Волки Элм-Пойнта

– Я была тогда совсем ребёнком, но отчётливо помню, что произошло несколько убийств. Это уже потом, после окончания академии, я узнала, что их было два. Ну, ещё два приобщили к делу чуть позже. Но ситуация аналогичная – жертвы растерзаны.

– А по отчётам что?

– Заполнены, как вы выразились, и впрямь криво. Нашла несколько рапортов о ненадлежащем обращении с вещдоками. Расследование закрыли, – ответила Бекки. – Тогда не только жители из резервации начали верить, что убийства совершались оборотнями. Следы зубов, когтей – всё, как и сейчас.

– С чего все решили, что Маниту защитил город от этих тварей?

– Это лучше у него спросите.

Плацтер понял, что Коннелли не намерена продолжать разговор, а потому устало развалился на спинке сидения. Голова начала кружиться, и недоброе чувство тревоги настойчиво стесняло грудь. Закинув в рот пару таблеток, Виктор достал из кармана сотовый и, к своему удивлению, обнаружил короткое сообщение. В отправителях отметилось имя Далии. Позабыв обо всём на свете, он замер на мгновение. Мышцы потяжелели от пуще прильнувшего холода, и сердце ретивой дробью забилось в груди. Прочистив горло, агент открыл сообщение. В нём коротко значилось: "Мы решили не праздновать день рождения Эйдана, извини. Береги себя".

Нечто подобное ожидал увидеть Плацтер. Возможно, в какой-то момент этого ему даже и хотелось. Только стоило взору пронестись по гадким маленьким буковкам на экране, как ком подкатил к горлу, и порывистое дыхание всколыхнуло широкую грудь. От внезапно нахлынувшей досады ему хотелось разломать сотовый, затем начать ломать и всё вокруг, даже ударить лейтенанта. Лицо Виктора побледнело, глаза от обиды по-детски округлились, и наконец он лишь беспомощно уронил руки на колени.

Бекки, до того мирно державшая руль, осторожно покосилась разок-другой, не решаясь заговорить. Виктор видел, что она смотрела, но, вопреки распаляющему стыду, не сумел совладать с эмоциями. Он молчал, уронив голову на грудь. Плечи перестали дрожать, дыхание выровнялось.

Он не помнил, как в руках вновь очутился пузырёк с таблетками, не помнил и то, закидывал ли столь желанные пилюли в рот, лишь очнулся от нестерпимой натуги сжатых пальцев. Всегда слишком коротко стриженные, но с обгрызенными заусенцами ногти царапали пластмассу, ковыряли крышку, выискивая спасение в лекарстве. Ему просто нужно было вернуться домой. К семье. И всё бы пошло своим чередом.

"Надо было быть настойчивее, – раздалось в голове. – Или упрашивать. Она только врёт, что не будет праздновать".

– Всё в порядке? – тихо спросила Бекки.

Растерянный Виктор шмыгнул носом и невидящим взором покосился на лейтенанта. Но следом тотчас расправил плечи, выпрямившись. Блёклое лицо приняло уставший, но равнодушный вид.

– Едем домой к Медвежонку-Джеки.

– Хорошо, я убежусь, что родители дома. Только прошу вас, ведите себя тактичнее с ними. Не как с Маниту.

– Если они не будут говорить про оборотней.

Бекки недовольно хмыкнула, а затем набрала чей-то номер на мобильном. Голос её сразу сделался тихим и покладистым, она слишком медленно и податливо выговаривала слова, выпрашивая разрешение прийти.

V

Когда полицейская машина заехала на Мак-Кинли Стрит, хмарные тучи уже загустили небосвод. Облака, сизые на западе и ещё белесые на востоке, клубились у кряжа и редели у макушек гостей. Приятно пахло дождём. Даже до сюда доносился настойчивый аромат волглой хвои, и обманчиво воздух сделался влажным и просторным, будто вот-вот должна была наступить весна.

Виктор сделался ещё более угрюмым из-за случайно разыгранной им самим сцены и лишь изредка бросал Бекки фразы приказным тоном. Он обозлился на неё как на свидетеля собственной слабости, пусть и корил себя за это. Коннелли, однако, держалась весьма достойно и ни разу не показала виду, будто и впрямь не заприметила разбитого наставника.

– Вот и Коул, – наконец объявила она и кивнула в сторону маленького ветхого домика с фальцевой кровлей и дощатыми стенами.

Прямиком у мусорных баков сидел молодой индеец в шерстяной рубашке и меховой куртке, примостившись на лестницах веранды. Он лишь украдкой бросил потерянный взгляд на приезжих. Лицо его, раскрасневшееся, плоское, с асимметричными чертами – один глаз расположился заметно ниже другого, – и тяжёлым подбородком, принадлежало пьянице. Это же подтверждала и бутылка лагера "Сьера Невады" у ног. Обритый налысо, но с заметно проросшей щетиной – растительность на лице неумело скрывала отёк от нездорового образа жизни, которого Коул придерживался по меньшей мере последние сутки. Временами он пускался в неразборчивый ропот, оголяя ряды тонких пожелтевших зубов. Шептал он, очевидно, на языке Уджибве, потому как речь на английскую совсем не походила.

Позади его дома, у заднего окна, возились два криминалиста. Вокруг них кружил оперативник в форме полицейского департамента. Он то выглядывал из-за дома, то вновь исчезал, удерживая в руках массивную фотокамеру. Пару раз офицер приседал низко на корточки и щёлкал затвором, направив объектив прямиком на землю.

Бекки медленно шагнула к Бергману и присела прямиком у хозяйских ног. Виктор последовал за ней, наблюдая, как голос служивой страдальчески дрогнул:

– Ещё раз здравствуй, Коул.

Бергман медленно поднял голову и совершенно равнодушно оглядел гостей. Затем едва заметно кивнул. Виктор поздоровался. В нос тотчас ударил запах табака.

– Марта в доме? – ещё тише спросила Бекки.

Бергман кивнул.

– Она спит. Врач выписал ей успокоительное.

– Хорошо… хорошо. А ты сам как? Держишься?

Плацтер нетерпеливо провёл языком по губам и осмотрелся. Коул на него никакого внимания не обращал, да и, словом, с трудом внимал Коннелли. А она всё ворковала, заглядывала в лицо и неприкрытой горечью хлопала несчастного по колену.

– Где комната Джеки? – беспардонно и холодно спросил Виктор.

– Коул, это Виктор Плацтер, – мягко начала лейтенант. – Он помогает нам с расследованием.

Детектив сунул руки в карманы, проигнорировав многозначительные взгляды Бекки. Что-то неприятное, до тошноты отталкивающее он обнаружил в набрякшем лице Коула. В его исступлённом, но будто бы слепом взгляде и неконтролируемой тряске рук. От него самого разило выпивкой, из открытой форточки, что расположилась подле двери, несло сыростью и таблетками. Таков был тлетворный запах смерти – сладковатый, но прогорклый одновременно, аромат хвори и горя. И этот запах Виктор вынести не мог.

– Прямо по коридору и налево, – наконец ответил Бергман.

– Разбудите Марту. Нам нужно будет с ней поговорить, – бросил Виктор и бесцеремонно протиснулся мимо Коула в дом.

Бекки вскочила с места и бросилась следом. По топоту маленьких ножек – вместо размеренного и привычного марша, – федеральный агент сразу отличил негодование лейтенанта, а потому лишь приказал ей опросить Марту, а сам направился в оцепленную лентами комнату погибшего.

Спальня убитого пахла совершенно по-детски. Природу этого аромата Плацтер объяснить не мог, но в комнате было тепло – по-человечески тепло, будто с минуту назад здесь занимался своими важными мальчишескими делами Медвежонок-Джеки. Кровать, мягкие игрушки, стол и стул с навешанной поверху одеждой. За комодом неуклюже проглядывались углы детского рисунка – прямо на обоях. Постель была прибрана, но на одеяле выделялась вмятина от тяжёлого взрослого тела. Должно быть, кто-то из родителей лежал здесь совсем недавно. Об этом же свидетельствовала и детская рубашонка в клетку, расстеленная на подушке. Одежду нюхали, кутались в одеяльце Джеки и прятали лицо в его наволочке. Плацтер в этом был уверен, потому как сам занимался похожим когда-то.

Стоило ему осмотреться, как былая неприязнь к Коулу как-то сама по себе обессмыслилась. Комната принадлежала счастливому ребёнку. Об этом свидетельствовали фотографии мальчишки с отчимом и матерью. Где-то голову Джеки украшал хоккейный шлем, а где-то – вышитый кепи, но всегда ещё и улыбка. Он был счастливым. Они были счастливыми. Рядом с семейными фотографиями в массивной рамке стояла ещё одна – черно-белая, с благородного вида индейцем, что стоял с топором у огромного поваленного дуба. Стены кое-где, к слову, не только в детской, но и по всему дому покрывали рисунки или подделки из пластилина. И там, где мальчишка запечатлел семью, вместо отца детским убористым почерком красовалось имя Коула.

Виктор в сопровождении криминалиста проверил три двери – ту, что вела в детскую комнату, на задний двор и парадную. Замки всех были целы. Затем он направился к окну в комнате Джеки. Его окликнул со двора офицер с камерой, подбоченясь прямо перед окном.

– Язычок сорвали снаружи тонким лезвием. Весьма умело.

Оперативник говорил с заметным ирландским акцентом. Челюсти его двигались, точно жернова, из-за зубов выглядывала сургучного вида жвачка.

– Дактилоскописты нашли что-нибудь? – спросил Плацтер.

– Не-а. Все следы принадлежат домочадцам.

– А следы ног?

Офицер пожал плечами.

– Снег всё замёл.

Плацтер, по-хозяйски сцепив руки на боках, вновь осмотрел раму. До него донёсся приглушённый плач Марты. Спустя мгновение она отчаянно взвыла, прямо как волчица.

– Лезвие наверняка оставило царапины на раме. Отправьте запрос о проведении трасологической экспертизы следов на язычке окна…

– Уже сделано, – лениво ответил оперативник.

– Я хочу знать, этим ли ножом преступник ковырялся в теле мальчика.

Виктору подумалось, что в этом замешан кто-то из членов семьи. Это бы объясняло многое. И при этом в нём основательно гнездилась мысль, что во всём виноват именно отчим. Однако скудный, но всё-таки имеющийся опыт детектива сличал это дело с теми, в которых, казалось бы, всё слишком очевидно указывало на одно лицо – даже без прямых улик. «Слишком всё наигранно. Кто-то хочет подставить Бергмана», – нехотя подытожил Плацтер.

– Это я виноват, – раздалось за спиной. – Он просился ко мне той ночью. Хотел поспать со мной и с Мартой.

Неожиданно появившийся Бергман, шатаясь, прислонился к косяку двери. Огорчённый взор он старательно уводил прочь, лишь изредка всхлипывал, пока голос его и вовсе не сорвался.

– Понимаете? Будто чувствовал что-то. – Коул понурил голову и накрыл глаза ладонью. – Но я прогнал его. Сказал, что он уже слишком большой, чтобы спать с нами. Чтобы бояться темноты.

– Вы были правы, – озадаченно ответил Виктор. – Темноты бояться незачем. Есть все основания полагать, что в дом проникли.

– Да, но что на этом? – сорвалось в порывистом дыхании. – Нет никаких следов. Никаких. Будто это сделали…

Коул вдруг нахмурился – прямо сквозь плач, – и лицо его на мгновение прояснилось, но уже от благоговейного ужаса. Он выпрямился, крепче прижав бутылку к груди, и посмотрел Виктору прямиком в глаза.

– Это не люди с ним сделали.

– Я знаю, – теплее отозвался Плацтер, вновь обернувшись к окну. – Но они только хотят казаться волками.

– Вовсе нет. Они хотят казаться людьми.

С этими словами губы Бергмана задрожали, сильной тряской поразило и вислые плечи. Положив ладонь на голову, он уткнулся лицом в обратную от локтя выемку и зажмурился. Слюни у подбородка начали пузыриться, и ужасом осветил округу истошный вопль. Коул, уронив бутылку, рухнул на колени и начал навзрыд плакать, колотя себя кулаками по груди.

– Это я! Я виноват!

Виктор растерянно замер посреди комнаты. Он то делал решительный шаг сострадания к Коулу, то останавливался на половине пути, теряясь в словах. Стало вдруг жарко, невыносимо жарко, но вместе с тем сердце жгло лютым морозом. Нет, не мог он отпустить родителю, не сберегшему дитя от гибели. Стоило вспомнить, как мучительно погиб Джеки, как кулаки детектива невольно сжались. Горечь и непрощение – самое малое наказание, которое могут понести его родители. И никогда они не вправе будут начать полноценную жизнь.

– Встаньте немедленно, – отчеканил Плацтер. – Вам нужно готовиться к похоронам.

Перед взором тут же выплыла картина растерзанного тела, и голова у Виктора закружилась. Игнорируя вопли Бергмана, он протиснулся в коридор, но тотчас напоролся на взволнованную Бекки. Потрясённая лейтенант Коннелли с ужасом поглядела на него, затем на убитого горем хозяина.

– Что вы сделали?

– Ничего.

Она ему не поверила.

Сумерки понемногу темнили и без того хмарные тучи, когда офицеры покинули дом Бергманов. Дождь так и не пошёл, но там, за лесным массивом, доносились гулкие раскаты грома. Город пустел. В окнах загорался свет, редеющие силуэты людей спешно потрухали домой. Переднее стекло полицейской машины начали рассекать влажные полосы, но вместо ожидаемого дождя Плацтер обнаружил хлопья мокрого снега. Он нахмурился. Заледенелые руки его то и дело тянулись к телефону, и мельком взгляд проверял сообщения в надежде, что Далия ещё передумает.

– Только снега ещё не хватало, – сухо начала Бекки. – Поисковая группа наверняка свернёт работу.

– Они ничего не нашли?

– Ничего. Никаких следов женщины. Да и все сейчас заняты поимкой убийцы.

– Ну да, – раздражительно ответил Плацтер, подперев голову кулаком, – убийцами. Или оборотнями.

Коннелли бросила на него недовольный взгляд. Федеральный агент заметил, как маленькие ручонки покрепче сжали руль.

– Звонили из лаборатории. По поводу анализов брызг крови.

Виктор заметно оживился, оторвавшись от окна.

– Что сказали? – нетерпеливо спросил он.

– Только обещайте мне не ехать в Миннеаполис, чтобы переделать за них спектроскопию.

– Да говорите уже!

– На вашем капоте не человеческая кровь, Виктор, – серьёзно заявила Бекки. – Состав ферментов, как и форма эритроцитов, показал, что эта кровь принадлежала животному.

– Кому?

– Предположительно волку.

Лейтенант, предвидя реакцию напарника, бросила на него настороженный взгляд. Виктор на это только нервно усмехнулся, всплеснув руками. Следом он в отрицании мотнул головой.

– Опять волки. Ненавижу их.

– Говорю же вам, что-то неладное творится с городом этой зимой.

– Раз я сбил волка, стало быть, тело же где-то должно было оказаться? Я хочу видеть его тушу.

– Он мог сбежать. И вам по-хорошему стоит радоваться, что животное не пострадало.

– Да хватит!

– Волки тут ни при чём. Многие жители почитают их. Убийство столь священного животного они не поймут и не примут.

– Да ну? Кто же это? – с вызовом спросил Виктор, насупившись.

– Мало ли, не знаю, – стушевалась Бекки, пожав плечами. – Маниту, к примеру. У нас в общине все очень религиозные.

– Вот что я вам отвечу на такое заявление: "Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные", – неожиданно громко затянул Плацтер, сжав кулаки. – Евангелие от Матфея. Глава седьмая, стих пятнадцатый.

– Впечатляет, – на выдохе пролепетала Коннелли. – Только к чему вы это?

– Я начинаю понимать, к чему вы клоните. Убийцы хотят, чтобы мы считали их волками.

– Именно. Оборотнями, демонами. Волки здесь обычно не водятся, мистер Плацтер. Что-то согнало их с Элм-Пойнта. Или приманило.

– Да. Кровь Медвежонка-Джеки. Конечно.

– Не смейтесь над нами, – разочарованно ответила лейтенант. – Многие поколения росли на этих легендах. И теперь есть все основания верить в них.

– Легенды об оборотнях? Откуда они вообще взялись?

– Давайте-ка я попутно вам расскажу что к чему. Ещё до времён Войны за независимость Лоррод стал поприщем междоусобных стычек между племенами Уджибве и Сиу. Оба племя боролись преимущественно за водные ресурсы. Наверняка, как вы уже догадались, – за озеро Лесное. Но потом пришли французы во главе Амальрика… или… – Бекки запнулась, и голова её слегка опустилась. – Как же его звали? Никак не могу запомнить.

– Можете не вспоминать.

– Нет, погодите, – с нажимом ответила лейтенант, задумавшись. – Кажется, его звали Анри де Шамплен. Да! Точно! Анри де Шамплен. Но я на всякий случай уточню у шерифа. В общем, он объявился с епископом, Жеводаном Ламбером, кажется. Ну, знаете, для "распространения" христианства, для привлечения в свою религию язычников и прочее. Как обычно бывало.

– Давайте ближе к делу, прошу вас.

– Да-да. Так вот, французский гарнизон постоянно опустошали индейцы объединившихся племён. На девственных пустошах и неприступных пущах опытные следопыты и воины разбивали все чужестранные отряды. Даже ирландские наёмники не смогли помочь. Захватить Лоррод казалось невозможным, да и в конфессию их вступать никто не хотел, особенно после того, как обнаружилось, что Ламбер оказался предводителем культа. Волчьи тоги – так называли они себя. Отчего же я знаю наверняка? Так в давешние события про этот культ говорил здесь каждый.

– Опять волки, – гоготнул Плацтер.

Рассказ его и забавлял, и поглощал одновременно, причём так сильно, что чувства опустошения и крайней досады уже начали отступать.

– Я думал, что здешнее коренное население почитает волков.

– Возможно, предки и почитали. Они чтут, но боятся. – Бекки бросила на Виктора многозначительный взгляд. – Однако после того, как выяснилось, что жрецы Волчьих тог приносили человеческие жертвы и на деле оказались обычными сатанистами, отношение не только ко всему имперскому, но даже к невинному животному у всего коренного населения ухудшилось. Все стали бояться волков, до безумия бояться, но не только из-за сакрального значения. Тогда-то индейцы и начали подозревать, что Анри с Жеводаном – полулюди-полуволки, привезли хворь – ликантропию или что-то такое – из Европы и принялись заражать ею остальных.

– Жеводан, – задумался Виктор. – Я уже слышал где-то о таком.

Бекки мрачно покосилась на Виктора и кивнула. Она внимательно рассматривала его, косилась на руки, которые уже не дрожали. Да и лицо у пришлого агента разгладилось, приняло прежний оживлённый вид. Тогда-то Плацтер и понял, что столь подробными россказнями лейтенант Коннелли пыталась его отвлечь, даже приободрить. Об этом же свидетельствовал её беспокойный, но заботливый взгляд, который метался от сотового до пузырька с таблетками и обратно. Улыбнувшись, она продолжила:

– Французы поняли, что силой противника на его же земле не одолеть. Власть над озером Лесное они неминуемо теряли, но тогда же и решились на хитрость. Анри де Шамплен договорился с предводителем Сиу, что водоёмом они будут пользоваться по очереди, из их земель отступят и вторгаться более не будут. Ну, как оно обычно бывает?

– Он солгал, да? – нерешительно спросил Плацтер.

– Слушайте дальше. Когда Сиу согласились, Анри с войском покинул гарнизон и часовню, а после сжёг все донжоны. Армию временно расквартировал в Дулуте. Но после того он купил предателя из Уджибве и с его помощью похитил всех детей того же племени, растерзал их – а ведь они, согласно легендам, были оборотнями, – и затем бросил тела в озеро Лесное. Армии нет, полное господство и контроль над озером получили Сиу, а тут такое вот!

– И все подумали на них, – догадался Виктор.

– Мало того. Все подумали, что Анри де Шамплен и Жеводан Ламбер обратили их не только в свою веру за заключённый союз, но и в ликантропию. В общем, Уджибве перебили кого смогли, а остальных прогнали, – заговорщически произнесла Коннелли. – А тут, как вы, пожалуй, уже догадались, вернулись и французы с Анри и Жеводаном, после чего прогнали оставшихся жителей.

Детектив, закусив губу, медленно покачал головой. Тонкая простодушная улыбка растянулась на его лице, и он мягко взглянул на Бекки. Женский голосок трепыхался от волнения, глазки озорно сияли. Лейтенант умело завлекла федерального агента в рассказ.

– Хорошая сказка, – лукаво протянул Плацтер. – А ещё лучше – сам рассказчик.

– У нашего города две истории. Одну вы можете прочитать в учебниках, но эту любит рассказывать детвора на задворках.

– Вы говорили про Волчьи тоги. Эта секта – чистая выдумка?

– Может, а может, и нет. У нас вы про культ можете услыхать отовсюду. Он врос в нашу культуру. У одиннадцатого шоссе расположен бар с таким названием. Мой племянник Роджер с другими одноклассниками создал свою музыкальную группу, знаете, какие подростки в гаражах раскидывают. Можете догадаться, как он её назвал, – усмехнулась Бекки. – Вот когда в Лорроде гремели прошлые убийства, то некоторые обыватели рассказывали, что видели собрания культистов. Полагаю, что те тоже так или иначе были связаны с Волчьими тогами.

– "Они хотят казаться людьми", – прошептал Виктор, вспомнив слова Коула.

– Думаете, Медвежонка-Джеки убили культисты? – с тревогой в голосе спросила Бекки.

– Не знаю. Но теперь слова Маниту мне не кажутся таким уж бредом.

– Он уже оповестил всех жителей. Знаете, когда вы только добирались до нас после убийства.

– Что старик сказал?

– Что волки ждут, когда явится жнец. Главное зло. Эти жертвы – для него. Они хотят, чтобы озеро Лесное зардело от крови.

– Как тогда?

– Так он сказал. Что-то вроде этого.

Плацтер устало вздохнул и прислонился лбом к ледяному стеклу. Голова вновь начала раскалываться, и невыносимая усталость надламывала шею и плечи. Мимо проносились низкорослые дома. Молчаливые и угрюмые, они казались куда враждебнее, нежели утром. Синева сумерек припрятала в своих тенях очертания полицейского участка.

Когда патрульная машина прибыла, то Виктор с трудом отличил силуэт шерифа. Джереми деловито шагнул навстречу и отворил автомобильную дверь. Вид у него был недовольный.

– А я вас уже потерял.

– В таком случае вы могли связаться с Бекки, – холодно процедил Плацтер.

Менхейм недовольно хмыкнул, сцепив руки на поясе. Его взгляд только сейчас упал на лоб пришлого, словно в вязких сумерках он видел лучше, чем днём.

– Что это у вас на лбу?

– Ничего. Ударился.

– Как это? Может, вам к врачу сходить надо?

– Нет.

Бекки опасливо высунулась из машины. Заходить в участок никто не собирался, все только топтались на месте.

– Вы уверены? – настойчиво раздался низкий голос шерифа. – Не принимайте за заботу. Я просто не хочу, чтобы ваше состояние сказывалось на расследовании.

Уязвлённый Виктор, стоя полубоком, стиснул зубы и покосился на Джереми. Ему хотелось ответить – язвительно и лично, ведь Менхейм, обиженный из-за понятых, с самого начала не особо жаловал в расследовании федерального агента, пусть некогда сам и отправил запрос в Бюро. Но Плацтер, однако, сдержался.

– Не волнуйтесь. Ничего не помешает следствию.

Коннелли, сунув руки в карманы, вальяжно шагнула к мужчинам. Взгляд её медленно перелетал с Менхейма на Плацтера и обратно. В тонко сжатых губах она прятала напряжение.

– Вы что-нибудь уже узнали? – мягче поинтересовался Джереми.

– Сложно сказать. Кто-то дурит меня, шериф. Вполне себе полагаю, что убийцу я уже встречал сегодня.

VI

Пожалуй, Виктор оставался единственным человеком в комнате с неестественно бодрым расположением духа. Он понимал, что должен быть сломлен или, по крайней мере, корчить удручённые рожицы и пускать редкие слёзы. Плацтера осуждали все вокруг, начиная от гостей, заканчивая Далией, не нашедшей утешение у супруга. Её маленькая фигурка скорчилась в кресле, кутаясь в муслин. Вытянутое бледное личико она старательно прятала за носовым платком. Из-за тонких кистей доносились приглушённые рыдания. Вокруг неё ворковали сёстры, подруги, соседи. Косились на Виктора, цокали языками и следом сокрушённо накрывали Далию телами, пряча настрадавшуюся мать от всех невзгод.

Виктор вдруг понял, что стоял посредине залы, но вместе с тем держался особняком от всех остальных, словно явился на Гревскую площадь. Сходбище обступило его со всех сторон, вопрошало на страдания и слёзы. Он неловко опустил голову, чувствуя себя уродцем, будто все вокруг собрались на избрание шутовского папы. И ведь нашли. Безобразного, немого, с глуповатым, потерянным лицом и надломленными руками. Всего-то его хватило, чтобы жадно броситься к шницелям и по-детски надуться, когда их унесли. Пиджак Плацтера, сатиновый, покрытый катышками, превратился в пикейную жилетку, тело глупо и бесформенно раздалось, в то время как все вокруг горевали по-умному, красиво.

Но не мог Виктор, не мог оплакивать Эйдана. Сердцем ему хотелось броситься к жене и начать колотить себя по голове за не пойми откуда взявшуюся бессердечность, но той же самой головой он не понимал, что сына – больше нет. Что гости уйдут, дом опустеет, но никогда больше Виктор не услышит звонкий мальчишеский голос, что фистулою будил его каждый день, наполняя брюшину жизнью.

"Куда унесли шницели? – раздалось где-то то ли у висков, то ли в районе груди. – Надо забрать их".

Далия заплакала с новой силой, и Виктор пуще потупился, сунув руки в карманы. Ему хотелось закричать на неё, заткнуть её неуместные рыдания, но Плацтер тотчас пристыдил себя за подобные мысли. Откуда взялась такая жестокость? Он разве не любил сына? Разве не ласкал, не играл, не дежурил в больницах? Свидетельством тому служили бессонные ночи, машинальное движение рук при уколах. И стоило вспомнить, как беспечно забылся Виктор во время ремиссии: начал с сыном столь наивно проживать и навёрстывать с упоением ту жизнь, которую столь беспардонно отняла у них нефробластома. Разве Эйдан мог упрекнуть отца в нелюбви? А когда наступил рецидив?