Снаружи закона:Двойная игра

- Подбирал жертв хитро. – фыркнул я, в уме уже выстраивая возможную схему. - Но это только полбеды.

- Да! Он говорил, что предпочитал детей из малообеспеченных семей. Считал, что на них проще влиять. Он хладнокровный монстр, Сереж! И этот монстр все эти годы жил в нескольких метрах от меня! – возмущалась девушка.

- Молодец, Лена, что разговорила его. Нужно немедленно доложить начальству. – сказал я уже тише, заходя в квартиру и стараясь не разбудить жену.

- Буду держать в курсе. Спасибо... Пока. – я осторожно вошел в спальню. Приоткрыл дверь, стараясь не скрипеть. Жена спала. Ее спокойное лицо в полоске лунного света заставило меня на мгновение забыть о звонке. Я улыбнулся, подошел ближе.

- Привет, дорогая. – прошептал я, наклоняясь к ее уху. Она медленно открыла глаза, улыбка тронула ее губы. Оксана была все еще счастлива.

- Что это ты так рано подкрался? – сонно протянула она, и ее рука потянулась ко мне, приглашая к привычному утреннему ритуалу ласки.

- Думал о будущем. – сказал я, садясь на край кровати. Ее улыбка стала шире, она удобнее устроилась на подушке. - О нашей малышке. О том, как здорово будет стать родителями.

- Да... Это так волнительно. Нас ждет столько нового. И имя нужно придумать. – задумался я.

- Я уверен, у нас все получится. – продолжил я, мягко беря ее руку в свою. - Мы будем замечательными родителями. Я уже представляю, как гуляем с нашей девочкой в парке, читаем ей сказки на ночь, смеемся над ее первыми шагами. – ее глаза сияли от счастья.

- Я тоже обо всем этом мечтаю. – прошептала она, прижимаясь ко мне. - Я уже сейчас чувствую, как сильно мы ее полюбим. Кстати, а с чего ты взял, что будет дочка?

- Секрет. – уклончиво ответил я, потягиваясь. Мы еще долго говорили о будущем, о радости, что ждала нас впереди. Мои слова и нежные прикосновения, казалось, успокаивали ее, наполняли теплом.

Постепенно сон отступал, она становилась бодрее. В конце разговора она приподнялась и мягко поцеловала меня.

- Спасибо, что разбудил таким прекрасным утром. – сказала она, и мы, взявшись за руки, пошли на кухню готовить завтрак. Мы двигались в слаженном ритме, забыв о времени. Она нарезала фрукты, а я разогревал сковороду для омлета. Наши взгляды постоянно встречались, словно мы без слов поддерживали друг друга. Пока я взбивал яйца, она подошла и прикоснулась ладонью к моей щеке.

- Я так благодарна, что ты со мной в этот важный период. Ты даешь мне силы и уверенность.

- Для меня честь быть рядом и делить с тобой этот путь. – ответил я, покрывая ее руку своей ладонью. - Вместе мы преодолеем все. Наше будущее будет наполнено радостью.

Она улыбнулась и коснулась моих губ легким, воздушным поцелуем.

- Я верю в нас. Верю, что мы создадим прекрасную семью и дадим нашей дочке все самое лучшее.

- В этом у меня нет сомнений. – ответил я, обнимая ее. За завтраком, в этих простых моментах счастья, я поймал себя на мысли, что будущее, о котором мы мечтаем, уже начинается. Мы движемся ему навстречу с надеждой. Конечно, многое зависит от нашей воли, но я всегда чувствовал, что моя судьба предрешена. Смотрела ли она на меня с любовью? Надеюсь. Но ее взгляд определенно становился добрее с каждым днем, что мы проводили вместе.

После завтрака я прилег на диване, чтобы «переварить» и еду, и новости от Лены. Листая ленту новостей на телефоне, я наткнулся на сообщение от подполковника Уфимова, моего начальника. «Командировка в Москву». После наших утренних разговоров это было как ушат ледяной воды.

- Что случилось? – жена сразу заметила мое напряжение, подошла и обняла.

- Уфимов вызывает. Похоже, меня отправляют в командировку. В Москву. – я вздохнул и покачал головой. - Придется ненадолго оставить тебя одну.

На ее лице застыла тревога.

- Надолго?

- Не знаю. Несколько недель, не меньше. Буду звонить каждый вечер. Если что - звони Лёхе или отцу, поняла? – мы сидели, держась за руки, и большего не требовалось. Мы оба понимали - будет трудно, но мы должны пройти и через это.

- Мы справимся. – проговорила она, пробираясь сквозь слезы. - Мы пройдем через это, поддерживая друг друга. И наша связь станет только крепче.

Я кивнул, поднеся ее пальцы к губам.

- Ты права, любимая. Мы сильная команда. Когда я вернусь, мы сделаем все, чтобы наша семья стала еще счастливее. – мы обнялись, и я, ощущая ее тепло как опору, быстро собрался и уехал в отделение. Кабинет Уфимова. Он сидел за столом, изучая документы, не поднимая глаз на меня.

- Здравия желаю, товарищ подполковник! Андрей Юрьевич, разрешите войти?

- Проходи, Змеев. – он поднял на меня взгляд. - Да, получили вызов из Москвы. Нужна помощь в одном расследовании. Столичные просят тебя конкретно.

Я взял из его рук папку, начал листать.

- Что нужно сделать? – Уфимов подробно разложил суть дела, мои задачи, даты, логистику.

- Командировка может затянуться на несколько недель, а то и месяцев. Работать предстоит в тесном контакте с местными, провести ряд встреч.

- Понял. Готов приступить, Андрей Юрьевич. Сделаю все, что в моих силах. – вернувшись домой, я быстро собрал сумку. Дорога на вокзал, знакомый гул и суета. Я предъявил билет и удостоверение, получил посадочный талон и погрузился в ожидание.

Атмосфера вокзала - голоса из динамиков, гул толпы, скрежет колес - всегда действовала на меня возбуждающе. Наконец, я нашел свое место в вагоне, и поезд тронулся. За окном поплыли леса и поля, уходящие к горизонту. Я расслабился, но ненадолго. Пора было вникать в дело. Я открыл папку.

Битцевский маньяк. Его жертвами становились самые беззащитные: бездомные, алкоголики, подростки. Он убивал в Битцевском парке, за что и получил свое прозвище. Первые известные убийства относились еще к 2001 году. Маньяк заманивал жертв в парк, убивал, а тела сбрасывал в канализационные коллекторы. Он был хитер, пользовался доверием, вероятно, был знаком жертвам. В 2002 году он сменил тактику, начав сбрасывать людей с балконов.

Были и те, кому повезло выжить, но они либо ничего не помнили, либо не могли дать внятного описания. К 2005 году число жертв перевалило за тридцать. Убийца сменил орудие - теперь это был молоток. И, судя по всему, он вел какую-то свою игру. У меня зародилась безумная мысль: а что, если он хочет «закрыть» все клетки на шахматной доске? Довести счет до шестидесяти четырех?

Поезд между тем подходил к Москве. Мне предстояло работать под прикрытием, быть «живцом». Рисковать собственной шкурой, подставляя ее под удар молотка. Надеяться остаться можно только на свою физическую форму и выучку. Придется носить мешковатую одежду, чтобы скрыть мускулатуру.

На перроне Казанского вокзала меня ждал высокий, стройный мужчина с серьезным лицом.

- Добро пожаловать в Москву, Сергей. Старший лейтенант Коньков Виктор, Уголовный розыск. Будем работать вместе по делу Битцевского.

- Рад встрече. – я крепко пожал его руку. - С делом уже ознакомился. Готов работать.

По пути в отдел в машине мы сразу начали обсуждать детали. Коньков оказался грамотным, знающим специалистом. Я почувствовал, что попал в хорошие руки. В отделе я углубился в карты, в материалы, опросил выживших - безрезультатно. Тогда я поехал в самое логово - Битцевский парк. С первых же шагов по аллеям меня охватило гнетущее ощущение.

Воздух казался густым и тяжелым, пропитанным болью. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь листву, не согревал, а лишь отбрасывал мрачные, зыбкие тени. Шепот листьев напоминал чьи-то предсмертные хрипы. Я дошел до места, где нашли одного из убитых, присел на корточки. И тут... меня накрыло. Руки задрожали. Сердце забилось как бешеное. Цвета вокруг поплыли, смешались в грязную кашу. Сквозь виски пробился противный, искаженный шепот. А потом я увидел... нет, я почувствовал.

Я чувствовал удары молотка - раз за разом, с мерзким хрустом. С одной стороны - животный ужас и боль жертвы. А с другой... леденящее душу чувство удовлетворения, эйфории убийцы. Ненависть к этим опустившимся людям, одиночество, брошенность...

Все это ворвалось в мое сознание, смешалось в один жуткий вихрь. Сознание помутилось, и я рухнул на землю. Очнулся я уже в полной темноте, продрогший и разбитый. Галлюцинации отступили не сразу; тени еще долго двигались в темноте, а в ушах стоял звон. Я кое-как поднялся и, собрав волю в кулак, побрел к выходу. Парк отпускал меня неохотно, но я вырвался. Вернувшись на съемную квартиру, я едва не забыл позвонить Оксане. Ругая себя мысленно, набрал номер.

- Алло? Сережа? – ее голос прозвучал уставшим.

- Привет, это я. Ты в курсе, что творится в Битцевском парке? Я был там сегодня... Это был ад.

На том конце провода повисла пауза.

- Ты... ты был там? – она прошептала. - Я не знаю подробностей, знать не хочу. Ты в безопасности? Ты ничего... не почувствовал странного?

- Не знаю, Оксана. Все было очень странно и страшно. Но сейчас я в порядке. А у тебя там как? Все спокойно? – мы поговорили еще немного, но тягостное ощущение от парка не отпускало. Через пару часов, когда меня стало неудержимо клонить в сон, я попрощался и отрубился.

Дело двигалось. Маньяк, которого вскоре установят, как Александра Пичушкина, уже буйствовал. Следующие месяцы пролетели в облавах и оперативных разработках. Аппетиты его росли, интервалы между убийствами сокращались. Мы ждали его ошибки. И он ее совершил. 14 июня 2006 года.

Мы были в засаде, когда он привел в парк новую жертву - 36-летнюю Марину Москалеву. Все колодцы в парке были к тому времени забетонированы по нашему распоряжению. Он долго водил ее по лесу, не в силах найти открытый люк. И в тот момент, когда он занес молоток, я выскочил из-за кустов.

- Стоять! Милиция! – оказать сопротивление он попытался, но я был быстрее и сильнее. Один точный удар в висок - и он рухнул. Наручники, доставка в отдел. Допрос я взял на себя. И это было ошибкой.

Когда он пришел в себя, пристегнутый к столу, в его глазах плескалась злоба.

- Как ты посмел?! - прошипел он. Я лишь спокойно улыбнулся, и эта улыбка, как я знал, обожгла его сильнее любого крика.

- А ты как посмел? – мой голос был тихим и ровным. - Ты совершил роковую ошибку, недооценив меня. Я изучил тебя, Пичушкин. До последней трещинки в твоей душе. Твой дед-алкаш, вымещавший на тебе свою злобу. Мать, которая сдала тебя ему, как ненужную вещь. А ты, маленький, ползал перед ее сожителем, пытаясь заслужить хоть каплю внимания, и всю накопленную ненависть срывал на сестре.

Я методично, слово за словом, вскрывал его гнойники. Он пытался держаться, но я видел, как дрожит его губа, как на лбу проступает пот. Его маска аморальности трескалась. Когда вопросы коснулись самого главного, он дрогнул. Замер. Его защита рухнула, и он начал говорить.

Сначала обрывочно, потом все подробнее. Я выжимал из него информацию, как из губки. Он признавался, а я... я не сдерживался. Меня несколько раз оттаскивали от него, чтобы не забил насмерть эту гниду. Когда я получил достаточно, допрос был окончен. Он сидел, раздавленный и побежденный. Протокол я передал начальству. Моя работа в Москве была завершена. После всего я чувствовал себя абсолютно опустошенным. На руке засохла кровь - то ли его, то ли моя, я уже не помнил.

Дома я едва доплелся до дивана. Жена, ничего не спрашивая, принесла тазик с водой и начала стирать темные пятна с моих костяшек. Тело требовало забытья. Я лег и закрыл глаза, представляя смех своей дочки, ее улыбку. И эта мысль глодала меня изнутри: я не смогу быть на ее первом дне рождения.

Утром прозвенел будильник. Со смесью горечи и апатии я встал под душ. Горячая вода смывала грязь и усталость, но не могла смыть тяжесть внутри. Одеваясь в ту же форму, я чувствовал, что готов вернуться домой. Вернуться к ней. Но время сыграло против меня. Я опоздал. Из-за переживаний и стресса у Оксаны случился выкидыш. Первая беременность оказалась неудачной. Я знал, что она уже в больнице, а я не успеваю к ней.

В поезде, уносившем меня из Москвы домой, накатывала странная смесь чувств. Горечь и усталость от дела, которое тянулось годами - Истринский маньяк был пойман лишь под конец 2009-го. И главное -грызущее чувство вины. Я пропустил так много: первые дни моей дочери, ее бессонные ночи, ее тихое взросление. Сердце сжималось от мысли, что я не смог обнять ее в тот самый день, когда она впервые улыбнулась или сделала шаг. Но сквозь эту печаль пробивалась упрямая решимость. Теперь я ехал домой. К семье, которую любил сильнее всего на свете.

И вот я открыл дверь. Порог нашего дома принял меня как долгожданного странника. Воздух, пахнущий привычной жизнью, встретил меня волной тепла. Жена, Оксана, сияла, а на ее руках, уткнувшись розовой щечкой в мамино плечо, спала наша маленькая дочь. В тот миг вся грязь, весь ужас моей работы остались где-то далеко, за спиной. Я был дома.

Пока Оксана хлопотала на кухне, я подошел к колыбели. Моя принцесса посапывала, разметав по подушке тонкие, шелковистые волосики. Ее лицо было воплощением безмятежности. Я задержал дыхание, боясь спугнуть этот покой, и осторожно, как самую хрупкую драгоценность, взял ее на руки. Ее тепло проникло в меня, смывая усталость. Я прижал ее к груди, чувствуя под пальцами биение ее маленького сердца. Она была такой крошечной, но в ней заключалась целая вселенная. Я провел пальцем по ее щеке, и она во сне сморщила носик. Ее крошечные пальцы рефлекторно сжали мой палец с силой, которой я не ожидал. В этот миг не было ни командировок, ни маньяков, ни судов. Были только она и тихая, всепоглощающая благодарность.

Мы провели так несколько часов. Я говорил с ней шепотом, рассказывал, как сильно скучал, как горд быть ее отцом. Я обещал ей, что буду защищать ее, что всегда буду рядом. Она была не просто частью меня - она была моим смыслом и моим оправданием. Постепенно ее глазки открылись -два ясных, бездонных озера. Она уставилась на меня с серьезным любопытством, а потом ее губки растянулись в беззубой улыбке. Мое сердце замерло.

- Вот так встреча. – прошептал я, качая ее на руках. - Папа приехал.

Она в ответ издала восторженное «агу» и потянулась ко мне. Я целовал ее крошечные ладошки, играл с ее пальчиками, поднимал высоко в воздух, представляя, что мы летим. Она заливалась смехом, и этот звук был лучшей музыкой.

В дверях появилась Оксана. Она наблюдала за нами, и на ее лице светилась такая нежность, что мне снова захотелось плакать.

- Иди, обед на столе. – мягко сказала она. Я нехотя опустил дочку обратно в колыбель, поцеловал ее в лобик и последовал за женой.

За столом царило простое, но такое желанное счастье. Мы болтали о пустяках, строили планы. Я смотрел на Оксану и видел в ее глазах ту самую любовь и поддержку, что держали меня все эти годы. Усталость на ее лице была заметна, но энергия и сила, с которой она заботилась о нашей семье, вызывали у меня восхищение. После обеда мы собрались на прогулку. И тут началось.

- Куда ты ее так легко собрала? – удивилась Оксана, увидев, что я надеваю на Таню только комбинезон и легкую шапочку. - На улице ветрено! Сейчас же осень! – она схватила с полки толстую вязаную шапку и теплые носки.

- Окс, ты посмотри на термометр. – попытался я возразить. - Плюс десять! Она вспотеет и как раз простудится. Ты бы еще в шубу ее завернула!

- А ты бы ее раздетую на мороз выставил! – вспыхнула она. Наши голоса зазвучали громче, слова становились резче. Мы стояли друг напротив друга, уставшие, измотанные долгой разлукой, и выплескивали накопленное напряжение в этом абсурдном споре о шапке. Мы уже не слышали друг друга.

Нас прервал тихий плач. Таня, чувствуя наше напряжение, сморщилась и захныкала. Я глубоко вздохнул, подошел к кроватке и взял ее на руки. Она уцепилась своими крошечными пальчиками за мой нос и потянула вниз. Я рассмеялся. Вся злость мгновенно улетучилась.

- Ладно. – тихо сказал я, подходя к Оксане. - Давай не будем. Прости. – я обнял ее. Она на мгновение застыла, а затем обняла в ответ, прижавшись лбом к моему плечу и пытаясь смириться.

- Давай по-твоему. – выдохнула она. - Но, если подует сильный ветер, накинем капюшон.

Мы вместе, заботливо и спокойно, одели нашу дочь, найдя наконец тот самый компромисс, где она была бы защищена, но не перегрета. И пошли гулять - уже не спорящие оппоненты, а снова команда.

Яркое летнее солнце заливало парк, пробиваясь сквозь листву и рисуя на дорожках причудливые узоры. Воздух был густым и сладким от аромата цветущих клумб. Мы с женой шли, взявшись за руки, а между нами катилась коляска, в которой Таня с любопытством разглядывала окружающий мир.

Ее восторженный лепет сливался с нашими негромкими разговорами и смехом. Казалось, само солнце вплетало золотые нити в ткань этого дня, делая его идеальным. Мы присели на шезлонги у пруда, где на воде покачивались кувшинки. Легкий ветерок, детский смех с площадки, тепло руки жены - все сплеталось в ощущение полного, глубокого покоя. В эти минуты не было ни прошлых тревог, ни будущих забот. Было только «сейчас», и оно было прекрасно. Возле киоска с мороженым мы предались маленькому искушению. Выбрав свои любимые вкусы, мы уплетали холодное лакомство, смеясь над своими вымазанными в шоколад и клубнику ртами.

Нашли уединенную скамейку у ручья и говорили о будущем - простом и счастливом, каким оно всегда видится в такие дни. Эта прогулка стала не просто времяпрепровождением, а еще одним кирпичиком в фундаменте нашей семьи. Когда солнце начало клониться к закату, мы вернулись домой, наполненные умиротворением и легкой усталостью. Предстояли вечерние хлопоты: купание дочки и важный звонок батюшке по поводу крещения. Ванна наполнилась теплой водой, и я, бережно поддерживая наше маленькое сокровище, погрузил его в воду.

Таня завороженно следила за струйками, льющимися из кувшина, и тихо похлопывала ладошками по воде. Я мыл ее пушистые волосики, массировал крошечные ручки и ножки, чувствуя, как с каждым движением крепнет та невидимая связь, что делает отца отцом. После купания я закутал ее в мягкое полотенце, а она, улыбаясь, жмурилась от удовольствия. В этом простом ритуале был не просто уход, а начало большого пути любви и ответственности.

Пока жена укладывала Таню, я вышел во двор, чтобы позвонить в церковь. Батюшка выслушал меня внимательно и благословил на крещение. С крестной матерью вопрос решился быстро - Лена, не раздумывая, согласилась. С крестным отцом и вовсе было ясно: мой брат Лёша еще когда мы с Оксаной только начали встречаться, заявил, что эту должность он никому не уступит.

Вернувшись в дом, я на секунду замер в прихожей. Возле двери стояли чужие мужские ботинки. По спине пробежал холодок. Я шагнул в гостиную, и сердце мое отстучало: «Тише». Из детской доносился смех. Я распахнул дверь и увидел картину, которая вмиг развеяла все тревоги. На полу, разложив вокруг себя игрушки, сидел мой младший брат и строил рожицы моей дочери. Таня захлебывалась от восторга.

Лёша поднял на меня взгляд и широко улыбнулся, словно так и должно было быть.

- Вот же сучий потрох. – выдохнул я, прислонившись к косяку. В ногах вдруг отяжелели. Он аккуратно уложил заснувшую Таню в кроватку и подошел ко мне, похлопав меня по плечу.

- Леха, мудила... Сердце в пятки ушло. – я треснул его кулаком по лбу, а потом обнял так, что у него хрустнули ребра. - Предупредить, что ли, не судьба?

- И я по тебе соскучился, Серег. – он хрипло рассмеялся. - Ну, что, герой? Говорят, того маньяка ты все-таки приложил? – в его голосе сквозила привычная бравада, но взгляд был каким-то уставшим, колючим. Мы вышли на кухню, где Оксана уже ставила на стол закуску и две бутылки водки.

Напряжение последних недель, месяцев, лет — все это медленно начало растворяться в тихом вечере. Словно тугая струна в груди наконец ослабла. За первыми рюмками полился разговор - сначала робкий, как ручей после засухи, потом все увереннее. Вспоминали прошлое, делились настоящим.

Лёша, раскрасневшись, жаловался на работу, на начальство-уродов, на свою вечную борьбу за справедливость, которая вечно оборачивалась против него самого. Я слушал и понимал: мы оба, каждый по-своему, пытались бороться с хаосом этого мира. И, возможно, именно в такие простые вечера, за столом с близкими, мы на время могли в этой борьбе передохнуть.

- А знаешь. – Лёша внезапно обвел комнату задумчивым взглядом. - Я вот сейчас смотрю на вас с Оксаной, на Таню... И понимаю, что вы моя единственная несомненная правда в этой жизни. Всё остальное — начальники, их прихоти, эта вечная гонка - всё это какое-то надуманное. А вот это... – он ткнул пальцем в сторону детской, - это и есть та самая справедливость, ради которой стоит жить. Он выпил очередную стопку, поморщился и посмотрел на меня пристально, словно пытался заглянуть в душу:

- А ты не боишься? Вот честно. После всего, что видел... После этих маньяков, смертей, грязи... Как ты находишь в себе силы возвращаться сюда и быть... нормальным? Нести вот это тепло в себе, а не злость? – я долго крутил в пальцах свою рюмку, глядя на золотистую жидкость.

- Боюсь. – тихо признался я. - Каждый раз. Иду домой и сбрасываю с себя всё, как грязную одежду. Иногда не до конца получается. Но когда вижу её, Таню... Понимаешь, она как якорь. Не даёт унестись в те тёмные воды, где я плаваю по работе. Она - мой главный противовес всей той мерзости. – Лёша кивнул, налил ещё. За окном совсем стемнело, и только тусклый свет кухонной лампы очерчивал наши лица.

- Мне Машка ушла. – вдруг выдохнул он. - Месяц назад. Сказала, что устала ждать, пока я «найду себя». А где я, чёрт возьми, её в этой жизни найти, эту себя? – он горько усмехнулся. - Вот ты нашёл. А я... я всё ещё боюсь этой тишины, которую вы зовёте счастьем. – в его словах была такая знакомая тоска, что у меня сжалось сердце. Таким я его ещё не видел - без привычной бравады, без защитной насмешки.

- Может, не в тишине дело? – осторожно сказал я. - А в том, чтобы перестать бороться со всем миром сразу. Выбери один фронт. Самый важный.

- Например? – хмуро спросил Лёша.

- Например, начать с себя. А там, глядишь, и Машка вернётся. И работа наладится. – мы замолчали. Из детской донёсся тихий звук - Таня во сне что-то пробормотала. Этот маленький звук вдруг расставил всё по местам. Все наши взрослые проблемы, страхи, сомнения - они были важны, да. Но они меркли перед простой истиной: где-то там спит ребёнок, который верит, что его мир в полной безопасности. И наш долг - оправдать это доверие.

- Ладно. – Лёша тяжко вздохнул и отодвинул от себя стопку. - Хватит на сегодня ныть. Давай лучше про твои похождения московские рассказывай. А то я тут со своими проблемами загрузил тебя...

Но в его глазах уже читалось нечто новое - не решимость даже, а скорее лёгкое удивление от того, что какие-то вещи можно видеть под другим углом. И в этом тёплом, наполненном тишиной доме, рядом с семьёй, все ответы вдруг казались такими простыми и очевидными.

- Нет. – я отодвинул стопку. - Хватит про Москву. Лучше скажи, как ты себе это представляешь.

- Что? – Лёша нахмурился.

- Вот это. Тишину. Счастье. – я обвёл рукой комнату. - Ты сказал, что боишься. А чего именно? Не войны, не маньяков — этого мы с тобой как раз не боимся. А вот этого мирного вечера - боишься. Почему? – Лёша замолчал. Его пальцы нервно барабанили по столу.

- Потому что это навсегда. – тихо сказал он. - А я ко всему привыкаю медленно. И боюсь не оправдать. Вот ты... Ты же не идеальный. Руки в крови, в грязи. И всё равно приходишь сюда, и они тебе улыбаются. А я... я будто застрял где-то посередине. Не герой, но и не тихий семьянин. Ни там, ни здесь. – из детской донесся тихий плач. Мы оба встрепенулись. Я поднялся, но Лёша меня опередил.

- Дай я. – он сказал неожиданно мягко. Я кивнул, наблюдая, как он осторожно, будто бомбу разминируя, идёт в детскую. Слышно было, как он что-то бормочет Тане низким, успокаивающим голосом. Плач скоро стих.

- Видишь? – я сказал, когда он вернулся. - А ты говоришь - не семьянин. Просто не пробовал.

Он сел, и в его глазах читалось странное смятение.

- Она такая... лёгкая. – прошептал он. - И пахнет молоком.