Цена выбора

Селена Гримм

Цена выбора

Мы не выбираем, в кого влюбиться. Мы выбираем только — как с этой любовью жить.

Пробуждение в галерее

Запах кофе, типографской краски и легкий, едва уловимый аромат чужих духов. Алиса ненавидела вернисажи. Эта фальшивая богемность, где каждый целует тебя в щеку, думая при этом, как бы продать подороже свою мазню или повыгоднее свести знакомство. Но работа есть работа.

Она остановилась у огромного полотна. Серо-голубая бездна, в центре которой билось что-то алое, похожее на сердце или на вспышку сверхновой. Алиса завороженно смотрела, как мазки масла создают иллюзию движения, пульсации. И вдруг, сквозь эту пульсацию, в глубине холста, она увидела свое отражение.

Темные волосы, собранные в небрежный пучок. Уставшие глаза, которые она пыталась скрыть тональным кремом. Серая водолазка, сливающаяся с фоном галереи. Она смотрела на себя и видела лишь тень. Тень той девчонки, которая десять лет назад мечтала покорить мир своими текстами. Той, которая верила, что однажды ее имя будет значить больше, чем просто подпись под чужой картиной.

— Алиса? Господи, это действительно ты?

Голос, как звон хрусталя. Алиса вздрогнула, оторвавшись от своего печального отражения, и обернулась. Перед ней стояла София. В прямом смысле слова стояла — идеальная осанка, длинные светлые волосы, рассыпавшиеся по плечам, струящееся шелковое платье, которое стоило, наверное, как месячная зарплата Алисы. София светилась. Она и была той самой вспышкой на картине.

— София... — Алиса почувствовала, как невольно расправляет плечи и одергивает край водолазки. Глупо. — Привет. Я смотрела твою работу. Это... это сильно.

— Правда? — София просияла по-настоящему, без капли кокетства. — Это самая моя личная вещь. Я назвала её «Пробуждение». Знаешь, этот момент, когда ты понимаешь, что половина жизни прошла в спячке, и вот он — шанс проснуться.

«Шанс проснуться», — эхом отозвалось в голове Алисы. Она открыла рот, чтобы ответить что-то умное, профессиональное, но слова застряли в горле. София воплотила всё, о чем они мечтали, сидя на подоконнике в общаге. София стала той, кем должна была стать Алиса. А Алиса стала той, кто пишет о Софии.

В этот момент воздух между ними словно сгустился. Алиса почувствовала чей-то взгляд раньше, чем увидела его обладателя. Тяжелый, теплый, обволакивающий. Он шел откуда-то из-за плеча Софии.

София, словно почувствовав это, грациозно обернулась и протянула руку назад:

— Ах, да. Познакомься. Это Марк. Мой муж.

Марк шагнул вперед, и Алиса перестала дышать. Высокий, чуть выше, чем нужно, чтобы чувствовать себя защищенной. Темные волосы, небрежно зачесанные назад, пара выбившихся прядей падает на лоб. Глаза... серые, с острым, стальным блеском, но в самой глубине — что-то теплое, живое. Он смотрел на неё так, словно видел не серую водолазку, а её саму.

— Марк, — произнес он, и его голос, низкий и чуть хрипловатый, прозвучал как обещание.

Его пальцы сомкнулись вокруг её ладони. Рукопожатие было уверенным, но не грубым. И в ту же секунду Алису пронзило током. Острым, сладким, запретным разрядом, который побежал от кончиков пальцев вверх по руке, к самому сердцу. Она впервые за долгое, очень долгое время почувствовала себя не тенью. Живой. До мурашек. До дрожи в коленях.

— Алиса, — выдохнула она, забыв, что София только что назвала её имя.

Марк не спешил отпускать её руку. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на губах, а потом снова встретился с её глазами. Он улыбнулся одними уголками губ.

— София много о вас рассказывала. Говорит, вы лучший художественный критик города.

— Я... просто делаю свою работу, — Алиса наконец высвободила руку, спрятав её за спину, словно обожженную. Ладонь всё ещё горела.

— Значит, вы умеете видеть в хаосе смысл, — не унимался Марк. — Это редкий дар.

Он говорил с ней, но смотрел сквозь неё, в самое нутро. София, стоящая рядом, улыбалась, абсолютно счастливая, и не замечала этого электричества, этой искры, которая только что проскочила между её мужем и её лучшей подругой из прошлого.

— Ну что вы, какой дар, — пробормотала Алиса, чувствуя, как краснеют щеки. — Спасибо за приглашение, София. Мне пора, нужно сдать материал.

Она почти выбежала из галереи. На улице моросил дождь, но Алиса его не замечала. Она прижала горящую ладонь к губам и закрыла глаза. В голове звенела пустота, нарушаемая лишь одним пульсирующим вопросом: «Что это только что было?»

***

Неделю спустя Алиса корпела над статьёй о выставке Софии. Слова не шли. Вместо анализа мазков и цветовых решений, она снова и снова прокручивала в голове тот вечер. Стальной блеск глаз. Тепло его ладони. Фраза «Вы удивительно свежо смотрите на вещи».

Телефон завибрировал. Сообщение от Софии: «Привет! Мы с Марком завтра идём в «Кризис» на Арбате. Там живой джаз. Ты как? Составишь компанию? Очень хочется поболтать, как в старые времена!»

Алиса закусила губу. Сердце забилось быстрее. «Не ходи. Это плохая идея», — закричал внутренний голос. Но другая часть её, та, что устала от серой водолазки и пустой квартиры, уже набирала ответ: «С удовольствием. Во сколько?»

Она надела не водолазку. Простое черное платье, которое подчеркивало фигуру, но не выглядело вызывающе. Распустила волосы, позволив им упасть на плечи. Немного вина для храбрости перед выходом.

В джаз-клубе было накурено и полутемно. София, сияющая, в алом, заняла столик у сцены. Марк сидел рядом, положив руку на спинку её стула. Увидев Алису, он не встал, но его взгляд... этот взгляд скользнул по ней с головы до ног, задержавшись на долю секунды дольше, чем позволяли приличия.

— Алиса! Ты сегодня потрясающе выглядишь! — воскликнула София, чмокая её в щеку. — Садись.

Алиса села напротив них. Марк пододвинул к ней бокал.

— Мы уже заказали вам бурбон, — сказал он. — Вы же пьете бурбон? Вы производите впечатление женщины, которая знает толк в настоящих вещах.

— Иногда, — улыбнулась Алиса, принимая бокал. Их пальцы снова соприкоснулись. Снова ток.

Вечер летел в ритме саксофона. София рассказывала о своих планах, о новой серии картин, о поездке в Европу. Алиса слушала вполуха. Она ловила каждое движение Марка. Как он постукивает пальцами по столу в такт музыке. Как отпивает виски, как ходит его кадык. Как он смотрит на неё, когда София отвлекается.

В какой-то момент София ушла в уборную, оставив их вдвоем за столиком. Тишина повисла между ними, плотная, как табачный дым. Марк посмотрел на неё в упор. И спросил:

— Вы счастливы, Алиса?

Вопрос застал врасплох. Она растерялась:

— Я?.. Счастлива? Странный вопрос.

— Почему странный? — он подался вперед. — София говорит, вы одна. Пишете об искусстве. Смотрите на жизнь со стороны. Это похоже на счастье?

— А что есть счастье? — парировала Алиса, пытаясь перевести всё в шутку.

— Когда сердце бьется не только потому, что надо качать кровь, — ответил Марк, не отводя взгляда. — А потому что есть причина. Есть кто-то.

Саксофон зарыдал особенно пронзительно. Алиса чувствовала, что проваливается в его серые глаза, как в ту самую бездну с картины Софии.

— А вы? — тихо спросила она. — Вы счастливы с Софией?

Марк горько усмехнулся:

— София... она как произведение искусства. Ею нужно восхищаться на расстоянии. А жить с произведением искусства... — он не договорил. — Вы удивительно свежо смотрите на вещи. В вас есть то, чего нет в ней. Жизнь.

— Марк... — Алиса покачала головой. — Не надо.

— Что не надо? Говорить правду?

Вернулась София, шумная, сияющая, и села между ними, разрушив магию. Но зерно уже было брошено. Алиса смотрела на Марка, который снова стал идеальным мужем, и понимала: она пропала. И от этого было и сладко, и страшно.

Отблески запретного танго

Алиса проснулась от того, что солнечный луч, пробившийся сквозь щель в шторах, резанул по глазам, как скальпель. Она зажмурилась, перевернулась на другой бок и уткнулась лицом в подушку. Подушка пахла ею самой — усталостью, одиночеством и дешёвым кондиционером для белья.

И вдруг — вспышка. Рукопожатие. Его глаза. Тот самый разряд.

Сердце подпрыгнуло и понеслось вскачь, разгоняя сонную кровь по телу. Алиса села на кровати так резко, что закружилась голова. Прижала ладонь к груди — туда, где под рёбрами бешено колотилось что-то живое, горячее, давно забытое.

— Господи, — выдохнула она вслух, и голос прозвучал хрипло, чуждо. — Ты совсем с ума сошла.

Квартира молчала. Однушка в спальном районе на седьмом этаже панельной девятиэтажки. Кухня четыре метра, совмещённый санузел, вечный запах жареной картошки от соседей снизу и тараканы, которые, несмотря на все отравы, чувствовали себя полноправными жильцами. Тишина здесь была особенная — не умиротворяющая, а давящая, ватная, как та звенящая пустота, которая наступает, когда выключаешь телевизор и понимаешь, что кроме тебя в этом мире никого нет.

Алиса опустила ноги на холодный пол. Ламинат противно лип к пяткам — вечно она забывает включить тёплый пол, вечно экономит на электричестве. Два шага до окна, рывок — и шторы разъехались, впуская утро.

Москва просыпалась. Серое небо, серые дома, серые машины на серой трассе. Люди, похожие на муравьёв, спешили по своим серым делам. Алиса смотрела на этот пейзаж и вдруг остро, до боли, поняла: её жизнь — такой же серый пейзаж. Ничего яркого. Ничего живого. Только работа, дом, редкие встречи с подругами, которые давно уже стали чужими, и коты в Интернете.

Телефон на тумбочке моргнул уведомлением. Алиса машинально потянулась к нему, думая, что это редактор с правками или, может, курьер с доставкой продуктов, которую она заказала вчера, но забыла отменить.

Инстаграм. София.

На экране загрузилась фотография с вернисажа. Они втроём: София в центре, сияет в объектив ослепительной голливудской улыбкой; Алиса стоит чуть поодаль, сжавшись, словно пытается спрятаться за собственную тень; а Марк... Марк смотрит куда-то в сторону. На неё.

— Нет, — прошептала Алиса, отбрасывая телефон, как горячую картошку. — Тебе показалось. Просто показалось.

Телефон мягко приземлился на подушку. Экран погас. В комнате снова стало серо и тихо.

Но пальцы уже сами потянулись обратно. Разблокировка. Инстаграм. Увеличение фото. Она всматривалась в его лицо до рези в глазах, пытаясь найти подтверждение своим безумным догадкам. Может, он просто смотрел на барную стойку? На картину за её спиной? На часы над входом?

Лицо на фото было непроницаемым. Только глаза... в глазах действительно что-то было. Или ей казалось?

Алиса отложила телефон и уставилась в потолок. Потолок был таким же серым, как всё вокруг. Когда-то она хотела покрасить его в нежно-голубой, купила краску, даже начала, но бросила на полпути. С тех пор половина потолка осталась белой, половина — голубой, а посередине — уродливый стык, напоминание о том, что она никогда ничего не доводит до конца.

Воспоминание накатило внезапно, как волна. Общага, десять лет назад. Они с Софией сидят на широком подоконнике, ноги болтаются в пустоту, в руках — дешёвое вино из тетрапака. София говорит: «Я буду великой художницей. Мои картины будут висеть в Третьяковке». Алиса смеётся: «А я буду писать о них такие статьи, что все бросятся смотреть». Они мечтали. Планировали. Верили.

София своё обещание сдержала. А Алиса?

Алиса посмотрела на ноутбук, стоящий на столе. Чистый лист. Материал о выставке Софии, который нужно сдать вчера. Слова не шли. Мысли путались. Она поймала себя на том, что снова смотрит на фото в телефоне.

Звонок. Вибрация резанула по руке. Алиса подскочила, едва не уронив телефон на пол. На экране высветилось: **София**.

Сердце ухнуло в пятки и оттуда рвануло обратно, забившись где-то в горле. Алиса откашлялась, попыталась взять себя в руки и нажала на зелёную кнопку.

— Алло?

— Приве-е-ет! — голос Софии ворвался в серую квартиру фейерверком, шампанским, солнечным светом. — Ты как? Не проспишь свой материал?

Алиса посмотрела на чистый лист в ноутбуке. Ноль строчек. Ноль мыслей. Ноль желания писать об искусстве, когда внутри разгорается что-то другое, живое, настоящее.

— Работаю, — соврала она на удивление спокойно. — Сижу, пишу. Ты как?

— Я — огонь! — София рассмеялась, и в этом смехе слышалось столько счастья, что Алисе стало физически больно. — Слушай, я зачем звоню. Мы с Марком завтра идём в «Кризис» на Арбате. Там живой джаз, у них выступает тот саксофонист, помнишь, я рассказывала? Ну, гений просто! Ты как? Составишь компанию? Очень хочется поболтать, как в старые времена!

Сердце пропустило удар. Остановилось на секунду, а потом понеслось вскачь, сбивая ритм, ломая дыхание.

— Завтра? — переспросила Алиса, судорожно соображая, как бы потянуть время, чтобы голос не дрожал. — Я не знаю... Материал горит, редактор злой, сроки...

— Алиса, ну брось! — София умела быть настойчивой. В институте она точно так же уговаривала её пойти на вечеринку, когда Алиса хотела зарыться в книги, на свидание, когда Алиса боялась знакомиться с парнями, на авантюру, когда Алиса сомневалась. — Ты вечно в этой своей работе! Мы столько лет не виделись, а теперь такая удача, что ты в Москве! Я хочу, чтобы мы снова дружили. По-настоящему. Как раньше. Придёшь?

«Как раньше». Алиса закрыла глаза. Раньше — это когда они были сёстрами, когда делили последнюю заварку и вместе плакали над разбитыми сердцами. Раньше — это когда мир был простым и понятным. До Марка. До этой чёртовой галереи. До рукопожатия, перевернувшего всё.

Внутренний голос, тот самый, который обычно молчал, заорал так, что заложило уши: «Не ходи. Это ловушка. Это ловушка для тебя самой. Ты пропадёшь. Ты уже пропадаешь».

— Во сколько? — услышала она собственный голос.

— В восемь! — обрадовалась София. В её голосе послышалось такое искреннее облегчение, что Алису кольнуло чувство вины. Но отступать было поздно. — Я так рада! Мы чудесно посидим, всё вспомним, обо всём поговорим! До завтра!

— До завтра, — эхом отозвалась Алиса.

Гудки. Тишина. Только сердце колотится где-то в ушах.

Алиса уставилась в потолок — бело-голубой, недоделанный, как и вся её жизнь.

— Ты идиотка, — сказала она пустоте. — Полная, законченная идиотка.

Но губы уже растягивались в улыбку. Глупую, счастливую, испуганную улыбку.

***

Весь следующий день Алиса провела в странном состоянии — между «не пойду, придумаю отмазку, скажусь больной» и «а что такого, просто посидим с подругой, выпьем вина, послушаем музыку». Часы на стене тикали неумолимо, приближая вечер, и с каждым часом вторая версия побеждала увереннее, заглушая голос разума.

Она пыталась работать. Открывала ноутбук, пялилась в монитор, набирала пару фраз и тут же стирала. Слова казались мёртвыми. Мысли о Софии, о её картинах, о цветовых решениях и композиционных приёмах — пустыми. Единственное, о чём она могла думать — это о Марке. О его глазах. О его голосе. О том, как он сказал: «Вы удивительно свежо смотрите на вещи».

К пяти часам вечера Алиса поняла, что работать сегодня не сможет. Вообще. Ни строчки. Она закрыла ноутбук, встала из-за стола и подошла к шкафу.

Шкаф был старый, ещё с советских времён, доставшийся от бабушки. Скрипучие петли, зеркало в трещинах, внутри — вешалки, плотно забитые одеждой. Алиса распахнула дверцы и замерла.

Стройные ряды серого, чёрного, тёмно-синего. Водолазки. Джинсы. Скучные блузки. Одна пара приличных туфель — на случай важных мероприятий. Одно приличное пальто — серое, конечно. Один приличный шарф — в тон.

Алиса смотрела на этот гардероб и вдруг увидела его глазами Марка. Увидела себя со стороны: женщина, которая сдалась. Которая перестала бороться. Которая выбрала безопасность и незаметность, потому что так проще. Так не больно.

— Чёрт, — выдохнула она и полезла в самый дальний угол шкафа.

Там, за ворохом старых свитеров и джинсов, которые она носила ещё в институте, висело что-то на плечиках, замотанное в полиэтиленовый чехол. Алиса отодвинула свитера, сняла чехол и замерла.

Платье. Чёрное. Простое. Шёлк.

Она купила его два года назад в каком-то дорогом бутике на распродаже. Увидела в витрине, влюбилась, потратила ползарплаты, принесла домой и повесила в шкаф. Мероприятие, для которого оно покупалось, отменили в последний момент. С тех пор платье висело здесь, в темноте, ожидая своего часа.

Алиса вытащила его, развернула. Шёлк струился в руках, как вода, как жидкий шоколад, как обещание чего-то невозможного. Она приложила платье к себе и посмотрела в треснутое зеркало.

— С ума сойти, — сказала она своему отражению. — Ты правда это делаешь?

Отражение молчало. Но глаза в зеркале — те самые, что вчера вечером смотрели на неё с фотографии Софии — горели. Давно забытым, диким, опасным огнём.

Алиса скинула халат, стянула надоевшую домашнюю футболку и осталась перед зеркалом в белье. Обычное бельё. Удобное. Бежевое. Такое, какое носят женщины, которые никого не ждут и никому не хотят нравиться.

Она надела платье.

Шёлк скользнул по телу, обнял, подчеркнул. Тонкие бретельки, глубокий вырез на спине, подол чуть выше колена. Платье село идеально, словно шили на неё. Словно оно всё это время ждало именно этого момента.

Алиса повертелась перед зеркалом, рассматривая себя со всех сторон. Повернулась спиной — открытая спина, гладкая кожа, линия позвоночника. Повернулась боком — тонкая талия, которую она всегда считала недостаточно тонкой, бедро, которое казалось ей слишком широким.

И вдруг рассмеялась. Нервно, почти истерично, зажимая рот ладонью, чтобы соседи не слышали.

— Ну здравствуй, — сказала она той женщине в отражении. Той, которую увидела на картине Софии. Той, которая пряталась внутри неё все эти годы. — А ты, оказывается, существуешь.

Дальше было как в тумане.

Макияж. Не кричащий, но выразительный. Тон, которым она пользовалась раз в полгода. Тушь, подчёркивающая глаза. И — главное — красная помада. Тюбик валялся в косметичке года три, купленный в порыве надежды, что когда-нибудь она станет той, кто носит красную помаду.

Алиса открыла тюбик, покрутила в руках, поднесла к губам. Красный. Яркий. Опасный.

— Либо пан, либо пропал, — прошептала она и накрасила губы.

Цвет лёг идеально. Словно губы всю жизнь ждали именно этого оттенка. Алиса смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Из заламинированного стекла на неё смотрела другая женщина. Та, которая могла бы нравиться. Та, которую могли бы хотеть. Та, которая могла бы решиться.

Волосы. Она распустила их, позволив тяжёлой тёмной волне упасть на плечи, прикрыть открытую спину, обрамить лицо. Тонкие пряди касались щёк, шеи, ключиц.

Часы показывали половину седьмого. Пора было выходить.

Перед выходом, уже в пальто (сером, конечно, но платье под ним не видно), Алиса зашла на кухню. Достала из холодильника открытую бутылку красного, налила полбокала и залпом выпила. Вино обожгло горло, разлилось теплом по телу, притупило страх.

— За нас, — сказала она пустоте. — За тех, кто рискует.

Щёлкнул замок. Дверь захлопнулась. Лифт, вечно сломанный, сегодня работал. Алиса спускалась вниз и чувствовала, как с каждым этажом её жизнь меняется. Необратимо. Бесповоротно.

***

«Кризис» располагался в полуподвале на Арбате. Не на туристической его части, где китайцы фотографируются у памятника Окуджаве и продают сувениры, а в глубине, в старых переулках, где сохранились доходные дома начала прошлого века с облупившейся лепниной и дворами-колодцами.

Алиса знала это место. Была здесь пару раз с редакционными заданиями — писать о новой джазовой сцене Москвы. Тогда ей здесь не понравилось: накурено, тесно, музыка слишком громкая. Но сегодня всё было иначе.

Неприметная дверь с неоновой вывеской, на которой не горели две буквы — получилось «РИЗИС». Ступеньки вниз, вытертые миллионами ног. И сразу — запах. Смесь табака, виски, дорогих духов и чего-то ещё, неуловимого, что бывает только в таких местах. Запах свободы.

Внизу играла музыка. Не та, что по радио, а живая, тёплая, дышащая. Саксофон вел мелодию, рояль вплетал аккорды, контрабас задавал ритм, который отзывался где-то в самой глубине тела.

Алиса спустилась по лестнице, и пространство клуба распахнулось перед ней, как объятия.

Красные бархатные кресла, низкие столики с потёртыми столешницами, на стенах — чёрно-белые фотографии джазовых легенд. Армстронг, Фицджеральд, Дэвис, Колтрейн. Все они смотрели со стен мудрыми глазами людей, которые знали о жизни что-то главное.

Сцена утопала в синеватом свете. Софиты были направлены так, что музыканты казались призраками, явившимися из другой эпохи. Саксофонист — немолодой, лысоватый, в мятом пиджаке — закрыл глаза и отдавался музыке целиком, без остатка. Казалось, он не играет, а молится.

И за столиком у самой сцены — ОНИ.

Алиса увидела их сразу, хотя в зале было человек пятьдесят. София сияла алым. Алое платье в пол, алые губы, алые ногти, алые серёжки, покачивающиеся в такт музыке. Она была похожа на пожар, на закат, на предупреждение. София что-то рассказывала, жестикулируя, смеялась, касалась руки Марка, и вся эта картина кричала: «Смотрите на меня! Я здесь! Я центр вселенной!»

Марк сидел рядом. Рука на спинке её стула — собственнический жест, которым мужчины обозначают территорию. Нога на ногу, в другой руке — бокал с янтарной жидкостью, виски. Он слушал жену с лёгкой, чуть снисходительной улыбкой, кивал в нужных местах, но взгляд его блуждал где-то далеко.

И вдруг он повернул голову.

Их взгляды встретились.

Алиса замерла на лестнице, вцепившись в перила так, что побелели костяшки. Расстояние между ними было метров десять, через весь зал, сквозь сигаретный дым и синий свет, но она физически ощутила, как его взгляд коснулся её. Скользнул по лицу, по волосам, по платью, по открытой спине, которую она так тщательно оголила сегодня вечером. Взгляд Марка задержался ровно на долю секунды дольше, чем позволяли приличия. И в этой доле секунды Алиса прочитала всё.

Узнавание. Оценка. Интерес. И что-то ещё, тёмное, опасное, от чего внутри всё сжалось и одновременно распахнулось навстречу.

— Алиса! — голос Софии ворвался в этот момент, разрушая магию. Она наконец заметила подругу и замахала рукой, как ребёнок, увидевший мороженое. — Иди сюда! Мы тебя заждались!

Алиса выдохнула — только сейчас поняла, что всё это время не дышала. Поправила волосы, одёрнула платье, хотя оно сидело идеально, и шагнула вниз, в этот синеватый дым, к их столику. К НЕМУ.

Каждый шаг давался с трудом. Ноги в туфлях на каблуке ступали по деревянному полу, и стук каблуков отдавался в висках. Она прошла мимо нескольких столиков, чувствуя на себе взгляды, но не видя никого, кроме них двоих.

— Привет, — выдавила она, когда подошла вплотную.

София вскочила с места, заключила её в объятия, чмокнула в щеку, оставив запах сладких духов. От неё пахло успехом, деньгами, уверенностью.

— Ты сегодня потрясающе выглядишь! — воскликнула София, отстранившись и окинув подругу оценивающим взглядом. В её глазах мелькнуло что-то... удивление? Изумление? Или, может быть, лёгкий укол ревности? Но длилось это мгновение, и вот уже София снова улыбалась во весь рот. — Садись, садись! Марк, подвинься!

Марк поднялся. Медленно, плавно, как большая кошка, потягивающаяся после сна. Высокий, шире, чем запомнилось, в тёмном пиджаке и белой рубашке без галстука, с расстёгнутой верхней пуговицей. Он пододвинул ей стул — тот самый, напротив себя. Не рядом, а напротив. Чтобы видеть. Чтобы смотреть.

— Алиса, — произнёс он, и её имя в его исполнении прозвучало как музыка. Чуть хрипловато, чуть ниже, чем обычно говорят. — Рад вас видеть. Очень рад.

Она села. Стул был тёплым — видимо, до этого здесь кто-то сидел. Или просто нагрелся от софитов. Марк пододвинул к ней бокал с янтарной жидкостью — уже налитый, уже ждущий.