завсегдатаем которого был отец.

Шагая, я думал, что он, как в детстве, окликнет меня: «Мишка, холодно уже, надень шапку!» — и я, не без возмущения повиновавшись приказу, пойду на зов бархатного баритона, в котором нежность, победившая строгость, ложилась бальзамом на душу… Но ничего подобного не было: ветер сотрясал воздух, отнимая у деревьев последние пожелтевшие листья; да какой-то мужчина звал непослушного сына, который, как и я тридцать лет назад, искал острые ощущения.

Ещё мне показалось, что оставленные на тротуаре следы отображают протектор отцовской подошвы. Но я не мог удостовериться в этом до конца, потому что откуда ни возьмись пошёл колющий каплями дождь, смывая грязь в одно большое месиво и морозя мои и без того онемевшие пальцы, — я был вынужден направиться в сторону избегаемого мной дома.

Я шёл быстро, глядя под ноги, и опасался зацепить взглядом деревья, напоминавшие мне кладбищенские, с располагавшимися между ними крестами, которые наряду с похоронной процессией наводили ужас даже на самое чёрствое и бессердечное существо… Я до дрожи боялся, что, забывшись, случайно подниму голову и вновь увижу ту самую картину. Но вдали уже виднелся дом. Я стал сильнее размахивать руками, пытаясь как будто бы взлететь, чтобы скорее выйти за границы ранящего меня мира…

Наконец я подошёл к дому. Это был многоквартирный пятиэтажный дом со шлакоблочными стенами, именуемый в народе «матрасиком». Немного постояв около подъезда, я подумал, что в квартире мне станет легче; открыв дверь, я неохотно взобрался по ступенькам, с каждым шагом оттягивая роковую минуту объяснения с матерью, и, заставив себя подняться на лестничную площадку четвёртого этажа, позвонил в звонок.

Дверь открыла жена, две недели не отходившая от моей матери. Я был поражён тем, насколько скорбь исказила её милые черты лица.

— Как мама? — спросил я, прорезая голос сквозь образовавшийся в горле комок.

Но за глупостью вопроса ответа не последовало. И я был безмерно благодарен ей за это! Действительно, как может чувствовать себя человек, привыкший на протяжении сорока лет совместной жизни опираться на плечо близкого, поверяя ему даже такие секреты, о которых можно было бы рассказать только Богу, — а сейчас всё это рухнуло в одночасье.

Я, взяв Наташу легонько за руку, притянул её к себе и поцеловал в лоб, после чего она, постояв немного, ушла к матери. Меня словно током ударило — в памяти всплыл эпизод, как я теми же губами целую отца, лежащего в гробу. Оторопев от внезапного сравнения, я мигом направился в ванную, умылся, стремясь отогнать сильно терзавшие кладбищенские мысли, и вышел оттуда.

Из зала показалось лицо матери, скрывшееся обратно со звуком моих шагов. Мне хотелось верить, что никакого лица не было и всё это — продукт моего расстроенного воображения, или, даже если лицо и было, то спряталось оно совершенно по другой причине, — но я слишком хорошо знал, что и лицо было, и причина его исчезновения — я.

Как мне объяснить матери, почему мы все эти годы обещали приехать к ним, но между ними и отдыхом в Турции выбирали последний? Сказать, что всё это Наташа, а я, мол, ни при чём, заложник ситуации?.. Но разве не я бронировал номера в отеле, а по приезде первым делом не отправлялся на пляж плескаться в солёной воде и дышать одурманивающим морским воздухом?.. Каждый вопрос ложился на совесть непосильным грузом.

Из зала выбежала дочка. Маша была единственной из нас, сохранявшей радостную улыбку в силу четырёхлетнего возраста, оберегавшего её психику от понимания происходящего. Она стояла и немного смущалась белоснежного локона, непокорно выбивавшегося из-за уха и не желавшего подчиняться движениям пухленькой ручки, тщетно пытавшейся завести его обратно. Я взял Машу на руки и поцеловал — она словно и ждала этого. Дочь крепко обхватила мою шею и беспомощно повисла, находясь в таком положении около нескольких минут, — до того момента, пока мой взгляд не остановился на двери отцовского кабинета. Я поставил Машу на пол, а сам подошёл к двери.

Не хотелось заходить в кабинет отца… Изначально я был твёрдо уверен, что отец вылечится и опять сутки напролёт будет сидеть в кабинете, а теперь у меня сжималось сердце, — но я понимал, что рано или поздно это придётся сделать, и, проявив волевое усилие, открыл дверь.

Те же обои, не выдерживающие критики, ещё не осознавшие утраты хозяина, продолжали безмятежно висеть. Зеркала деревянного шкафа отражали солнечные лучи, а на большом массивном столе лежали учебники по физике, вызывавшие интерес у отца до последних дней жизни.

Я сел за стол и вытащил из ящиков папки, среди которых попалась ветхая тетрадь, недовольно прошумевшая шелестом истёртых листов после того, как я случайно уронил её на пол.

Разложив всё бумажное наследие по стопкам и решив про себя, что на сегодня хватит волокиты, я увидел всё ещё смиренно лежавшую на паркете тетрадь, взял её, неторопливо открыл и начал читать… пытаясь понять: откуда взялась здесь эта тетрадь?.. чья она?.. и кто эти люди, о которых в ней повествуется?..

Мартиролог

Посвящается Леночке Воронцовой,

которую, надеюсь (знаю — не переубедите), увижу!

С почтением, уважением и признательностью,

С.Е. 2 сентября.

Здравствуй, Елена! В будущем — дорогая. Нужно, чтобы время прошло (для приличия). Предупреждаю сейчас, а то потом забуду и окажусь в неловком положении! Решил писать эту тетрадь для тебя (точнее — к тебе). Это не дневник и не исповедь. Не дневник — отсутствие перечислений бытовых забот. Не исповедь — недостаток предельно сентиментальных формулировок. Назову это мартирологом (то есть повествованием о пережитых страданиях). Краткость — сестра таланта, а сокращение — брат речевой бедности. Поэтому — то есть, а не т. е.! Я — поэт, страдание — второе имя. Всегда будет, о чём рассказать! Клянусь: использую всю мощь словарного запаса, очищу все резервы и погреба! Без крика поэзии нет. Нет силы, способной вырвать талант наружу. Всё творчество — от боли! Посему считаю, что название удачное. Хочу писать тебе в форме писем, не требующих ответа. Я сам — письмо, потерявшееся…

Жанр — эпистолярный (для истории — как знать…).

Не знаю, был ли это рок судьбы или я выбрал тебя, движимый душевными терзаниями, но очень надеюсь на твоё понимание данного фатального выбора…

Наша первая встреча до сих пор стоит у меня перед глазами…

Я помню Вас, идущей в летнем свете, взирая на могучие холмы, — увидев, не нуждался я в ответе, мне было ясно: стихотворец Вы! Скользил Ваш взгляд по саду и аллее, рисуя светлый образ и любя, одев деревья в тёплые хореи — скамейку, трясогузку и меня… А я смотрел исподтишка, угрюмо и думал: не смогу заговорить, но понимал, что сквозь людского шума мне очень нужно с Вами рядом быть! Я подошёл — Вы не смутились даже, Вы словно ждали этого всю жизнь, и в унисон сердца забились наши, когда сказали робко: «Улыбнись!»

Прости мне «Вы». Стихотворение написано, когда мы ещё были на «Вы». Переделывать не стал — ты поймёшь меня как поэт.

Жалко, что ты не смогла дать мне свой адрес (причина уважительная — не обижаюсь). Зато у тебя от меня — тетрадь, вложенная в сборник Роальда Мандельштама. Это здорово!

Пишу и вижу, как ты уже читаешь следующим летом. Сегодня — вступительная часть. Далее — от возможности до возможности. Надеюсь, мой почерк читабелен. Это не будут отписки — всё развёрнуто, без купюр и обиняков. Надеюсь, тебе понравится, и этот труд станет настольной роскошью!

С уважением, С.Е . 9 сентября.

Здравствуй, Елена! Прогуливался по парку навстречу сентябрьскому ветру. Смутил его любознательностью. Заметил — осень наступает сверху вниз. Взгляни: макушки деревьев уже одеты в жёлтый цвет, а растущая под ними трава ещё пышет зеленью в неведении. Всё это напоминает наступление человеческой старости: седина благородно покрывает голову, а тело ещё не думало дряхлеть и отдаваться минорным мотивам возраста! Знаю, в будущем стану таким же. Единственное — пусть душу никогда не покидает весна, а всё остальное может смело поглощать осень!

Год умирает в ноябре, чтобы воскреснуть первым декабрьским снегом! Прошу, сидя за очередным новогодним столом, слыша, как кто-то прощается со старым годом, — если не поправь его, то сама не поддайся нелепости. Ещё лучше — предварительно, 30 ноября, пройдись по улице, поскорби у каждого дерева, кустика. Раздели их жалкую участь!.. Это верный способ провода старого года!

—

Впрочем, осень только наступила — давай же думать о ней! Это время года, когда выживает исключительно верующий в Бога. В такие минуты остро понимаешь собственную уязвимость перед природной силой. Большинство отпустили восвояси улыбки, сделали «кислые лица» и, кажется, слезами помогают дождю размывать дороги. На их фоне особенно ярко видны немногие, сохраняющие бодрость духа, — их расправленные спины возвышаются в толпе согнувшихся и осунувшихся, их решимость завораживает — они близки к истине!.. Понимаю, что я в большинстве… Меня эта очевидность расстраивает — захожу домой, избегая зеркал, падаю в подушку и… плачу. Не могу жить в осени и не чувствовать осень! Хотя — всё оправдание…

Уж отблеск пламени на листьях сжигает их зелёный цвет, — мне хочется взять в руки кисти, чтоб проронить весенний свет! На окнах ангел разрисует сюжеты из библейских книг. Всё ожиданьем околдует — проснёмся под сосулек крик! И в зеркале поры осенней не будет моего лица, — средь заунывных настроений и злополучного конца! Пускай сентябрь губит травы и ткёт соломенный ковёр, срывает крыши для забавы и наполняет грязью двор… Октябрь пусть ломает ветки, всё превращая в сухостой, в боязни шепчутся ранетки, и издаёт рябина вой… А под ноябрьской печатью оставят место декабрю — ворвётся он со снежной ратью, развеселит страну мою!

—

Извечное состояние сна. Весна — против сна. А осень — за! Засмотришься на её величие — моментально усыпит. Поэтому держу руку на пульсе, пощипывая запястье. Но осеннее убаюкивание — ничто в сравнении с монотонным голосом педагога.

Я — поэт по природе своей. Рядом со мной — совершенно далёкие от творчества люди. Зовут их — одноклассники, одногруппники, коллеги… Где бы мне было комфортно? В твоём обществе и в обществе таких же, как ты… Но, к сожалению, на нас не учатся — нами становятся!..

Вспомнилось… Учебный материал знаю хорошо. Но это знание никогда не шло мне на пользу в глазах окружающих…

Например: биология, учитель: — Как переводится «Homo Habilis»?

Я: — Человек умелый.

Результат — она в ступоре, двадцать семь человек, находящихся в классе, — в оторопи.

Не отчаялась, спросила: — Где находится самое старое захоронение человеческих останков?

Я: — В Кении.

А тут — поникла! Сняла маску интервьюера — надела чтеца. Раскрыла учебник, начала бурчать себе под нос что-то про древнего человека, беззастенчиво удивляясь прочитанному. Подождёшь чуть-чуть — и день прошёл.

Сидишь на уроке, не знаешь, чем себя занять. Может, у кого-то что-то занять? Хоть какое-то разнообразие! Кто-то бесцеремонно спит на парте, а кто-то, положив голову на руки, имитирует ученическое прилежание… Но, по факту, бдящих нет!

Висящие, как дамоклов меч, неотложные дела заставляют закончить сегодняшнее повествование.

С уважением, С.Е. 17 сентября.

Здравствуй, Елена! Тоскую ли я от наступления осени? Нет! Мне кажется, тоскуют от того, чего нет, а когда что-то есть — унывают… Я же тоскую от отсутствия тебя перед глазами! Тебя — букв, строчек, стихов, предложений. Тебя — голоса, фотографий. Тебя — поэта, человека. Последнее — болезненно и абсурдно, за ещё нескорым наступлением!

А осень — люблю! Есть некоторые эстеты, рассуждающие об осенней красоте. Ложь! Красуются! Осень лишена красоты! Весну любят за красоту, а осень — за то, что осталось вместо!.. Я люблю природную неряшливость: слякоть, холод, обездоленность, каскад падающих листьев, пронизывающий ветер, потрескивающий будущим морозом дождь, — вроде бы всё описал, ничего не забыл!.. И, созерцая осенний московский вечер, наблюдая, как помутневший, возгордившийся небесный океан монотонным бесконечным потоком, не стремительно, а медленно, заунывно, растянув удовольствие на дни, часы, минуты, нещадно заливает обнажённую землю, — невозможно не вдохновиться:

Звёзды — умершие души, что мерцают нам из рая, — взгляд опустишь — их потушишь, вновь поднимешь — всё сияют! Пролетит в ночи комета, рассекая небосвод, — может, падший ангел это в землю грешную идёт? Запятнает чёрный кратер блеск серебряной луны — будто страшный узурпатор захватил её пласты! Мировое покаяние только вызволит луну, и тогда её сверканье одолеет светом тьму!

—

Настроение — скверное! Вспоминаю… Готовлюсь к экзамену по истории России — голимое противоречие! Россию люблю, историю терпеть не могу! Первая — живая, нерушимая, великая; вторая — чёрствая, относительная, мёртвая, развевающая прах в ту или иную сторону в зависимости от преследования частных интересов… В истории у каждого своя правда, а поэт — глашатай правды! Поэзия абсолютна, история смутна! Воспламеняюсь, слыша слово «Россия», угасаю во время перечисления дат, с ней связанных. Даты бесчувственны и недостойны событий, за ними закреплённых! Вообще, цифры — зло! Раньше людей считали «душами», а теперь — статистическими цифрами! А дальше — больше! В России — язык, в истории — цифры! Художественная литература и поэзия вырвали человека из истории, чтобы его не поглотила значимость военных сражений, пактов и договоров… Поэтому я поэт, а не историк! Но историю знать нужно — из её побед, достижений, ошибок, крови и предательства, торжества справедливости и заслуженной гордости складывается великая и красивая общность, да и каждый из нас несёт на себе отпечаток прошлого…

—

Ещё — для размышлений! Позавчера звонила семилетняя племянница, поступившая в первый класс, — вся в слезах! Ей в школе педагог запретила говорить «люблю» всем подряд! Это, по её мнению, неприлично! Недопустимо! Я научил, а учитель (запретитель) — запретила! Я всю жизнь говорю «люблю», не представляя случая, когда бы отказался от такого удовольствия! Если с малых лет не научить любить — всё уйдёт в ненависть! Прощаем мы умом, принимаем умом, ненавидим всем нутром! Ненависть — неукрощённая любовь! Любить, любить, любить — всех и вся, направо и налево, безмерно и безнадёжно — это мой девиз!

С уважением, С.Е. 30 сентября.

Здравствуй, Елена! Над последующими отрывками буду обозначать дату написания. Так ты лучше поймёшь хронологию развития моего нынешнего упадничества. Не знаю, по какой причине всё это может пройти. Какое чудо произойти?! Буду писать откровенно — как гений гению (что-то откровеннее представить сложно)! Готовься!

25 сентября.

Выходные провёл на даче. Утро — серое, мрачное. Смахнул с глаз остатки сна — синхронно пришла мысль: «Животные бездушны! Душа — это разум и чувства. Чувства — относительные понятия, возможные для выражения при наличии разума. Выходит, круговая порука!» Уточнил в энциклопедии — там были написаны радостные строки, возвещавшие о том, что к такому же выводу давным-давно пришёл Декарт. Я заразился радостью строк, удваивая осознание тем, что не придумал ничего нового!

Не отчаялся — решил нагулять умные мысли! Взял мусорный пакет, пошёл выбрасывать. Вышел за калитку — увидел овчарку. Она увязалась за мной. Пришёл, накормил её колбасой и ушёл в дом, погрузившись в дела на весь день. Вечером вышел, а собака до сих пор верноподданно лежит около забора. Грудь у неё бередит душу. Глаза наполнены всепонимающей человеческой тоской. Как поверить, что у животных нет души? Увиденное разрывало моё сердце на части! Человек может сказать, объяснить, закричать о своей беде! А животное… У меня всегда вызывали острую жалость женщины, затравленные житейскими трудностями. А тут — и женщина, и собака: две беды в одинокой беспомощности! Собака создана, чтобы дарить радость человеку, — и она не отказывается от своего предназначения, она готова искренне, без остатка отдать свою жизнь на служение, но человек не готов принять, оценить этот замечательный дар природы, становясь после этого даже не животным, а бесчувственным предметом, без привязанностей, ответственности и любви. Собака не в силах ничего исправить, предпринять — только смотрит щемящей надеждой и ждёт… нежности!

Почему до боли её понимаю? Страдаю, сильно страдаю от отсутствия нежности! Боюсь кому-либо сказать — клеймом обернётся! Родители не балуют объятиями. Наверно, им кажется, что прижать взрослого ребёнка — показать слабость всех участвующих в этом семейном действе! Забота от них и к ним — колоссальная, любовь — неземная, а нежность низведена в рамки социальных приличий (выдуманных кем?). Кого могу безгранично обнять, приласкать? Изредка появляющуюся младшую сестру. Когда приезжает — подолгу висит на моей шее, а я… плачу! Голос пропадает, лицо заливается краской — теряюсь, смущаюсь, тушуюсь. Тебе пишу (ключевое слово), потому что не вижу! Напомню: мне по паспорту — 28, по виду — всего 20, в душе — маленький, робкий ребёнок, не готовый принять жестокий мир… Все переживания — в творчество! Знай: ни один страстный поцелуй не заменит душевные объятия! Поцелуй — механика, объятия — высшее слияние. Первое — частичное соединение, второе — полное поглощение! В своих поисках нежности похож на воздух, бьющийся в стенах закрытого помещения и потому становящийся истощённым и спёртым в этой бесперспективной борьбе…

Моя жизнь — поиск нежности среди чёрствых людей, среди будничной серости и нелепых идей! Продвигаясь колоннами и не мысля назад, совершаю покорно я каждый шаг точно в такт! Обернувшись на голоса, расщепляющий звук, посмотрю только искоса — может, это мой друг? — Это ветер сентябрьский мою душу дробит, извлекая клок радости, грусть зашить норовит! И в заплатках прохожие, словно ветошь вокруг. Выход в нежность возможен ли или замкнутый круг? 27 сентября.

Днём ходил на местную речушку. Скорее, уютное болотце — вся в ряске и в мошкаре. Томик Ахматовой — в мошкаре, я — в мошкаре, — красота неописуемая! Московская городская природа — как бельмо на глазу! Деревья обволакивает серая пыль, делая их сталагмитами! Засыхаю от однотипности: многократно пережитые эмоции и впечатления — вот простор для вдохновения! Я, как Кнорозов, ждущий поездки в Мексику, чтобы посмотреть на потомков тех, чей язык он разгадал. В городе — квартира — чудесная, выдержанная в лучших литературных традициях. Разноцветные обои — единственное разнообразие, которым располагаю. А так… нудно! Да, в общем-то, дело не в природе или квартире… а в городе, обрамлённом пределами, узником которых являюсь на протяжении четырёх лет! Это — пытка калёной столицей!

29 сентября.

Вернулся в город. Утром встал с трудом — голова долго искала геометрическую фигуру, способную лучше передать её состояние. Вечером сидел на балконе, пытаясь что-то написать. Представлял тебя… Чувствую горячее дыхание. Воображение укутывает меня в приятную негу — твоё! Хочу положить голову на плечо… Сумасшедший? Нет. Несчастный! Боюсь признаться в этом себе. Родители с раннего детства говорили: «Руки, ноги есть — счастлив!» А я не чувствую этих ног, когда не на что душе опереться. Не чувствую этих рук, когда им не за кого держаться… Сижу как истукан — не исполин. Исполин — смешение колен Сима и Хама. Я целиком и полностью Сим, без права выбора. Выходит — самый настоящий истукан!

Я устал от дрожания мира, от спокойствия облачных гор, что так мало дышащих эфиром и идущих судьбе напролом! Разорвётся земное ядро, опалит голубой небосвод, мы уснём — и проснёмся потом в окружении райских широт… Мы не будем как прежде людьми, облачимся в овец и козлов, разбредёмся в свои колеи по природе свершённых грехов! И двенадцать Израильских колен упокоятся Божьим крылом — в мир вернётся добро насовсем, взявши верх над смертельным одром! С уважением, С.Е. 9 октября.

Здравствуй, Елена! Я… тоскую по тебе…

Посуди сама: прихожу на работу, радостно: «Всем привет!»

Коллега мрачно, через губу: «И тебе не хворать!»

Остальные — безучастное молчание. За что мне это? Я будто против законов физики. Всё должно к чему-то притягиваться, а я невесомый! Всё должно на что-то опираться, а я балансирую, судорожно ища помощь. Человеческое плечо заменяет дверной косяк. Не жизнь — метание. Броуновское движение меня в их городской среде. Метание мной бисера перед ними…