Проклятие фараонов

– Под сенью пирамид пережидать невозможно, – заметил мистер Аткинсон. – Пирамиды уже по своей геометрической форме не могут дать укрытие путникам, если только те не зайдут внутрь, чего случиться никак не могло.

Мадмуазель Саад едва подавила смешок.

– А я что-то не припоминаю, чтобы Библия вообще упоминала пирамиды, – добавил Грегсон.

– Библия упоминает пирамиды! – запальчиво отозвался преподобный. – В Доброй Книге они названы житницами Иосифа!

– Я полагаю, это не так, – мягко возразил археолог. – Пирамиды не могли служить складами или хранилищами. Наука достоверно установила, что пирамиды – это гробницы фараонов.

Лицо преподобного снова начало наливаться кровью. Полковник примирительно поднял руку и заметил с улыбкой:

– Никто из нас не подвергает сомнению авторитет Библии. А отсутствие свидетельства не является свидетельством отсутствия. Это верно и в отношении пирамид. Не правда ли, мсье Лепонт?

Археолог важно кивнул:

– Существует научное мнение, что обнаруженный недавно фараон Тутанхамон был сыном и наследником фараона Эхнатона, который, в свою очередь, возможно, был современником Моисея. Его новая египетская религия того времени очень напоминает еврейское единобожие. Кое-кто даже считает фараона Эхнатона самим Моисеем! Конечно, у нас еще недостаточно фактов, но тем важнее для нас становится работа археологов.

– Науку, которая углубляет наше понимание Доброй Книги, можно только приветствовать, – согласился преподобный. – А Добрая Книга приносит пользу не только душе, но и телу! Позвольте мне рассказать вам одну поучительную историю. Примерно пять лет назад во время войны в Палестине британские войска повели наступление на турок у Иерихона. Одному благочестивому британскому командиру было поручено атаковать и захватить деревню Михмас. Как и положено доброму христианину, наш офицер накануне атаки истово молился и читал Библию. И Бог направил его прочитать четырнадцатую главу Первой Книги Царств. Вы, конечно, помните, что там написано?

Преподобный обвел глазами компаньонов и с хитрой улыбкой извлек из кармана черный томик Библии, полистал его и стал нараспев декламировать:

– «Между переходами, по которым Ионафан искал пробраться к отряду Филистимскому, была острая скала с одной стороны и острая скала с другой: имя одной Боцец, а имя другой Сене; одна скала выдавалась с севера к Михмасу, другая с юга к Гиве… И сказал Ионафан: вот, мы перейдем к этим людям и станем на виду у них… Когда… они стали на виду у отряда Филистимского, то Филистимляне сказали: вот, Евреи выходят из ущелий, в которых попрятались они…»

Преподобный убрал Библию в карман и с победоносным видом закончил:

– Наши британцы повторили хитрость Ионафана. Небольшой отряд пехоты прошёл по ущелью между скалами Боцец и Сене. Тогда турки, подобно филистимлянам, испугались окружения и поспешили сдаться в плен. Так, как и почти три тысячи лет назад, опыт Саула и Ионафана помог благочестивым одолеть врагов божиих!

Ответом было благоговейное молчание, которое бесцеремонно прервал Грегсон:

– Я знаком с этой историей и даже сам отчасти приложил к ней руку.

Все взгляды обратились на него, и ему пришлось пояснить:

– Произошло это в ночь с тринадцатого на четырнадцатое февраля в 1918 году во время нашего, к сожалению, сорвавшегося тогда иерихонского наступления. Но отдельные тактические успехи тогда у нас все-таки были. Действительно, майор Джилберт тогда захватил арабскую деревню Михмас, где мы взяли множество пленных турок. В этом была отчасти заслуга наших топографов. Но, в наибольшей степени, это была заслуга нашей разведки, хорошо поработавшей с нашими арабскими друзьями. К сожалению, разведчикам не полагается слава, поэтому в качестве дымовой завесы и была запущена эта – без преувеличения – великолепно придуманная история. Кстати, эта история тогда очень позабавила генерала Алленби, и теперь нам недолго ждать ее появления в цветистых мемуарах.

Лицо преподобного снова приобретало свекольный оттенок. Полковник поспешил сгладить неловкость:

– Я полагаю, что высказанное мистером Грегсоном добавление, ни в коей мере не отрицает как авторитет Библии, так и пользу изучения древностей. И не только не отрицает, но даже во-своему подчеркивает ее, не так ли мистер Грегсон?

– Совершенно справедливая мысль! – улыбнулся в ответ Грегсон. Бордовый оттенок на лице преподобного стал постепенно бледнеть.

– А, по-моему, – заявила мадмуазель Саад, – главная польза от египетской археологии состоит в привлечении мирового внимания к моей стране и в избавлении арабов от комплекса национальной неполноценности. Мир должен отказаться от предвзятого мнения об исключительности роли Запада для мировой Истории. Наша история началась на несколько тысяч лет раньше христианской эры.

– Древний Египет не имеет ни малейшего отношения к арабам, – заметил Лепонт.

– А, по-моему, – отозвался Аткинсон, – смысл истории и археологии состоит исключительно в зарабатывании денег. Как, впрочем, смысл любой другой человеческой деятельности. Ископаемым черепкам придается чрезмерная ценность. Они продаются за бешеные деньги. Поэтому интерес к теме нужно все время поддерживать и желательно довести до ажиотажа, что мы сегодня и наблюдаем в отношении Египта и Тутанхамона. Коллекционеры, туристы, газетчики, издатели никогда не дадут пропасть египтологам без куска хлеба, если те, разумеется, будут копать в правильном направлении.

– Вы – американцы – презренные материалисты, – заявил Верт. – Материализм – вот беда нашего времени. Люди стали слепы к духовным вещам. Тысячелетние мистические тайны скрыты под покровом Изиды и ведомы лишь посвященным. Но даже профаны иногда ощущают невольное благоговение перед тайной! Наша цивилизация неспособна повторить даже простейшие достижения древних египтян. Мы со всей нашей техникой неспособны сложить пирамиды, которые египтяне воздвигали с помощью своего тайного знания!

– Тут я с вами не соглашусь, – рассмеялся полковник. – Если будет поставлена такая задача, мы – американцы – построим все, что угодно. Любые пирамиды. Но сначала – смысл, а техника вторична.

– А в чем состоит, по-вашему, смысл? – спросил Грегсон.

– Художник рисует красками, чтобы передать зрителям свои внутренние образы. Литератор создает текст, чтобы заставить читателя увидеть плоды своего воображения. Так и любой человек стремится повлиять на других. Для этого ему нужно научиться рисовать свои картины в чужих головах. Те, кто умеет рисовать свою картину мира в головах у народов, поистине могущественны. В достижении этого могущества и состоит смысл.

– И какими же способами рисуют эти картины? – спросил Грегсон.

Полковник рассмеялся:

– Всеми возможными и порой самыми неожиданными. Возьмем для примера хотя бы археологию. Предположим, у вас в голове есть некая картина, которую вы хотите транслировать другим. Например, изложенная в Библии. Из имеющихся известных всем скудных сведений вы воссоздаете в воображении то, что должно было быть по вашему мнению в те далекие времена. Подправляете штрихом художника несколько деталей и вот – возникла картина уже нужная вам. После этого вы раскапываете местность там, где вам нужно, и найденные ничтожные материальные обломки складываете в соответствии со своей воображаемой мозаикой. Сложенная мозаика помогает другим перенять вашу внутреннюю реальность. Так можно управлять внешней реальностью, создавая свою воображаемую реальность в головах людей.

– Но ведь это будет ложная картина! Так никогда не было! – воскликнул археолог.

Полковник снова рассмеялся в ответ:

– Как правило, чем история менее правдива, тем больше она доставляет эстетического удовольствия. Разумеется, как говорил Платон, нужно присматривать за творцами мифов, чтобы их не занесло. Если их произведение хорошо, мы допустим его, если же нет – отвергнем. По нашему наущению воспитатели будут рассказывать детям лишь признанные мифы.

– А что вы будете делать, если найденные обломки не захотят соответствовать нужной вам картине? – упорствовал мсье Лепонт.

– Очень просто! – пожал плечами полковник. – Тогда нужно построить или подложить новые обломки.

– Это уже просто наглость! – возмутился археолог, отбросив со звоном вилку на стол.

– Есть и другое слово – смелость, – улыбнулся полковник. – Что самое главное в государственных делах? Смелость. Что на втором и третьем месте? – Тоже смелость. И вместе с тем смелость – это дитя невежества и подлости. В конце концов, важен только достигнутый практический результат, поэтому в наши тяжелые времена от деловых людей толку больше, чем от добродетельных.

– В Нью-Йорке мне недавно предложили купить уникальную драгоценную фарфоровую вазу эпохи Мин, – сказал мистер Аткинсон. – При ней был сертификат подлинности, заверенный экспертами. Когда я пожаловался, что это для меня дорого, мне – только из глубокого ко мне уважения – предложили купить сразу две таких одинаковых вазы по цене одной. В ответ я пошутил, что, пожалуй, взял бы десяток с соответствующей скидкой. Продавец же вполне серьезно посоветовал мне зайти за ними через неделю.

– Это жулики и торгаши! Настоящие ученые никогда не опустятся до подобного цинизма! – воскликнул археолог. – Это мерзко и недостойно ученого!

– Они уже давно опустились, – махнул рукой полковник. – Вот вам пример. У нас в Америке нам предложили восстановить древние индейские пирамиды, которые древностью превзойдут египтян и шумеров. Разумеется, слово «восстановить» означает в сущности «построить». Нью-Йорк и Чикаго давно облицованы искусственным камнем, ничуть не отличимым от памятников древнего Египта, так что технической сложности в том, чтобы «повторить» древность, не предвиделось.

– Ученые быстро распознали бы вашу подделку! – снова запальчиво выкрикнул археолог.

– Ах, оставьте, ради бога, – отмахнулся полковник, – ученые за деньги подтвердили бы все, что им бы приказали, и придали бы всему предприятию полную видимость научной респектабельности. Проект пока отклонен не в силу технической невозможности, а из-за споров о целесообразности: зачем это Америке? Сейчас Америка так гордится своей молодостью по сравнению со старушкой-Европой. Но если мы захотим, мы и в вопросах древности переплюнем Европу многократно. Например, у нас очень любят историю динозавров. Вы любите динозавров? – полковник широко улыбнулся и обвел глазами сидящих за столом.

– Я помню, как весь зал в синема замирал от ужаса, когда показывали фильму «Грубая сила»! – призналась мадмуазель Саад. – Я ходила на эту фильму несколько раз подряд и каждый раз испытывала ужасный ужас пополам с восторгом.

– «Призрак спящей горы» – гораздо страшнее, – оживился Верт. – Вы его видели? Я тоже несколько раз ради него ходил в синема.

– Ваш динозавр – это мерзкий дракон – одно из воплощений дьявола! – с отвращением бросила миссис Ромни, на что преподобный согласно кивнул и важно добавил:

– «И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним».

– «Откровение», глава 12, стих 9, – тут же отозвалась миссис Ромни.

– Мы – американцы – обожаем и Библию, и динозавров одновременно, причем, обожаем, как никто другой в мире! – улыбнулся мистер Аткинсон. – Американские динозавры – самые крупные и самые древние в мире!

– На мой взгляд, – заметил полковник, – с помощью динозавров Америка, как подросток, строит свой комплекс исторического превосходства. Что есть сотни или даже тысячи лет истории Старого Света по сравнению с сотнями миллионов лет наших динозавров? А что вы думаете, мистер Грегсон? Мне показалось, что вы со мной согласны?

Грегсон ненадолго задумался и ответил:

– Я полагаю, вы далеко не первый, кому подобные циничные мысли пришли в голову. Но у нас в Старом Свете люди редко столь откровенно излагают свои идеи. Может быть, поэтому они начали действовать в полной тишине гораздо раньше вас. И, соответственно, продвинулись в этом направлении уже значительно дальше вас.

– Возможно, – задумчиво кивнул полковник. – Впрочем, скорее всего, и здесь, и там действуют одни и те же люди.

– Кто же они?

Полковник только поднял глаза к потолку, пожал плечами и рассмеялся.

– Я слышал, что в популяризации Древнего Египта большую роль сыграли масоны, – заметил Аткинсон.

– Вы тоже ничего не понимаете в нашей науке: ни в истории, ни в египтологии! – громко заявил Лепонт и добавил, обращаясь к Грегсону. – Раз уж вы еще собрались писать книгу на эту тему, не вздумайте принимать во внимание все эти бредни!

– Я буду вам очень признателен, если вы поможете мне разобраться в этой теме, – улыбнулся Грегсон.

– Попробуйте, – пожал плечами Лепонт, – если у вас есть искреннее, я подчеркиваю, искреннее желание ознакомится с вопросом, я сегодня дам вам кое-какую литературу.

Поэзия

Фигаро. Сколько лукавства! Сколько любви!

Граф. Как ты думаешь, Фигаро, она согласна быть моей?

Фигаро. Она постарается пройти сквозь жалюзи, только бы не упустить вас.

Бомарше «Севильский цирюльник»

Фигаро…он взглянул на дело серьезно и распорядился отрешить меня от должности под тем предлогом, что любовь к изящной словесности несовместима с усердием к делам службы.

Граф. Здраво рассудил!

Там же

Выданная археологом книга Амелии Эвардс "Тысяча миль вверх по Нилу" подействовала на Грегсона как снотворное. То ли от прочитанного, то ли от послеобеденной сытости он мало-помалу задремал. Ему снились кошмары, в которых его преследовали динозавры с крокодильими и птичьими головами. Пробудившись, он подхватил книгу и вышел подышать на палубу.

Возле борта стояла мадмуазель Саад, которую окружали компаньоны: Верт с Лепонтом и полковник с секретарем. Мадмуазель Саад пела странную песню, в которой Грегсон с трудом иногда вычленял из потока знакомые французские и арабские слова.

Мадмуазель Саад обернулась к нему и пояснила:

– Мы сейчас смотрели на море и спорили о поэзии. Я вспомнила одну песню о море. Я услышала эту песню в Марселе. Ее пел мальчишка у причала. Я не все запомнила, но мне песня понравилась. По-английски это будет примерно вот так:

Белый корабль на синем море

Брошен волной к голубому небу.

А в синем небе прячется синяя птица.

А еще там поет белый ангел.

Я улыбаюсь этому чуду,

Чарующему мой ум, глаза, уши.

Я благодарю Аллаха за все!

– А я утверждаю, что это сущий примитив! – заявил Верт. – Здесь нет настоящей высокой поэзии. Вот как о море пишет истинный поэт.

И он начал читать по-французски, завывающе и протяжно:

«Я видел снежный свет ночей зеленооких,

Лобзанья долгие медлительных морей,

И ваш круговорот, неслыханные соки,

И твой цветной огонь, о фосфор-чародей!

По целым месяцам внимал я истерии

Скотоподобных волн при взятии скалы,

Не думая о том, что светлые Марии

Могли бы обуздать бодливые валы.»

– Вы что-нибудь из этого поняли? – бесцеремонно прервала декламацию мадмуазель Саад, обратившись к Грегсону.

– Увы, я не настолько хорошо понимаю французский, – признался тот. – Я понял только, что там говорится про свечение на море, связанное с фосфором. Но хочу заметить, что фосфорические огни в море – это, как правило, так называемые огни святого Эльма – это вовсе не химия, а статическое электричество. Хотя, возможно, в данном случае имеется в виду фосфорическое свечение морских водорослей, действительно вызванное химической реакцией, связанной с некоторыми соединениями фосфора.

Полковник и мистер Аткинсон переглянулись между собой и одновременно громко расхохотались.

– Вот что называется «метать бисер», – гневно заявил Верт. – Для профанов фосфор – это не высокий поэтический образ, всего лишь грубый химический элемент.

Он повернулся и зашагал от компании прочь. Археолог порывался было последовать за ним, но не решился так просто молча уйти и остался. Чтобы поддержать разговор, он кивнул на книгу в руках Грегсона:

– Весьма поэтично написанная книга, вы не находите?

– Нахожу, – подтвердил Грегсон, – действительно, весьма поэтично.

– И с какой любовью к Египту написана! – радостно подхватил Лепонт. – Это тоже, своего рода, поэзия. Амелия Эвардс видела все своими глазами и, поэтому не могла не влюбиться в египетские древности! Вот уже почти полвека она заставляет влюбиться в Египет своих читателей в самых разных странах мира!

– Любви и поэзии в книжке, действительно, хоть отбавляй, и картинки красивые, – заявил Грегсон, – но некоторые места мне показались… странными. Например, вот.

Грегсон открыл книгу там, где была заложена закладка:

– Помните весьма поэтическое место, где рассказывается о памятниках Абу Симбела?

– Разумеется! Я помню эту книгу почти наизусть!

Грегсон зачитал:

– «Огромные статуи вздымались над нашими головами. Река блестела, словно сталь, там, далеко. В воздухе царила пронзительная тишина, а на востоке восходил Южный крест. Для странников, что стояли здесь перешептываясь, время, место и даже звук их собственных голосов казались нереальными. Им грезилось, что вся эта сцена должна померкнуть в лунном свете и исчезнуть в преддверии утра. В лунном свете они казались неземными, однако, даже и в половину не такими невероятными, как в серой предвосходной мгле.»

– Превосходно написано! – Лепонт даже зажмурился и поцеловал кончики пальцев. – Что же вас здесь смутило?

Грегсон с сомнением пожал плечами, подбирая слова. Полковник с мистером Аткинсоном переглянулись. Полковник чуть заметно кивнул, и тогда Аткинсон сказал:

– Если мои географические познания меня не подводят, то Абу Симбел находится примерно на широте тропика, верно?

– Верно, – подозрительно отозвался француз.

– Северного тропика, – уточнил секретарь.

– Разумеется, северного, – раздраженно подтвердил француз.

– Если мои астрономические познания меня не подводят, то Южный крест – это полярное созвездие южного неба, находящееся в районе Южного полюса, плюс-минус несколько градусов?

– У этого парня в голове настоящая картотека из всех необходимых познаний, – улыбаясь прокомментировал полковник, – вот поэтому я и таскаю его повсюду за собой.

Лепонт уже сообразил, куда клонит его оппонент, но еще пробовал защищаться:

– Звезды Южного Креста иногда могут быть видны в Абу Симбеле.

– Согласен, – кивнул мистер Аткинсон, – могут, но только над самым горизонтом и только зимой, преимущественно в период зимнего солнцестояния.

– Ну вот! Возможно, это был именно этот день, – поспешил закрепить успех Лепонт.

– Насчет зимнего солнцестояния вы почти не ошибаетесь, мьсе Лепонт, – вставил Грегсон. – В книге определенно сказано, что наши путешественники прибыли в Абу Симбел тридцать первого января и убыли вечером восемнадцатого февраля. Возможно, я и упустил множество художественных красот, но даты событий, место действия и важные обстоятельства событий я обычно неплохо запоминаю.

– Пусть так, – упорствовал Аткинсон, – но Южный Крест никак не мог появиться на востоке, как об этом сказано в книге!

– Вот это правда, – согласился Грегсон, – именно это меня и смутило.

Лепонт сердито нахохлился и не находил ответа. Аткинсон, улыбаясь, победоносно взирал на него. Грегсон пожалел расстроенного археолога и добавил:

– Хотя, если трактовать сомнения в пользу автора, то я склонен понимать слова «на востоке» в смысле «чуть-чуть, самую малость, несколько градусов восточнее точного южного географического направления».

Лепонт облегченно кивнул и благодарно улыбнулся, и тогда Грегсон закончил:

– А вообще, я предпочел бы, чтобы вместо поэтических красот книги содержали ясные, точные и полезные сведения и писались бы так, чтобы читатель без специальных усилий мог бы понять их точный смысл.

– Вы же ученый, мсье Лепонт, улыбнулся полковник, – вам следует критически относится к сведениям из источников. А что, если и другие сведения из этой книги, скажем, факты о египетских древностях, столь же достоверны, как и приведенный отрывок? А что, если замечательные рисунки в книге (да-да, я тоже хорошо знаком с этой книгой!), так вот, что если рисунки сделаны вовсе не с натуры, а, скажем, с других рисунков?

Лепонт молча вырвал книгу из рук Грегсона и, не удостоив полковника ответом, зашагал прочь. Полковник и секретарь улыбнулись, одновременным движением приложили пальцы к полям шляп и тоже удалились.

– Бедный мальчик! – вздохнула мадмуазель Саад.

– Вы про мсье Лепонта? – не понял Грегсон.

– Нет, про нашего поэта, который смертельно обиделся на вас за своего кумира Рембо. Еще немного, и он вызвал бы вас на дуэль. Со своей страстью к красотам поэзии он никогда не добьется настоящей женской любви.

– Отчего же? – удивился Грегсон. – Говорят, женщины без ума от поэтов.

– Иногда женщины мечтают перейти от поэтических образов к чувственной реальности. Любовное чувство должно алхимически сгущаться и трансмутировать в действие. Перейти от призрачного фосфорического свечения – к реальному фосфору. А поэзия… Она выводит чувства совсем в другую сторону. А мне очень импонирует ваш практический реализм.

Она взглянула Грегсону прямо в глаза, отчего у того на миг перехватило дыхание и замерло сердце.

– Вы необычная арабская женщина! – только и сумел вымолвить он.

– Неужели у вас есть с кем сравнивать? – рассмеялась мадмуазель Саад.

– Я уже видел достаточно арабских женщин в шатрах у бедуинов, когда служил в армии, – парировал Грегсон.

– Только видели или…?

– Ну, – замялся Грегсон и почти выдавил из себя, – одна из них долго помогала мне научиться арабскому языку.

– Тогда у вас не должно быть предрассудков по поводу арабских женщин.

– У меня их и нет.

– Тогда приходите ко мне вечером в каюту. Займемся совершенствованием вашего арабского языка.

Грегсон колебался, что ответить на столь откровенное предложение, и медлил с ответом. Мадмуазель Саад выглядела не только чрезвычайно привлекательной, но и чем-то опасной.