Цена выбора

— Мы уже заказали вам бурбон, — сказал Марк. Он смотрел на неё в упор, игнорируя тот факт, что София сидит в полуметре и может всё видеть, всё слышать, всё понять. — Вы же пьёте бурбон? Вы производите впечатление женщины, которая знает толк в настоящих вещах.

Их пальцы соприкоснулись на бокале.

Снова этот разряд. Снова ток. Тысяча вольт, ударившие от его пальцев в её. Алиса дёрнулась, едва не расплескав виски, и судорожно сжала бокал, чтобы скрыть дрожь в руке.

— Иногда, — выдохнула она. — Спасибо.

— Ой, Марк вечно пытается всех напоить своим бурбоном! — засмеялась София, беззаботно махнув рукой. В её смехе не было ни капли подозрения, ни грамма ревности. Только лёгкость и уверенность женщины, которая знает, что её муж никуда не денется. — Думает, если мужчина пьёт виски, то это делает его мачо. А сам дома коньячок попивает, французский, между прочим!

Марк улыбнулся жене — той самой снисходительной улыбкой, которой улыбаются любимым, но слегка надоевшим детям. Улыбнулся, но взгляд его остался на Алисе.

— София не любит виски, — пояснил он, и в голосе его появилась та особенная интонация, когда говоришь не для всех, а для кого-то одного. — Говорит, горько. А горькое — оно... честное. Сладкое обманывает. Не даёт понять, что ты пьёшь на самом деле.

Саксофон на сцене затих, на секунду воцарилась тишина, а потом заиграл новую мелодию. Тягучую, грустную, пронзительную. Алиса узнала её с первых нот и чуть не застонала вслух.

Blue in Green. Майлз Дэвис.

Самая интимная, самая чувственная, самая опасная мелодия в истории джаза. Та, под которую хочется целоваться. Та, под которую хочется раздеваться. Та, под которую хочется признаваться в любви и совершать глупости.

— О, моя любимая! — воскликнула София и откинулась на спинку стула, закрыв глаза, отдаваясь музыке.

Она ничего не замечала.

А Марк смотрел на Алису. И Алиса смотрела на Марка. И между ними, через столик, сквозь синий дым и грустный саксофон, протянулась нить. Тонкая, почти невидимая, но невероятно прочная.

***

Они говорили ни о чём. София тараторила без умолку — про выставки, про то, что её приглашают в Париж, про то, какой Марк молодец, что всё это организует, про новых художников, про старых знакомых, про планы на лето.

Алиса кивала, вставляла дежурные фразы, улыбалась в нужных местах, но на самом деле не слышала ни слова. Всё её существо было настроено на одну частоту — на него.

Она ловила каждое его движение. Как он постукивает пальцами по столу в такт музыке — длинные, сильные пальцы с аккуратными ногтями, без колец, кроме обручального. Как отпивает виски — маленькими глотками, смакуя, задерживая во рту. Как ходит кадык, когда он глотает. Как он смотрит на неё, когда София отвлекается на вошедших знакомых или на официанта.

Один раз София увлеклась разговором с каким-то бородатым художником, который подошёл поздороваться. Они обсуждали какие-то пигменты, технику нанесения, сложности печати. Марк и Алиса остались вдвоём за столиком на целых три минуты.

Марк посмотрел на неё в упор. И чуть заметно приподнял бровь. Вопрос без слов. **«Ты чувствуешь это?»**

Алиса опустила глаза в бокал. Кивнула. Чуть-чуть, почти незаметно.

— Что вы там шепчетесь? — София обернулась, и Алиса вздрогнула, словно её застали на месте преступления.

— Мы не шепчемся, — спокойно ответил Марк. — Мы слушаем музыку.

— А, ну да, — София беззаботно махнула рукой и снова вернулась к разговору с художником.

Алиса выдохнула. И поймала себя на мысли, что это только начало. Что сегодняшний вечер — это только разведка боем. Пристрелка. Подготовка к чему-то большему.

— Расскажите о себе, Алиса, — вдруг сказал Марк, когда музыка сделала паузу между композициями. — София говорит, вы журналистка. Пишете об искусстве. Это ваше призвание?

Вопрос прозвучал не как светская болтовня, а как искренний интерес.

— Я... наверное, — Алиса пожала плечами. — Это просто работа. Описывать чужое.

— А своё?

— Что?

— Своё, — повторил Марк. — Вы описываете чужое. А где ваше? Что вы создаёте сами? Где та часть вас, которая не просто отражает, а светит?

Вопрос попал в больное место. В самую сердцевину того, о чём Алиса боялась думать по ночам.

— Я... — она запнулась, чувствуя, как краснеют щёки. — Я не художник. Я просто...

— Просто? — он усмехнулся, но без насмешки, а с какой-то горькой нежностью. — Просто так никто не говорит. «Просто» — это когда ничего не болит. Когда всё равно. А у вас болит. Я вижу. В глазах. В том, как вы смотрите на картины Софии. В том, как вы смотрите на меня.

Последние слова он произнёс тише, почти шёпотом, наклонившись вперёд.

— Марк, — тихо сказала Алиса, — вы не знаете меня. Совсем.

— Я знаю, — ответил он, и в голосе его появилась та особенная уверенность, которая не терпит возражений. — Я знаю женщин. София — мрамор. Красивый, холодный, идеальный. Ей нужно восхищаться на расстоянии. А вы... вы — живая вода. Вы сами не понимаете, какая сила в вас течёт. Сколько жизни. Сколько страсти. Сколько всего, что вы прячете под этой серой водолазкой.

— Я сегодня не в серой водолазке, — вырвалось у Алисы.

Марк улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё подкашивались колени.

— Я заметил.

Саксофон зарыдал особенно пронзительно. Алиса чувствовала, что проваливается в его серые глаза, как в ту самую бездну с картины Софии. Тонула — и не хотела спасаться. Наоборот, хотела нырнуть глубже, чтобы он был рядом.

— Простите, мне нужно... — София вдруг встала, прерывая магию. Она чмокнула Марка в макушку, улыбнулась Алисе: — Туалет. Я на минуту. Вы тут без меня не скучайте!

Она упорхнула, алая, как пожар. Оставила их вдвоём за столиком. Вдвоём в синем дыму, под грустный саксофон.

Тишина повисла между ними плотная, осязаемая. Её можно было резать ножом. Ею можно было дышать.

— Вы не ответили, — сказал Марк, подаваясь вперёд. Локти на стол, взгляд в упор, расстояние между ними сократилось до полуметра. — Вы счастливы?

— Странный вопрос, — Алиса обхватила бокал обеими ладонями, словно ища защиты. — С чего вы взяли, что можете спрашивать такое?

— А с чего вы взяли, что я могу молчать? — парировал он. — Я смотрю на вас и вижу женщину, которая спит. Которая давно забыла, что она живая. Которая спряталась от жизни в своей серой квартире, в своей серой одежде, в своей серой работе. И мне хочется... — он замолчал, подбирая слово.

— Что? — выдохнула Алиса.

— Разбудить.

Слово повисло в воздухе. Тяжёлое, опасное, прекрасное. Точно такое же, как название картины Софии. «Пробуждение».

— Это опасно, — тихо сказала Алиса.

— Жизнь — опасная штука, — усмехнулся Марк. — Особенно если всё время спать. Можно однажды не проснуться. Или проснуться слишком поздно — когда уже ничего не изменить.

— А София? — вопрос вырвался сам собой, горький и глупый. Но Алиса не могла больше держать его в себе.

Марк не дёрнулся, не изменился в лице. Он просто посмотрел на неё ещё пристальнее, ещё пронзительнее.

— София — мой выбор. Моя ответственность. Моя... — он запнулся, и в этом молчании вместилась целая жизнь. — Не ошибка. Нет. Не ошибка. Просто... путь, который завёл не туда.

— Вы говорите ужасные вещи, — прошептала Алиса.

— Я говорю правду. Вы просили честности? — он склонил голову набок. — Или вы, как и все, хотите сладкой лжи? Чтобы было красиво и безопасно?

— Я хочу... — Алиса осеклась, потому что не знала, чего хочет. Или знала, но боялась себе признаться.

— Вы хотите жить, — закончил за неё Марк. — Хотите чувствовать. Хотите, чтобы сердце билось не только потому, что надо качать кровь. А потому что есть причина. Есть кто-то. Есть ради кого просыпаться по утрам и ради кого не спать ночами.

Его слова. Те самые. Из её собственных мыслей, которые она гнала от себя, как наваждение.

— Откуда вы... — начала она.

— Я вижу, — перебил Марк. — Я смотрю на вас и вижу. И знаете, что ещё?

Она молчала, боясь дышать.

— Вы смотрите на меня так же. Не надо врать ни мне, ни себе. Я видел это в галерее. Я вижу это сейчас. Ваши глаза горят, когда вы смотрите на меня. Так же, как мои — когда я смотрю на вас.

По спине побежали мурашки. Разоблачение. Он всё понял. Всё прочитал в её глазах. И не осуждал. Наоборот — говорил об этом как о чём-то естественном, неизбежном.

— Марк, — выдохнула Алиса, — это неправильно. Мы не можем...

— Что — это? — он усмехнулся уголками губ. — Разговаривать? Дышать одним воздухом? Чувствовать то, что чувствуем?

— Вы её муж.

— Я человек, — отрезал Марк, и в голосе его впервые прозвучала сталь. — Имеющий право на ошибку. На чувство. На жизнь, чёрт возьми! Я не просил этого. Не планировал. Но это случилось. И я не хочу делать вид, что ничего не происходит.

Он вдруг накрыл её ладонь своей. Тепло обожгло кожу, побежало вверх по руке, ударило в сердце.

— Я не зову вас прыгать в омут, Алиса. Я просто прошу... не закрывайтесь. Позвольте себе чувствовать. Хотя бы сегодня. Хотя бы здесь. Хотя бы со мной.

Саксофон затих. В зале захлопали. Кто-то крикнул «Браво!». Официант проносил мимо поднос с напитками. Жизнь вокруг продолжалась.

А Алиса смотрела на его руку поверх своей и понимала, что мосты горят. Что обратной дороги уже не будет. Что она сейчас скажет «да» чему-то огромному, страшному и неизбежному.

— Я... — начала она.

— Ой, ну этот саксофонист просто божественен! — София плюхнулась на своё место, и Марк мгновенно, как ни в чём не бывало, убрал руку. — Вы слышали это соло? Мурашки по коже! Я хочу, чтобы он играл на моём открытии в Париже! Марк, ты узнай, сколько он берёт?

Алиса откинулась на спинку стула, чувствуя, как дрожат колени, как колотится сердце, как горят пальцы, которых только что касался он. София щебетала что-то про музыку, про Париж, про новые краски. Марк кивал, попивал виски, и ничто в его лице не выдавало того, что случилось минуту назад.

Ничто, кроме взгляда. Короткого, обжигающего взгляда, который он бросил на Алису, когда София отвернулась к официанту, заказывая ещё шампанского.

«Это не закончилось. Это только начало», — говорил этот взгляд.

Алиса допила бурбон одним глотком. Горький. Честный. Обжигающий.

Как он сам.

***

Они вышли из клуба около часа ночи. Арбат встретил их холодом и пустотой — туристы разбрелись по гостиницам, местные сидели по домам, только редкие прохожие спешили по своим делам да шуршали шинами такси.

София, слегка пьяная и очень счастливая, повисла на Марке. Она смеялась, что-то рассказывала, заплетающимся языком, и Алиса вдруг остро, до боли, позавидовала ей. Не Марку. Нет. Этой лёгкости. Этой уверенности, что ты нужна. Этому праву висеть на чьём-то плече и знать, что тебя довезут, укроют, уложат спать.

— Алиса, может, поехали к нам? — предложила София, останавливаясь и глядя на подругу затуманенными глазами. — Посидим ещё, выпьем чаю! Марк, давай её пригласим! У нас там... там всё есть!

— София, уже поздно, — мягко сказал Марк, поддерживая жену за талию. — Алисе завтра на работу. Да и нам пора. Ты еле на ногах стоишь.

— Я не еле! Я хорошо стою! — возразила София, но тут же покачнулась, доказывая обратное.

Алиса поймала себя на том, что ждёт его решения. Словно он — главный. Словно она уже передала ему контроль над своей жизнью.

— Да, я, наверное, поеду, — сказала она, кутаясь в пальто. Ночь выдалась холодная, ветреная, ноябрь давал о себе знать. — Своим ходом.

— Мы тебя подвезём! — не унималась София. — Марк, машина же здесь!

— Нет! — ответ прозвучал слишком резко, слишком громко. Алиса смутилась, понизила голос: — То есть... не надо. Я на метро. Правда. Мне недалеко. Всего два перегона.

— Как хочешь, — София пожала плечами и чмокнула её в щеку. От неё пахло шампанским, счастьем и той беззаботностью, которая бывает только у людей, которых любят. — Созвонимся! Целую!

Она залезла в машину, не оборачиваясь. Чёрный внедорожник, дорогой, блестящий даже в темноте. София плюхнулась на заднее сиденье и сразу уткнулась в телефон.

Марк задержался на секунду. Открыл перед Алисой дверцу — нет, не приглашая сесть, а просто жест вежливости, который ничего не значит. Или значит всё.

— Спокойной ночи, Алиса, — сказал он тихо, чтобы София не слышала. — И помните: жизнь — опасная штука. Особенно если всё время спать.

Он смотрел на неё в упор. В темноте его глаза казались почти чёрными, но в них горел тот же огонь, что и в клубе.

— Марк... — начала Алиса.

— Не надо, — перебил он. — Не сейчас. Не здесь. Просто... знайте. Я думаю о вас. Всё время.

Он сел в машину. Дверца захлопнулась с мягким, дорогим звуком. Чёрный внедорожник плавно тронулся с места, обдав Алису выхлопными газами и холодным ветром.

Она стояла на пустынном Арбате, прижимая ладонь к губам, и смотрела вслед удаляющимся огням. Красные фонари таяли в ночи, становились всё меньше, пока не исчезли за поворотом.

Ладонь всё ещё горела там, где её касался Марк. В груди всё ещё колотилось сердце, которое давно уже так не билось. В голове звенела пустота, нарушаемая лишь одним пульсирующим вопросом:

«Что я наделала?»

И сразу второй, ещё более страшный:

«И когда будет продолжение?»

***

Алиса не помнила, как доехала до дома. Метро, пересадка, эскалатор, холодный воздух подземки, равнодушные лица людей. Всё это прошло мимо неё, как сон.

Она очнулась только в своей квартире. Захлопнулась дверь, щёлкнул замок, и тишина накрыла её с головой.

Алиса стояла в прихожей, не снимая пальто, и смотрела на себя в маленькое зеркало. Из зеркала на неё смотрела женщина с красными губами и горящими глазами. Та самая, которую она увидела на картине Софии. Та, которую разбудил Марк.

— Ты пропала, — сказала она своему отражению. — Совсем пропала, дура.

Отражение улыбнулось. Безумно, счастливо, испуганно.

Алиса разделась медленно, словно боясь спугнуть это новое состояние. Пальто на вешалку. Туфли скинула — ноги гудели после каблуков. Прошла в комнату, остановилась перед большим зеркалом.

Платье. Шёлк. Чёрное. Она провела руками по бёдрам, по талии, по груди. Кого она трогает? Себя? Или его прикосновения всё ещё живут на её коже?

В ванной она долго смотрела на себя в зеркало. Красная помада — стереть или оставить? Оставить — глупо, ляжешь спать, измажешь подушку. Стереть — значит, признать, что вечер закончился.

Она стёрла помаду ватным диском и вдруг расплакалась. Беззвучно, стоя под тусклым светом ванной, глядя на своё расплывающееся отражение.

Слёзы текли по щекам, капали на раковину. Она не понимала — от счастья? От страха? От отчаяния?

— Господи, — шептала она. — Господи, что со мной происходит?

Ответа не было.

Она легла в кровать, но сон не шёл. Ворочалась, сбивала одеяло, прижимала подушку к груди, пытаясь найти позу, в которой не думалось бы о нём. Бесполезно.

В голове крутились его слова, его взгляд, его рука на её ладони. Каждое прикосновение, каждое слово, каждый вздох.

В час ночи она не выдержала. Взяла телефон.

Новый контакт. Марк. Она сохранила его номер сегодня, когда София отвлеклась на разговор с художником, а Марк быстро, украдкой, продиктовал цифры, прикрывая рот салфеткой.

«На всякий случай», — шепнул он тогда.

«На какой такой случай?» — спросила она, чувствуя, как сердце ухает в пропасть.

«Всякое бывает».

Телефон жёг руку. Казалось, экран светится в темноте, как уголь, как предупреждение, как приглашение.

Алиса набрала сообщение. Стерла. Набрала снова. Снова стерла.

«Не пиши. Не смей. Остановись», — кричал внутренний голос.

«Напиши. Всего одно слово. Посмотрим, что будет», — шептал другой, тот, который проснулся сегодня вечером.

В конце концов, она просто написала:

«Спасибо за вечер. И за бурбон. Он действительно честный».

Отправила и замерла. Сердце колотилось так, что, казалось, будило соседей. Она смотрела на экран, на котором горело «Доставлено», и не дышала.

Минута. Две. Пять.

Телефон завибрировал, и Алиса подскочила на кровати, едва не выронив его.

«Алиса. Я думал о вас всю дорогу. Всю дорогу до дома, всю дорогу, пока укладывал Софию спать, всё это время. Это безумие. Я знаю. Но я не могу перестать. Ты мне снишься. Я тебя почти не знаю, а ты мне снишься».

«Ты». Он перешёл на «ты». Это было страшнее и слаще всего.

Она смотрела на экран и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Как рушатся стены, которые она строила годами. Как просыпается та часть её, которую она похоронила давным-давно.

«Я тоже», — набрала она дрожащими пальцами.

И отправила, не давая себе времени передумать.

Ответ пришёл сразу — словно он ждал, держа телефон в руке:

«Нам нельзя встречаться. Ты понимаешь? Это неправильно. Это опасно. Это разрушит всё».

«Понимаю».

«Но я хочу тебя видеть. Снова. Хоть одним глазом. Хоть издалека. Хоть во сне».

Алиса зажмурилась. Слёзы снова потекли по щекам, но теперь она не плакала. Она просто дышала и смотрела в темноту.

«Это неправильно».

«Я знаю. Завтра. Кафе на набережной. Час дня. Маленькое место, там никого не бывает. Я буду ждать. Если не придёшь — пойму. Если решишь, что это слишком — пойму. Если захочешь забыть этот вечер и меня — пойму. Но я буду ждать. Просто на случай, если ты тоже захочешь».

Экран погас. Алиса смотрела в темноту потолка и улыбалась. Безумной, счастливой, испуганной улыбкой человека, который стоит на краю пропасти и собирается шагнуть вниз.

Завтра. Час дня.

Она пойдёт.

Потому что не пойти — значит снова заснуть. А она уже проснулась. И обратной дороги нет.

***

Алиса выключила телефон, чтобы больше не искушать себя, и закрыла глаза. Но сон не шёл. Перед внутренним взором проплывали картинки вечера: синий дым, красное платье Софии, саксофон, его глаза.

Она вспомнила, как он смотрел на неё. Как никто и никогда не смотрел. Как будто она — единственная женщина в мире. Как будто вокруг никого нет.

«Что ты делаешь? — спросила она себя в тысячный раз. — Он женат. Он муж твоей подруги. Это тупик. Это боль. Это конец».

Но другой голос, тот, что проснулся сегодня, отвечал:

«А что у тебя есть сейчас? Серая квартира? Пустая постель? Работа, которую ты ненавидишь? Жизнь, в которой ничего не происходит? Что ты теряешь, кроме иллюзии безопасности?»

Алиса перевернулась на другой бок и уткнулась лицом в подушку.

Она не знала ответа.

Но знала одно: завтра в час дня она будет в том кафе на набережной.

Что бы из этого ни вышло.

Грань

Алиса открыла глаза и сразу поняла: что-то не так.

Обычно утро начиналось с тупого, вязкого усилия — заставить себя встать, сварить кофе, включить ноутбук, вползти в день, как в холодную воду. Обычно первые минуты после пробуждения были серыми, безликими, как и вся её жизнь.

Сегодня сердце колотилось где-то в горле ещё до того, как она осознала, где находится.

Алиса села на кровати, прижала ладонь к груди. Сквозь тонкую ткань футболки чувствовалось, как бешено пульсирует кровь. Она оглядела комнату — та же старая мебель, те же обои в цветочек, которые она ненавидела, но никак не могла собраться переклеить, тот же серый свет из окна.

Всё на месте. Всё как всегда.

Кроме неё самой.

Воспоминания вчерашнего вечера нахлынули волной, сбивая дыхание. Синий дым. Красное платье Софии. Саксофон. Его рука на её ладони. Его глаза. Его слова: «Я думаю о вас всё время».

Алиса закрыла лицо руками и застыла так на минуту, пытаясь успокоить дыхание.

— Это был просто вечер, — прошептала она вслух, проверяя, как звучат слова в реальности. — Просто посидели с подругой. Просто выпили. Просто...

Она не договорила. Потому что врать себе было бесполезно.

Телефон на тумбочке призывно мигнул. Одно непрочитанное сообщение.

Алиса смотрела на экран и не решалась взять его в руки. Знала, кто там. Знала, что прочтёт. Знала, что после этого всё изменится окончательно.

Она протянула руку.

Марк: «Доброе утро. Ты спишь? Я не спал всю ночь. Думал о тебе. О вчера. О том, что будет сегодня. Ты придёшь?»

Алиса перечитала сообщение три раза. На четвёртый заметила, что губы растягиваются в улыбку. Глупую, счастливую, испуганную.

«Доброе. Я тоже не спала. И да. Я приду».

Отправила и отбросила телефон, как будто он мог укусить.

— Что ты делаешь? — спросила она пустоту. — Ты понимаешь, что ты делаешь?

Пустота молчала. Только сердце стучало где-то в ушах.

***

Алиса заставила себя встать, принять душ, одеться. Джинсы, свитер — серая униформа, за которой можно спрятаться. Сегодня ей особенно нужно было спрятаться — от мира, от себя, от того, что происходило внутри.

В редакцию она приехала к одиннадцати. Огромный опенспейс гудел, как улей: стучали клавиши, звонили телефоны, кто-то спорил в углу, кто-то пил кофе у кулера. Обычная жизнь, обычный день. Алиса вдруг почувствовала себя пришельцем, случайно попавшим в чужую реальность.

— Алиса! — окликнул её главный редактор, высунувшись из своего застеклённого кабинета. — Зайди!

Она вздохнула и пошла на зов. Кабинет Петра Ильича был завален бумагами, книгами, старыми номерами журнала. Сам он — грузный мужчина лет пятидесяти с вечной сигаретой в зубах (хотя курить в помещении давно запретили) — сидел за столом и смотрел на неё поверх очков.

— Где материал о выставке Софии Ковальской? — спросил он без предисловий. — Сроки вчера были.

Алиса открыла рот и поняла, что сказать нечего. Чистый лист. Ноль строчек. Пустота.

— Я... работаю, — выдавила она.

— Работаешь, — усмехнулся редактор. — Я вижу, как ты работаешь. Сидишь, смотришь в одну точку, ничего не пишешь. Что случилось? Муза ушла?

Если бы он только знал, какая муза к ней пришла.

— Всё в порядке, Пётр Ильич. Завтра будет.

— Сегодня, — отрезал он. — К вечеру мне нужен текст. Это важная выставка, Ковальская сейчас на подъёме, о ней все пишут. Если мы проморгаем, конкуренты нас сделают.

— Я поняла. Сделаю.

Он посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом.

— Ты сама-то в порядке? Вид какой-то... — он покрутил рукой в воздухе, подбирая слово, — потерянный.

— В порядке, — соврала Алиса. — Просто не выспалась.

— Иди работай. И кофе себе нормальный купи, а не эту бурду из автомата.

Алиса вышла из кабинета, села за своё место и уставилась в монитор. Чистый лист смотрел на неё издевательски. Курсор моргал в такт сердцебиению.

Она открыла файл, набрала: «Выставка Софии Ковальской "Пробуждение" — событие, которое нельзя пропустить...»

Стерла.

Набрала: «Новая серия работ Софии Ковальской поражает глубиной...»

Стерла.

Закрыла файл. Открыла снова. Посмотрела на часы. Половина двенадцатого.

До встречи оставалось два с половиной часа.

— Господи, — выдохнула она, — как я доживу до часу

Ответа не было. Только сердце колотилось где-то в горле, отсчитывая секунды до падения.

***

Алиса вышла из редакции в половину первого. Наврала, что ей нужно в банк, что она скоро вернётся, что материал будет. Соврала легко, не моргнув глазом, и сама удивилась, как просто это получилось.

Метро. Станция «Кропоткинская». Эскалатор вверх, к свету. Москва встречала её серым небом и моросящим дождём, но Алиса не замечала холода.

Набережная была почти пуста — ноябрь, ветер, сырость. Редкие прохожие торопились по своим делам, нахохлившись, как воробьи. Алиса шла медленно, вглядываясь в вывески.