Этюды для оргазма с оркестром

Он, как заведённый, каждый вечер заходил в алкомаркет, приобретал нехитрый набор – водку, пиво и чипсы, – и неизменно пытался завязать с Ольгой интеллектуальную беседу о высоком искусстве и низких ценах на алкоголь. Его попытки обычно заканчивались неудачно, Ольга предпочитала продавать водку, а не себя.

Но на этот раз Вася пришёл подготовленным. Он держал в руках холст, на котором красовался весьма абстрактный пейзаж, больше похожий на результаты работы дрожащей руки алкоголика, чем на произведение искусства. Это был «подмалевок» будущей картины.

- Ольга Петровна, красавица моя! – начал Вася, шатаясь и задевая полки с бутылками. – Я, гениальный художник Василий Иванович, начал писать для вас шедевр! Портрет! Ну, не совсем портрет… абстракция! По мотивам вашей… красоты! Но мне не хватает несколько штрихов с натуры…

Ольга, опираясь на стойку, подозрительно взглянула на холст. Пейзаж действительно выглядел так, будто кошка прошлась по нему мокрыми лапами.

- Василий Иванович, – сказала Ольга, стараясь не смеяться, – вы опять выпили?

- Выпили? – Вася возмутился. – Это вы так изящно выразились! Я вдохновился! Вдохновился вашей очаровательной особой! Я готов вам подарить готовую картину! Прошу вас попозировать мне за бутылку водки, моя красавица!

– В каком смысле? – прищурилась Ольга.

- В самом прямом! – Вася погладил живот. – Вы будете позировать! Как Венера! Или как русалка, из морских глубин! С бутылкой!

Ольга подумала. Бутылка водки – это было заманчиво. А Васин "шедевр" можно было бы повесить в туалете и пугать своих знакомых.

- Хорошо, Василий Иванович, – согласилась Ольга. – Но только за две бутылки. И без русалок.

- Две?! – Вася заплакал. – У меня только одна! Но… я могу вам ещё и картину с русалкой нарисовать! С трезубцем! И с бутылкой!

В итоге договорились на одну бутылку, три пачки чипсов и обещание нарисовать портрет Ольги в образе "Королевы Алкомаркета" в короне из пробок.

Вечер оказался запоминающимся.

Комната была погружена в полумрак, освещаемая лишь причудливым светом настольной лампы. Яркие красные бусы были единственным элементом одежды на Ольге. Сидя на потрескавшемся стуле, она напоминала не столько Венеру Милосскую, сколько экзотическую доисторическую птицу, готовую к любому безумию. Вместо бутылки водки в руках натурщицы красовалась маленькая гармошка – концертино. Водку Вася выпил за полчаса до прихода своей модели.

Сам Вася, вдохновленный Ольгой и бутылкой горячительного, был похож на заблудившегося матроса, ищущего свой корабль в бушующем море абстракционизма.

Ольга, приняв позу, которая одновременно сочетала в себе грацию богини и усталость продавщицы после тяжелого рабочего дня, попыталась сохранить невозмутимый вид. Однако, когда Вася, макая кисть в баночку с ярко-красной краской, небрежно задел её бедро, она невольно вскрикнула.

- Василий Иванович! – прошипела она, стараясь сохранить остатки своего достоинства. – Вы что, слепой?! Я же не холст, чтобы по мне краской размазывать! Это, знаете ли, чувствительная кожа! И потом, это выглядит… как-то… неэстетично!

Вася, полуприкрыв глаза от вдохновения, отмахнулся:

- Эстетика – это субъективно, Ольга Петровна! Это… импрессионизм! Я передаю через цвет и фактуру… ваши… внутренние переживания!

Его кисть снова задела Ольгу, на этот раз уже по плечу – зелёным мазком, похожим на плохо замаскированное пятно плесени. Ольга сдержала очередной крик, только легко прикусила губу.

- Василий Иванович, – сказала она, сжав зубы, – вам, кажется, нужно не меня красить, а лечиться! Может быть, вам лучше на гармошке сыграть? Это, по крайней мере, безопаснее для моей кожи и моего душевного равновесия.

В глубине души она понимала: это было не просто свидание, а перформанс, авангардное произведение искусства, где главной темой является сочетание абстрактного живописного искусства и экспрессивной народной музыки, приправленное ещё и легким запахом водки. А она, Ольга Петровна, продавец из алкомаркета, – не просто модель, а живой холст, и натуральная составная часть этого сатирического шедевра.

Вася, продолжал работать с кистью, как дирижёр с палочкой – энергично, но несколько неточно. Краска летела во все стороны, словно осколки гранат на поле боя.

Попутно художник попытался поправить Ольге прядь волос, которая, по его мнению, "мешала гармонии композиции". Его пальцы, не особо отличающиеся координацией, запутались в её волосах, вызывая не только творческий восторг у художника, но и тихий стон у модели.

- Василий Иванович, – Ольга сжала кулаки, – я понимаю, что вы вдохновлены, но ваши попытки прикоснуться ко мне напоминают скорее пытки каракатицы.

Вася, видимо, сопоставил эту метафору с абстракционизмом и решил, что это ещё одна похвала его таланту. Он попытался обнять Ольгу, спросив при этом:

- А что, каракатицы не умеют любить? Они тоже могут быть чувственными!

Ольга, не теряя самообладания, применила тактику "мирного урегулирования конфликта». Она ловко вывернулась из его объятий и, ухмыльнувшись, шлёпнула Васю мокрым полотенцем по голове.

- Вот вам, ваша "чувственная каракатица"! – сказала Ольга, удовлетворённо глядя на своего уже почти полностью раскрашенного собеседника. – Теперь рисуйте дальше! Но только на холсте!

Вася, потрёпанный, но довольный, продолжил свой творческий процесс, на сей раз держась от Ольги на безопасном расстоянии. Хотя, иногда его кисть всё же задевала её плечи, вызывая не возмущение, а спокойную улыбку на лице Ольги. В конце концов, немного абстрактного искусства на теле ещё никому не вредило. Главное – вовремя оттереть.

Завершив свои экзерсисы с кистью и холстом, удовлетворенный Василий восторженно воскликнул:

- Абстрактная… красавица! Идеально!

Ольга в итоге ушла с картиной и чувством удовлетворения. В тот вечер она обрела не только красно-зеленые пятна на теле, но и незабываемое впечатление от творческого вечера с художником Василием Ивановичем, гением, вдохновленным ей, как музой и некоторым количеством водки.

Васин "шедевр" на самом деле попал не в туалет, а в спальню. Но Ольга все таки, первое время опасалась, что картина может загореться от избытка спиртовых паров. Вася же заснул с улыбкой на лице, уверенный, что создал нечто грандиозное. И что его муза в виде Ольги будет его вдохновлять ещё долго… пока водка не закончится.

***

Я не ищу… Оно со мной незримо В бокале красного и в «Да» взамен на «Нет»… И в созерцанье, и во взгляде мимо, В молчанье душ, и снова «Да» в ответ. Оно — не грех. Оно — язык, наречье, На коем говорят без слов и просьб. Оно — тату-рисунок на предплечье — Пусть зря, но сил отвергнуть не нашлось. Я пробовала многое: ширако, Мороженое с солью, с перцем крем, Нескромные объятья, однако, Оно под силу далеко не всем. В нём всё понятно, только нет названья, Как запаху дождя, смиренью рук, Как первому касанью на свиданье, Улыбки нежной в тишине разлук. Оно как авантюра, приключенье, Оно — как тост, который ты не ждал, Оно зовётся просто — наслажденье — Восторг, экстаз, но только не финал.

Китайская царица Силинчи

Закатное солнце, просачиваясь сквозь шелковые занавеси, окрашивало лицо китайской императрицы Силинчи в нежные розовые тона. Она сидела на низкой кровати, облаченная в белоснежный легкий полупрозрачный халат, которому тоже досталось розового колера заката. Воздух в её покоях был пропитан ароматом тутовых листьев и тонким, едва уловимым запахом шёлка – шёлка, сотканного её собственными руками из нитей, выпущенных крошечными шелковичными червями. Китайский император Гоангчи, обычно властный и непреклонный, сидел рядом, наблюдая за ней с нескрываемым восхищением. На его крепкое и мускулистое тело тоже был наброшен ярко-красный халат. Золотой пояс едва удерживал его.

Император протянул императрице чашу с вином, его рубиновый отблеск отражался в её темных, глубоких глазах. В них таилась та же загадка, что и в движении шелковых нитей, которые она подала изящной ручкой императору – плавное, завораживающее течение, обещающее тайны и наслаждения.

- Ты превзошла себя, моя Силинчи, – прошептал он, голос его был мягок, как шёлк, касающийся кожи. - Ты не только научила наш народ ткать шелк, но и соткала свою легенду, нитью тоньше паутины, но прочнее стали.

Он взял её руку, пальцы его скользнули по её запястью, нежно, словно касаясь хрупких нитей шелкового платка. Его взгляд был полон обожания, и в этом взгляде читалось не только восхищение её умениями, но и глубокое желание. Поставив чашу вина обратно, на низкий прикроватный столик, он приблизился, его дыхание коснулось её шеи, вызывая легкую дрожь.

- Шелковая нить – символ терпения и упорства, – прошептал он ей на ухо, его голос обволакивал её, словно нежный шёлк. - А ты, моя Силинчи, соткала из них не только шёлк, но и магию, завораживающую, подобно шелковому сплетению в лунном свете...

Его пальцы скользнули по её шее, медленно спускаясь к плечу, касаясь кожи так же нежно, как будто он касался драгоценного шёлка. Силинчи подалась вперёд, в её глазах зажглось томное пламя, отражающее закатное солнце. Она знала, что этот вечер будет особенным, что он посвятит ей не только слова восхищения, но и всю пылкость своей любви, сотканную, подобно шелку, из терпения, страсти и нежности. И эта ночь войдет в историю, не меньше, чем её шелковые платки.

Халатик, скользнув вниз, обнажил плечико прекрасной китаянки. Пальцы императора, скользя по её коже, вызывали волны жара, растекающиеся по её телу. Силинчи почувствовала, как дыхание императора опаляет её шею, пробуждая дремавшие чувства. Каждое его прикосновение – лёгкое, словно дыхание ветра, но в то же время настойчивое, словно приближающася жара в полдень, проникали в самые глубины её сердца и заставляли её трепетать. Она ощущала, как его желание, скрытое за маской императорского достоинства, растекается по венам, наполняя каждую клеточку его тела.

В его голосе, шепчущем слова, достойные исторических трактатов о шелковом черве и терпении, звучала скрытая страсть, заставлявшая её забыть обо всём, кроме этого мгновения, этой близости. Его слова, подобно нежным прикосновениям, пробуждали в ней отклик, глубокое, сильное чувство, которое она стремилась сдержать, но не могла.

Она подалась ещё ближе, её дыхание стало прерывистым, губы чуть приоткрылись. В глазах её отражалось желание, не менее сильное, чем у императора. Она чувствовала, как её собственное тело отвечает на его прикосновения, наполняясь томным ожиданием.

Гоангчи, уловив её ответную реакцию, наклонился ещё ниже. Его дыхание касалось её кожи, вызывая мурашки, которые пробежали по её спине, доставляя ей наслаждение, смешанное с тревогой и предвкушением. Он ощущал её тепло, её возбуждение, её желание – и это будоражило его ещё сильнее. Он чувствовал себя мастером, соткавшим из терпения и нежности паутину, в которую попалась его прекрасная императрица, и он наслаждался этим покорением, нежным и полным страсти.

Его рука, медленно, неторопливо, заскользила по её спине, оставляя за собой след из огня и желания. Силинчи вздрогнула, её тело напряглось в ожидании, преисполненное чувством сладострастного томления. Это была игра, тонкая, изысканная, где каждое движение, каждый взгляд, каждый вздох были пропитаны страстью, превращая обычный вечер в незабываемое событие, в шедевр, сотканный из желания и любви.

Его губы прикоснулись к ее шее, оставляя лёгкий, едва ощутимый след поцелуя. Силинчи вздрогнула, не от страха, а от волны сладкого наслаждения, пронзившей её тело. Это было прикосновение, обещающее нежность, но полное скрытого огня. Его дыхание, горячее и влажное, щекотало её кожу, заставляя мурашки пробегать по спине всё быстрее и быстрее.

Его рука, медленно скользя под халатиком вниз по её спине, остановилась на пояснице, и лёгкое, едва заметное сжатие вызвало в ней стон. Это был стон не боли, а наслаждения, сладострастного и нежного, как шелк, скользящий по коже. Она почувствовала, как его пальцы, ласковые и уверенные, нащупали изгиб её талии, обводя его, как художник обводит контуры своего рисунка кистью.

Гоангчи, чувствуя, как её тело отвечает ему, приблизился вплотную, его губы нашли её ухо. Шепот его голоса, проникавший в самое сердце, звучал теперь как обещание, полное тайного намека. Он говорил о шелке, о терпении, о силе, но каждое слово пронизывало её чувственность, пробуждая в ней жгучую потребность.

Второй рукой он потянул за конец пояса халата своей возлюбленной. Медленно, с нескрываемым наслаждением, он начал развязывать его, продолжая ласкать ее спину умелыми движениями. Каждая вибрация его пальцев вызывала новые волны удовольствия, которые растекались по её телу, заставляя его дрожать. В этот момент не было ничего, кроме их взаимного желания, тягучего ожидания и предвкушения неизбежного слияния. Воздух вокруг них наполнился томным ароматом шёлка и жара.

Его губы, запечатлев след на её шее, начали путешествие вниз, оставляя за собой дорожку из мурашек и трепета. Силинчи задышала чаще, её тело наполнялось жаром, который растекался по венам, побуждая каждую клетку трепетать в ожидании. Его дыхание, горячее и тяжелое, словно жаркий южный ветер, щекотало её кожу, вызывая невольный вскрик, который он заглушил поцелуем.