Стальная бабочка. Часть 2. Отрицание

Что-то изменилось? Но что?

Тени всё сильнее напоминали ему птиц. Птиц с острыми клювами и огромными крыльями. И глазами, светящимися глазами, множество светящихся глаз смотрят прямо на него... Денис моргнул, и глаза пропали, а тени снова стали тенями, обрывками чего-то, что, возможно, когда-то было цельным, но образ птичьей стаи, переплетенья крыльев, острые когти — всё это продолжало стоять перед глазами.

…тысячи чёрных уродливых птиц летят, кричат, вгрызаются в…

Что? Откуда это всплыло? Кажется, Денис-номер-два бормотал что-то подобное.

Он что-то знает? Ведь это он, двойник, включает и выключает особый режим, когда хочет!

Эй, что ты от меня скрываешь?!

Но двойник не ответил, хотя Денис знал, что он где-то здесь, поблизости. Чем он занимается? С ним тоже что-то не так, даже сейчас…

Понятно что! Денис-номер-два творил что-то без его ведома, без его команды, сам по себе. Прямо сейчас. Он стал слишком живым!

Сит нервно огляделся, сунул окровавленный шарф Денису, захлопнул дверь и оббежав тойоту, сел на водительское место. Схватил лежащую на приборной доске пачку сигарет, вытащил одну и жадно затянулся.

— Сука, чтоб меня разорвало, — выдохнул он вместе с первой порцией дыма. — Какой кайф. Думал, не доживу — подохну. Ты там как, малявка?

— Меня тошнит…

— А, ну если что, не стесняйся. Я это корыто всё равно брошу, оно на один раз.

Сит приоткрыл окошко со своей стороны и высунул голову на улицу.

— Менты, похоже, ещё не приехали. Отлично. Ещё немного времени у нас есть.

— На что?

— На то, чтобы прийти в себя. Охеренная получилась вылазка, а, Дэнни? Веселья полные штаны, будет что вспомнить на пенсии. Если доживём до неё. — Сит нервно хохотнул и стряхнул пепел с кончика сигареты на пол. — Эй, Дэннибой, шучу я. Выше нос. Всё у нас путём.

Веселья? Всё путём? Он что, издевается?!

Это ты всё испортил, тупица...

Заткнись! Уйди вообще, достал!

Но он не уходил. Торчал где-то на краю восприятия, а где — непонятно. Непонятно было, как до него добраться, как его прогнать, как отгородиться от него и его презрительных смешков: никакие прежние способы не работали. Да и не существовало на самом деле способов прогнать Дениса-номер-два, никогда не существовало. Раньше он просто уходил, когда Денис того хотел. Иногда он не приходил, когда нужно, или уходил, когда не нужно, но Макс говорил, что это всё от волнения, от нервов. Это сходно с тем, когда пытаешься связно думать, отвечая у доски, но ничего не выходит, даже если учил.

Денис и не задумывался о том, что из себя представляет двойник. Не думал никогда, что он может стать опасным. Опасным для него! Ну вот есть он и есть, всегда был. Как всегда есть руки, ноги или глаза. Ты живёшь такой, а они у тебя есть, если их не оторвали или не выбили, ты ими пользуешься и не думаешь: а как они работают, а почему они именно такие. Дурак! Макс и то серьёзнее ко всему этому относился! Пытался строить какие-то теории, книжки умные читал и говорил не раз, что рано или поздно такая могущественная сущность может взять и взбунтоваться. Ведь вся суперсила у неё! А он Макса и не слушал почти. Отмахивался от его предостережений. Двоечник — он везде лентяй, как мама говорит.

Макс прав. Даже самая дрессированная бойцовая псина в любой момент может сорваться с поводка и загрызть хозяина. Нельзя позволять Денису-номер-два своевольничать! Это как позволять своей же руке себя душить! Нельзя больше допускать того, что случилось сегодня.

А вдруг оно опять случится? Что я буду делать?

Денис поёжился. Он понятия не имел, что делать. И боялся, что Денис-номер-два слышит его мысли, хотя тот молчал, никак себя не проявлял. Они оба всегда знали мысли друг друга, как свои собственные, но у Дениса-номер-два мыслей было не так уж много. Скорее, это были даже не мысли, а просто сборник отдельных фразочек, которых он нахватался у других. А теперь он словно бы заперся и что-то там планировал сам по себе. Он вдруг стал таким неприятным, давящим. Всегда где-то здесь, и от него нельзя укрыться. Каково это — постоянно опасаться, что рука перестанет тебя слушаться и… Нет, даже думать об этом страшно!

— Эй, чего молчишь? — Сит уже выкинул сигарету в окно и теперь копался под панелью зажигания, подсвечивая себе фонарём. Вдруг он обернулся, и луч света ударил Денису прямо в глаза, заставив его зажмурится. — Ну что за кислое ебло, а, малявка? Меньше думай — сколько раз тебе повторять. Знаешь, как говорят: многие думания — многие печали. Не идёт тебе мыслительный процесс, сразу мрачным становишься, глаза пучишь, как маньяк. Девчонки шарахаться будут, веришь, нет? Уж поверь, я-то знаю… — Он запнулся и, отвернувшись, вновь занялся проводками. — А в первый раз всегда тяжело. Всякие там непредвиденные обстоятельства, тупняки, адреналин по мозгам бьёт… Потом освоишься. Даже я ещё не до конца втянулся, хотя бы казалось бы — опыт…

В салоне зажёгся свет, а машина взревела и затряслась. Сит передвинул рычаг между сидениями, вновь обернулся и уставился куда-то поверх головы Дениса. Тойота дёрнулась и медленно поползла по дороге задним ходом.

— А что… — Денис сглотнул. Как же страшно задавать этот вопрос. — Что с Колей?

Сит кинул на него мимолётный взгляд и усмехнулся. Какая-то нервная была эта улыбка. Или это только так показалось?

— А что Коля? Всё с ним хорошо. Я его припугнул хорошенько, чтоб он не болтал. А ты что думал, Дэннибой? Что я его пристрелил?

— Нет, я… — Денис замялся и опустил глаза.

Как проще всего заставить человека замолчать? Замолчать насовсем?

Нет! Он жив! Жив!

Ты ведь так и не проверил… А я предлагал…

— Ты за кого меня принимаешь, Дэнни? За полного отморозка? — Сит вновь развернулся вперёд и вырулил на шоссе. Теперь нельзя было разглядеть его лицо, да не очень-то и хотелось, но в голосе его и правда как будто бы слышалась обида. — Типа для меня мочить людей, что семечки щелкать, м? Это так-то оскорбительно даже. Я, может, и ебанутый слегка — признаю, чего уж тут, но не до такой же, сука, степени.

— А зачем… зачем тогда пистолет?

— Как зачем? Припугнуть если кого надо. Или для самообороны. Люди, — веришь, нет, — разные бывают. А то и не люди. Лазил я как-то с товарищем ещё до армии на склад один, а там на него шавка огромная кинулась, чуть не загрызла, пока я не сообразил в неё пальнуть. Сам перетрухал тогда, как мразь, молодой был совсем, ссался от всего... И то потом страдал, что живое существо убил, хоть и шавку бешеную. Месяц на собак смотреть не мог. А ты тут со своим Колей.

— Но я помню… — Денис смотрел себе под ноги и крепко прижимал рюкзак. В висках стучало быстро-быстро. Пахло бензином. — Ты говорил, что убивал… говорил, что сначала страшно, а потом…

— Хорошая память у тебя, малявка, — фыркнул Сит. — Там, где это на хер не сдалось. Да, мне приходилось убивать людей на войне. Но там иначе нельзя, тебе тупо выбора не оставляют. Дали приказ — выполняешь. А не выполнишь — и сам подохнешь, и ещё товарищей за собой утянешь. Такое вот веселье, какого я тебе, малявка, ни в жисть не пожелаю. Ну, что такое? Всё ещё не веришь? Хочешь, вернёмся, ты закинешь туда своего адского двойника и убедишься?

Я очень хочу верить. Очень.

— Нет, я верю.

***

Сука, а если б он сказал: а давай! Давай, вернёмся! Блефовать я, конечно, умел, когда оно требуется, но это, мать его, не покер и на кону далеко не пара сотен баксов.

Но он не сказал. И мы ехали молча.

На светофоре я вновь схватился за сигареты. Курить хотелось безумно. А ещё сильнее — воткнуть себе в вену иглу, пускай даже воду впрыснуть, лишь бы забыться хоть на секунду. Хоть на долю секунды. Мысли в моём несчастном мозгу бесновались в дьявольском хороводе. В натуре бал у Сатаны. Не выходило сосредоточиться ни на чём. В какой-то момент я вдруг поймал себя, что понятия не имею куда еду. Оказалось, что вообще в другой конец города. Ещё и Дэнни молчал — хоть бы намекнул, спросил. А куда это мы, блядь, едем, дядюшка Сит? А может, ты таки решил меня в лесу прикопать, а, дядюшка Сит?

А позволила бы мне адская сущность что-то с ним сделать? Интересный вопрос. Но она не проявила враждебность на складе, почему должна проявить сейчас? А то, что от её присутствия у меня волосы дыбом… ну так это ещё не значит, что она собирается меня прикончить на хер. Адская сущность она на то и адская.

Да, продолжай себя утешать, Тоша, продолжай.

Лучше бы я не связывался с этим мальчишкой. Забил бы на него и всё. Подумаешь, в машину залез. Подумаешь, деньги упёр. Разве что нож-бабочку — память об армейском друге — было бы безумно жалко. Ну а теперь у меня есть и нож, и мальчишка, и херова прорва неприятностей. И вместо того чтобы решать их, я вляпываюсь в новые. Всё в новые и новые. Высаживаю их в своём огороде, удобрениями в виде дерьма посыпаю и радуюсь, как дебил! Да я по уши в дерьме.

Дэнни весь путь сидел, уставившись себе под ноги и вцепившись в рюкзак так, словно от этого его жизнь зависела. Молчал и трясся. Верит он, сука, как же. Чёрт знает, что сейчас крутится у него в башке. Он, может быть, и наивный щенок, которому легко можно лапшу на уши навешать целую кастрюлю, но его определённо терзают сомнения — у него всё на морде написано. Почти что печатными буквами.

Нужно что-то делать. Как-то вернуть его доверие и лучше прямо сейчас. Но как? Как, сука, как?

Я притормозил и, не отключая мотор, подогнал машину к обочине. Руки тряслись, но, глянув в зеркало заднего вида, я отметил, что по крайней мере лицо мне держать удаётся. Спокойно, Тоша. Затяжка и выдох. Глубокая затяжка и выдох. Цепляй на морду лица виноватую улыбочку и вперёд. Не впервой тебе пиздеть как ни в чём не бывало, пока в душе бушует светопреставление. А самая вкусная лапша — это та, в которой есть щепотка правды, помни об этом.

— Почему ты остановился? — с тревогой спросил Дэнни. — Ч-что-то не так?

— Да, кое-что… Не сцы, малявка, — поспешно сказал я, заметив, что Дэнни с несчастным видом вжался в сидение. — Всё путём. Просто мне надо кое-что объяснить.

Я вышел из машины, щелчком отбросил сигарету и замер, подставляя разгорячённую морду ледяному ветру. Так, давай, Тоша, соберись! Ты ведь мастер пиздежа. Столько девчонок велось на любые слова, сказанные этим голосом. У небольшой их части даже имелись мозги. А что у нас здесь? Мелочь. Всего лишь глупый наивный ребёнок. Нужно убедить его, что никому он не сдался на этом свете, кроме дядюшки Сита, и дело в шляпе.

Подсаживаясь к Дэнни на заднее сидение, я подумал, что двери ведь не заблокированы, что он сейчас выскочит с другой стороны и удерёт вместе с моими деньгами, совсем как в тот день, когда я его впервые встретил, но он лишь подвинулся, освобождая мне место, и вперился взглядом в спинку переднего кресла. Бледный и грязный, с рюкзаком в руках и синяком на скуле, который, как мне показалось, сходил прямо на глазах. Рядом валялся измазанный в крови шарф. Сколько времени прошло? Час? Полтора?

— Дэнни, прости. Прости, что я тебя ударил.

Он покосился на меня, но промолчал. А у меня промелькнуло что-то на растрёпанной плёнке моих воспоминаний, что-то смазанное и плюющееся помехами.

Вижу, как беру в ладони лицо Карины. Её глаза, покрасневшие от слёз. Вижу, что хочет вырваться, уйти, но она не двигается с места. А мне больно и страшно, потому что я не помню, ничего не помню... Говорю ей почти те же самые слова, что и сейчас, но она…

Я тряхнул головой. Не время, мать твою, Тоша, не время!

— Ты обещал, что больше не тронешь меня. Мы же договаривались! — вдруг с нажимом проговорил Дэнни и, вскинув голову, посмотрел мне в глаза. Я невольно усмехнулся. О, неужели сквозь заросли страха проклюнулась здоровая злость? Этим он мне даже нравился: размазня размазнёй, а всё же порой прорывался в нём характер бойца. Хомяка-убийцы.

Лишь бы не буквально убийцы. Мне совсем не нужно, чтобы он злился на меня. И чтобы его демоническая сущность имела на меня зуб. Мало ли, вдруг ей вздумается сломать мне хребтину.

Чёрт, всё же ты боишься его, Тоша.

Нет, опасаюсь. И имею на то полное право.

— Обещал. Я помню. Да, я сорвался, потому что перенервничал, и да, меня это ни хера оправдывает. Но я не сверхчеловек, Дэннибой, и тоже могу лажать.

На лице мальчишки проступило такое удивление, будто ему какую великую тайну открыли, ну типа что все его учителя школьные — пришельцы под прикрытием, и я еле сдержался, чтоб не заржать.

— Прикинь, да, какие дела? Но я как профессионал в нашем деле не имел на это права, Дэнни. А ты…

Дэнни сжался и вновь опустил несчастный взгляд в пол. А я осторожно, стараясь не делать резких движений, положил ладонь ему на голову. Тактильный контакт необходим, но умеренный. Объект это не слишком любит. Объект дёрганный и привыкший ловить подзатыльники. И объект — пацан, поэтому по определению не любит телячьи нежности. В пацанах мелких я, конечно, мало что смыслю, у меня так-то всё девки были…

— Ты работал на пределе своих возможностей, Дэннибой. Пожалуй, даже за пределами. И я ценю это. Знаю, что тебе было тяжело, но для первого раза ты справился на отлично. Выполнил все возложенные на тебя задачи, как надо. Кое-где даже проявил здравую инициативу. Это я про старухин телефон.

— П-правда? — Мальчишка повернул голову ко мне, в его глазах зажглись восторженные искры. — Правда-правда?

И снова здравствуйте, товарищ Фунтик. Кажется, в яблочко. В самую мякотку. Главное — говорить людям то, что они хотят услышать. Элементарное правило.

— Ну с чего мне врать-то, а, Дэнни? — Я потрепал его по волосам. — Врать людям, что они в чём-то хороши, непродуктивно.

Ещё как продуктивно. Врать вообще очень продуктивно, особенно когда впариваешь клиенту паршивый товар за баснословные деньги — это я знал не понаслышке. Спасибо Андрюше за эту школу жизни. Хоть за что-то…

А тем временем напряжение спадало, аж дышать стало легче. Пожалуй, нужный эффект достигнут: Дэнни светился от гордости и жаждал новых подвигов. А в кастрюле ещё оставалось лапшички на десять порций — хватит всем, господа и дамы, накладывайте, накладывайте, не жалейте ушек!

— Не слушай, Дэннибой, если люди про тебя говорят всякие гадости, особенно если это родня твоя, — с воодушевлением вещал я. — Люди вообще в массе своей те ещё твари — только и думают, как бы уколоть побольнее того, кто кажется им слабее. Или того, кто отличается от них. Смекаешь?

— Ага. — Мальчишка с готовностью закивал, но тут его улыбка померкла. — Значит, нас не поймают? Всё хорошо? Точно-точно?

Теперь он внимательно вглядывался в моё лицо — уж не знаю, что он там вечно пытался у меня нашарить. Чешую? Третий глаз? Козявки в носу? Он довольно часто так делал, и меня даже забавляла эта его привычка.

— Точно. Отпечатков мы не оставили, и нас никто не видел, благодаря тебе, кстати. Расслабься, малявка, жопа позади, думай о приятном. О том, например, как мы с тобой теперь богаты.

Я с наслаждением потянулся и откинулся на спинку кресла, закинув руки за голову. Меня самого какая-то благодать накрыла. Подкралась так незаметно из-за угла и утопила в себе — я даже и не понял, когда это началось. Мысли улеглись, тиски, сдавливающие грудь, разжались, даже в сон потянуло. Будто я и себя собственным голосом усыпил…

— А давай посмотрим! — вдруг воскликнул Дэнни, вырвав меня из приятной дрёмы. Я вздрогнул.

Пиздец, я что, реально чуть не заснул тут? В засранной вонючей тойоте? А постель твоя тебе уже не мила, Тоша?

— Что посмотрим?

— Сколько там денег! Я никогда столько не видел!

— Ну не здесь же, малявка, давай хоть до хаты доедем.

Я забрал у него рюкзак и расстегнул молнию, намереваясь закинуть туда многострадальный шарф, но замешкался. Кровь вроде бы и высохла, но пачкать бабло в любом случае нельзя. Где-то у меня там был пакет…

И всё же казалось мне, будто что-то идёт неправильно. Будто не имею я сейчас права отдыхать и радоваться там чему-то, да хотя бы и жизни. Будто я вообще это право теперь потерял. Копошился какой-то такой возмущённый писк на задворках сознания и по-тихому гадил мне в душу, как голубь с чердака. А рядом копошился Дэнни, лез мне под руку, пытаясь сунуть нос в рюкзак. Я подумал, что разозлился бы в любое другое время и, может, даже прикрикнул бы на него, но сейчас… Сейчас мне было похер.

— Ой, а это что? — выдохнул Дэнни.

Я вытащил наружу две плюшевые игрушки и, не сдержавшись, от души выматерился. Дэнни вздрогнул и отпрянул от меня, выпучив глаза, а благодать начала опадать с меня, как листва осенняя.

Совсем забыл про эту дрянь! Наткнулся на них в гостиной, пока шмонал нычки, и закинул в рюкзак, а потом забыл. Не до того стало, само собой. Теперь, после всего, что произошло, лучше всего будет избавиться от них, но…

Я глянул на антропоморфную мышь в сиреневом комбинезоне, которую сжимал в левой руке. Нет, традиции нарушать нельзя. Что бы там ни случилось, но традиции — это святое, это основы мироздания. Всегда, если на хате попадались прикольные игрушки, я брал их для Соньки — так уж сложилось. А этих плюшевых грызунов я захватил, потому что знал: Сонька помрёт от счастья, если я притащу её любимых героев в натуральном виде. Гаечка для Гаечки, хе-хе… Как же я давно её не видел…

— Это же Дейл! И Гайка!

Я покосился на Дэнни и усмехнулся, заметив, как горят его глаза. Эх, вроде бы пацан, а всё туда же — тащится от девчачьих игрушек.

— Точно. Грызуны-спасатели.

— А можно… можно я…

Он смотрел на меня с такой невыразимой надеждой, таким восторгом, и я сообразил: мальчишка думает, что это для него подарок. И не верит своему счастью. Правильно делает, что не верит. Но если я сейчас его разочарую, то все мои усилия по возврату доверия откатятся до нулевой отметки, а то и в минус уйдут. Знаю я этих пиздюков. Ладно деньги, но игрушку он мне никогда не простит.

Зато если отдать ему грызунов, то мои акции взлетят до небес — в этом я тоже прекрасно отдавал себе отчёт. И что же делать? Вот ведь дилемма. Хотя…

— Держи. — Я протянул пацану бурундука в красной гавайке. — Он твой. А мышь…

Не дослушав, Дэнни схватил бурундука и прижал его к груди.

— А мышь я себе оставлю. Мне она, знаешь ли, приглянулась. Ты ж не против, малявка?

Мальчишка энергично закивал, лыбясь до ушей. Что ж, проблема решена, и никто не ушёл без подарка. Чип и Дейл. В своё время Сонька пытала меня просмотром этого мультика, так что я, к своему сожалению, шарил, кто там есть кто. Дейл. Такой же затупок, как пацан. А что, они подходят друг другу.

— Знаешь, я больше не буду звать тебя хомяком-убийцей. Для хомяка ты мелковат всё-таки, а вот для бурундука самое то. Что ты там бормотал на чердаке про супер-бурундука?

— Я?!

Дэнни покраснел аж до самой шеи, и я расхохотался.

— Ладно, поехали, бурундук, сменим машину, благородная дама Скай ждёт нас, утырков замызганных. Потом завезу простирну тебя, а то твою мамку кондрашка хватит…

***

…Пацан. Ребёнок.В сознании пульсировали эти Сашкины слова. Бежать. Мне нужно бежать отсюда. Дальше, из города, из страны, из этого мира! На хера я сюда припёрся?!

— Рудзинский, вернись! — неслись мне в спину крики. Хромоногая мразь, сраный мудила, ненавижу его, ненавижу!

Я не помнил, как выскочил за ворота, как упихался в машину, как завёл мотор, как дал по газам. Я летел, а снаружи проносились чёрные силуэты домов, деревья, полоски фонарей, фар, блескучий снег, дорога — всё сливалось в одну сплошную полосу. Меня душила ярость, но она стремительно таяла, а внутри, пожирая всю её без остатка, зарождалось нечто… нет, не зарождалось. Оно всё это время было там, просто мне удавалось обмануть себя, что всё нормально. Что мне похер. Что всё путём.

Нога всё давила на газ, пальцы до боли сжимали руль, Скай летела вперёд, мне хотелось сбежать, перегнать это чувство, вырваться из его когтей, выскочить из самого себя, из своей кожи, из такой невыносимой плоти меня, я могу, у меня получится, нужно только поднажать ещё немного…

Пацан. Ребёнок.

Сашка точно поехал туда. Именно в ту квартиру, по-другому и быть не могло.

Почему так плохо? Почему?

Перед глазами пульсировало красным. Вдруг стало страшно, так страшно, будто я лечу в самое чрево дьявола, вижу перед собой его блядскую морду с жёлтыми глазами, с рогами, вижу его клыкастую пасть. Я сбавил скорость. Потом ещё. Чуть не повернул назад, к Андрею… я всё ему расскажу, во всём признаюсь, он всё исправит… нет, нет, на хуй, на хуй!!!

Я свернул куда-то, потом ещё, снова, много-много раз. Думал въебаться куда или застрелиться — пушка всё еще в багажнике валялась, забыл выложить. Хотел бабочку достать свою и воткнуть себе в глаз. Но не смог. Проехал ещё немного. Резко затормозил и вырубил всё. Вообще всё. Кроме самого себя. Себя так просто не вырубишь.

Пацан. Ребёнок.

В тишине слышалось дыхание. Кажется, моё. А чьё же ещё?Блядского дьявола?Перед глазами стояла картина: я втыкаю иглу себе в вену, впрыскиваю в себя целую вселенную, и всё становится неважным…

Я сложил руки на руле, уронил на них голову и взвыл. Выл долго, не знаю даже сколько, как вшивая дворняга, которой мороз отгрызал яйца. Я здесь, я, сука, здесь. И это всё со мной! Мысли о Соне на этот раз не спасали, я отталкивал их, — казалось, что иначе я измажу её в крови, сделаю соучастницей.

Так легко сбежать, потому что а на хуй это всё? На хуя?! Я хотел улететь. Хотел ширнуться и улететь в космос, хотел так сильно, что готов был ехать за дозой прямо сейчас. Вновь завёл мотор, и Скай ласково заурчала. В космосе ничего этого нет, в космосе все невинны, космосу похер на нас и наши тупорылые проблемы. Я поймал себя на том, что сижу, прижав к уху трубку мобильника, и слушаю блядские гудки. Это кому я звоню?

— Да, слушаю, — резанул мне по мозгам знакомый голос. Барыга, у которого я в прошлом году время от времени брал герыч. Как же его зовут: Генка? Димка? Колька?..

Колька… Какое ж, сука, совпадение.

— Алё! Вас не слышно! Алё!

— Я заеду… — Я прочистил горло и повторил: — Я заеду. Это Рудзинский.

— Тоха? А я думал как раз на днях: куда это ты пропал? Думал, неужто потерял такого клиента… — Смех. Мерзкий смех. Смеялся барыга как пьяный Винни-Пух. — Заезжай конечно! Тебе как обычно?..

Заезжай…

…я хотел заехать к Карцеву — к Соне то есть, — позвонил ему сразу, как подвёз Дэнни до дома, но Игорь сказал, что они с Сонькой сейчас за городом, на лыжах, сука, катаются, приедут после выходных, в понедельник, даже парой слов с ней перекинуться не дал, мразина, и я вдруг как-то спонтанно решил: съезжу повидаю Аньку. Забавная эта Анька, рядом с ней как будто даже легче жить становится. Она почти как Соня в том же возрасте, только не такая дикая. А мне нужно было, чтобы кто-то визжал от радости при виде меня. Хотелось ощутить, что я сдался кому-то на этом свете. Я даже реально забылся на пять минут, пока бесился там с ней, в прихожей, пока она пищала и радовалась, что вот он я. Если б только Андрей не выполз.

Или я ждал этого? Ждал, что он приползёт и сам всё из меня вытянет? Аня была лишь поводом, а? Я чуть ему всё не выложил в тот момент, когда он спросил, что я натворил, как будто он, сука, знал, как будто понял…

— Эй, Тоха, так когда ждать тебя? — вырвал меня из размышлений мерзкий голос героинового Винни-Пуха. — Чё опять молчишь? Время позднее, слышь, я тут до утра дежурить не собираюсь.

Какого хера ты творишь, Тоша? Ты что это такое задумал, мразь ты жопокрылая? Ведь совсем вот недавно в натуре вывернул себя на изнанку, чтоб переломаться. Говорят: ломать — не строить, но к наркоте это не относится, с наркотой всё шиворот-навыворот: строить — это как посрать, даже легче, берёшь и ставишь, в смысле дозу, и всего делов, а вот ломать почти нереально. Ломать себя. Несколько недель я себя ломал, я был в аду, сатана отжирал от меня куски, даже умереть уже не хотелось, ничего не хотелось, но я выполз, выполз на свет. И что теперь? Опять нырнуть в этот омут с головой? И всё по новой, да, Тоша, да?

Винни-Пух не терял надежду, звал меня, алёкал, матерился, а меня в мыслях кидало об стены. Еду. Нет, не еду. Не еду, я сказал! Но мне нужно! Да иди ты на хуй, Тоша, не смей... Я психанул и тупо сбросил звонок. Мобильник полетел на заднее сидение, где-то там грохнулся на пол. А потом начал вибрировать. Перезвонил Винни-Пух, сука, точно он. Какого хера, будто я у него единственный клиент.

Сатана, дай мне сил, только не жри меня снова…

Я вывалился на улицу, пошарил по карманам и наткнулся на связку ключей. Связку ключей от хаты рыбного царька. Несколько секунд глядел на неё, а потом выкинул в снег там же, где стоял, и закурил, с ходу глубоко затянувшись. От ночной прохлады стало полегче. Совсем немного. Кто-то меня ещё ждёт. Хотя бы Анька. И Соня, может быть. В ушах гудел ветер, пятиэтажки глядели на меня россыпью жёлтых глаз. Я зачем-то вспомнил преданные глаза Дэнни. Бурундук-убийца, на хера я его себе завёл? Мало мне моих мышей, в смысле девок?