Небесная музыка. Солнце

Я переодеваюсь. По фасону платье от Дженни Энок похоже на то, что сейчас называют бохо. И носить эту воздушную вещь на себе – одно удовольствие. Оно подходит по размеру и по цвету, а невесомая ткань приятно льнет к телу.

– Тебе идет, – довольно кивает Саманта. – А вот обувь… Оставайся в кедах, – решает она. – Контрасты сейчас в моде.

Я смотрю на себя в зеркало с недоумением. Мне и правда нравится это платье, хотя и сшито оно было давным-давно. Мне нравится, как оно смотрится на мне. А еще мне нравится, что оно делает меня более изящной.

– Тебе идет! – восклицает Джонатан, увидев меня. – Рыжие волосы и голубой цвет.

– Светлая лазурь, – мягко поправляет его супруга.

– Ах, дорогая, для меня это все одно и то же, – отмахивается композитор. – В общем, тебе идет, Санни. Это из твоего гардероба? – спрашивает он у Саманты.

– Ты что, не помнишь? – смеется она. – Я несколько раз ходила в нем на свидания с тобой, когда мы только познакомились.

– Нет, – озадаченно отвечает Джонатан. – Я не помню, какие джинсы покупал в прошлом месяце, а ты хочешь, чтобы я помнил то, что ты надевала больше двадцати лет назад. О, женщины! – трагично объявляет он и убегает – кто-то из обслуживающего персонала зовет хозяина дома для решения какого-то важного вопроса.

Перед началом вечеринки мною – тоже по настоянию Саманты – занимаются визажист и парикмахер, которые, приехали специально для того, чтобы навести красоту для хозяйки дома. Я пытаюсь отказаться, но Саманта непреклонна. В итоге с моими волосами возится парикмахер. Она делает легкие небрежные волны, при этом болтая обо всем на свете.

– У вас замечательные волосы, – замечает она в процессе. – Густые. И оттенок редкий, такой яркий… У вас в семье были ирландцы?

– Нет.

– А много ли рыжеволосых?

– Никого, я одна, – отвечаю я со смехом. – Сама не знаю, в кого пошла.

В конце парикмахер делает мне две тонкие косички из прядок на висках и сплетает их между собой сзади.

– Бохо-шик, – подмигивает она мне.

Визажист, в отличие от парикмахера, молчит, но делает свою работу так же хорошо. Когда я снова смотрю в зеркало, то долго вглядываюсь в отражение – мне странно видеть себя настолько женственной. С такой гладкой и ровной кожей, длинными ресницами, высокими скулами и даже, кажется, новой формой бровей.

Это какая-то другая я. В платье, с прической, грамотным мейкапом.

И в кедах.

Золушка в кедах, которая вновь попала на бал. Но только теперь это бал ее крестной феи.

– Вы сделали меня слишком красивой, – задумчиво говорю я визажисту, изучая макияж. Он кажется совершено естественным, но я-то помню, сколько самых разных средств использовала визажист, чтобы добиться такого эффекта.

– Нет, мисс, просто вы не привыкли выделять то, что у вас и так красиво от природы. Научитесь делать это, и будете сиять, – с американским акцентом отвечает она и уходит к Саманте.

Вечеринка начинается тогда, когда на улицу опускается густая тьма, пробитая всюду огнями большого города. Терраса, где проходит основное веселье, украшена живыми цветами и нежной золотистой подсветкой, которая создает иллюзию волшебства. Играет легкая романтическая музыка. На круглых столиках стоят бокалы с розовым шампанским, украшенные разноцветной сладкой ватой, бокалы с игристым вином, смешанным с фруктовым сорбетом, бокалы с причудливыми коктейлями, края которых – в измельченных леденцах. Это выглядит так красиво и празднично, что я тайком делаю пару фотографий.

Гостей не очень много – не так много, как у Мунлайтов на их вилле, но с нетерпением я жду лишь одного из них – Элинор Фелпс, которая пока что запаздывает.

Джонатан и Саманта – милые хозяева, и их гости им под стать. Атмосфера на террасе легкая и непринужденная. Люди болтают, шутят, смеются, и я чувствую себя комфортно, несмотря на то что среди гостей множество известных лиц. Меня представляют как друга семьи, что немного смущает, однако для гостей четы Тейджеров хватает этой пары слов, чтобы благосклонно улыбаться мне.

– Я помню его, – в какой-то момент слышу я за спиной незнакомый хрипловатый голос и оборачиваюсь. Передо мной стоит невысокая загорелая брюнетка с покатыми плечами. Она дотрагивается до моего платья и кивает.

– Я шила его для Сэм, – говорит незнакомка. И я понимаю, что это и есть Дженни Энок. – Универсальный небесный цвет. Идет и ей, и тебе, рыжеволосая мисс.

Я спешно благодарю ее.

– Я дала его Санни, – появляется рядом Саманта. – Удивительно подходит к ее волосам, правда?

– Правда, – соглашается Дженни. – Платья не должны висеть годами. Их нужно носить, иначе они тускнеют и умирают. Платья – они как люди.

– У Дженни своя концепция, – хмыкает Саманта.

– У каждой вещи есть душа, – пожимает покатыми плечами модельер.

Мы болтаем. И я пропускаю тот момент, когда на вечеринку заявляется Лестерс. Я даже не сразу понимаю, что он тут вообще делает, и сначала мне кажется, что это галлюцинация. Но нет. Мне не кажется. Это действительно Дастин.

Он, облаченный в элегантную светлую рубашку, пиджак и черные джинсы, смотрит на меня долгим странным взглядом, словно прицениваясь. А я смотрю на него, не понимая, почему даже музыка кажется тише.

Мне хочется, чтобы Дастин подошел, и я с трудом признаюсь себе в этом. А когда он действительно направляется ко мне, начинаю злиться. Совершенно иррационально.

Дастин берет со столика два бокала шампанского с розово-голубой сахарной ватой и подходит ко мне. На его лице – лукавая улыбка. Он осматривает меня сверху донизу, протягивает один из бокалов и говорит чуть хрипловато:

– Удивлен. Франки может быть девушкой. Красивой девушкой. Это слишком большое потрясение. Кажется, кружится голова, – касается он указательным пальцем виска. Клоун!

– Звучит как комплимент, но мне кажется, что это завуалированное оскорбление, – отвечаю я, пробуя вату на вкус. Приятно и сладко.

– Нет, что ты, Франки. Я искренен. Ты обворожительна. Это ради меня ты пробралась сюда такая красивая? – продолжает он.

– Притормози. Слишком самоуверенно, Луноход.

– Кто? – не сразу понимает он.

– Где потерял свою Лунную Сонату?

Дастин смеется.

– Ты такая забавная. Кстати, Франки, тебя не учили, что не стоит грубить по телефону, а на сообщения, наоборот, стоит отвечать? – спрашивает он вдруг тихо.

А тебя не учили, что неприлично вечером целоваться с одной девушкой, а утром приходить на свидание с другой?

Но я не говорю этого. Молчу. И залпом выпиваю шампанское. Оно чудесное.

– Ты переживал из-за меня? – выгибаю я бровь.

– Да, черт возьми, я переживал, – вдруг сообщает Лестерс. – Ты ушла с этим чокнутым Уилшером. Мало ли, что он…

Он не договаривает – к нам подходит Джонатан, который успевает побывать всюду и пообщаться со всеми гостями.

– Добрый вечер! – Жмет он руку Дастину. – Приятно видеть тебя, старина. Вы уже познакомились? – смотрит он на нас и представляет друг другу. – Это Санни, друг нашей семьи, талантливая девочка. А это Дастин Лестерс, прекрасный актер, а еще наш сосед. Отличный парень!

– Я его фанатка, – тоненьким голоском сообщаю я. – Обожаю фильмы мистера Лестерса. Он такой талантливый.

Дастин кашляет от неожиданности.

– Правда? – озадачивается Джонатан, не чувствуя подвоха. Я усердно киваю – волосы тут же непослушной рыжей гривой рассыпаются по плечам.

– Конечно, – отвечаю я, насмешливо глядя на Лестерса. – Мистер Лестерс просто невероятный. Такой классный! Я от него тащусь. Смотрю его работы и плачу.

– Надеюсь, вы плачете не от того, что моя игра вызывает лишь жалость, – сухо говорит Дастин. Взгляд его не слишком довольный.

– Нет, что вы! – восклицаю я. – Вы играете замечательно! Потому на слезу и прошибает. Можно, я пожму вашу руку? Для меня это честь, сэр.

Он не успевает ответить – я хватаю его за теплую сухую ладонь и интенсивно трясу.

– Вы невероятный, замечательный, красивый, – скороговоркой произношу я. – Господи Иисусе, вы подарок этому миру, мистер Лестерс!

Дастин вырывает руку, хватает меня за запястье и подносит мою ладонь тыльной стороной к губам. А затем целует, как подобает джентльмену, встретившему благородную леди.

Но он-то не джентльмен, да и я совсем не леди!

– Вы такая чудесная, Санни, – воркует Дастин, перенимая мою игру. – У вас есть парень или муж?

– К сожалению, да, – отвечаю я, украдкой вытирая руку о платье.

– Как же жаль! Ведь я мог позвать вас на свидание.

– А у вас кто-то есть? – спрашиваю я. – Говорят, вы встречаетесь с Лунной Чаровницей?

– Неверно говорят. Сейчас я в поиске. Нашел вас, а у вас есть парни.

– Парень, – поправляю я его. Он хмыкает.

Джонатан наблюдает за нами с веселым недоумением. Кажется, он понимает, что мы давно знакомы.

– Как хорошо, когда поклонник встречает кумира, – замечает он. – Между прочим, вы забавно смотритесь вместе.

– А вы не могли бы нас сфотографировать? – спрашиваю я, продолжая играть роль типичной фанатки. И достаю телефон. Джонатан легко соглашается.

Я буквально вешаюсь на Дастина, улыбаясь при этом так, будто выиграла миллион. Возможно, я выгляжу глупо, но выводить Лестерса из себя доставляет мне удовольствие.

Вцепившись в руку Лестерса и жарко дыша ему в плечо, я трогательно приподнимаю ногу, как целующиеся девочки в аниме. Джонатан смеется, а гости оборачиваются на нас с улыбкой.

– Хватит, – шипит мне на ухо Лестерс, а я в ответ звонко чмокаю его в щеку, за что получаю тычок в ребра.

– Я так счастлива! – извещаю я его, позируя для камеры.

Едва отцепившись от меня, Дастин строит за спиной отвлекшегося на кого-то из гостей Джонатана весьма унылую физиономию. У него отлично получается показывать отвращение. В ответ я аккуратно высовываю кончик языка. Дастин недобро на меня смотрит и решает подразнить в ответ – показывает средний палец в лучших традициях классического плохого мальчика. Правда, ему не везет – в это время к нему оборачивается Джонатан.

– Старик, это ты мне? – спрашивает он с ухмылкой.

– Нет, – сердится Дастин.

– Санни? – еще больше веселится Джонатан.

– Гипотетическим критикам, – вмешиваюсь я. – Знаете, мало кто замечает истинный талант мистера Лестерса. Многие критикуют его за якобы плохую актерскую игру. Но это не так!

Дастин морщится.

– А можно мне ваш автограф? – певуче спрашиваю я.

– К сожалению, нет с собой ручки и бумаги, – отвечает Лестерс.

– Я принесу! – сообщает Джонатан – мы явно его веселим. Он исчезает.

– Ты что несешь? – тут же меняется в лице актер. – С ума сошла, рыжий монстр? С каких это пор ты стала моей фанаткой?

– Ни с каких, – отвечаю я. – Просто ты так мило реагируешь, Доставка. А, прости, теперь ты Луноход.

– Так по-детски, – щурится он.

– А Франки и рыжий монстр – это так по-взрослому, – парирую я. – Кстати, почему Франкенштейн? Я что, похожа на создателя чудовищ?

Кажется, Дастин и сам не знает, почему так зовет меня.

– Ты такая же сумасшедшая, – выдает он, а я краду из его бокала вату. Мне весело.

– Я не могу понять тебя, Ховард, – задумчиво говорит Дастин. – Вчера ты просила, чтобы я тебя поцеловал – тебе же понравилось, да? Сегодня ты игнорировала мои сообщения и почти послала по телефону. Сейчас веселишься. Что с тобой?

– Не знаю, Луноход, – пожимаю плечами я, ловя себя на кощунственной мысли – хочу, чтобы Дастин обнял меня и снова поцеловал. То ли из-за шампанского, то ли из-за этого желания мои щеки начинаю гореть.

– Почему ты сегодня была с ним? – требовательно спрашивает вдруг Дастин.

Он про Кристиана?

– Уилшер попросил меня об одолжении. А что ты делал с Мунлайт?

– Ты не поверишь, Франки, но она тоже попросила меня об одолжении, – насмешливо заявляет Лестерс. И вдруг, склонив голову набок, говорит: – Ты ревнуешь.

– Кого? Тебя? Не слишком ли много самолюбования?

Я снова начинаю злиться. Но желание поцеловать его не проходит.

– Я тебе нравлюсь, и ты меня ревнуешь, – делает глоток шампанского Лестерс. Как же он сияет в эти секунды.

– Может, я тебе нравлюсь? – спрашиваю я. – И ты меня ревнуешь?

– Я ведь Луноход, – продолжает он издевательским тоном. – Как же я могу?..

– Тебе не идет шутить, – отвечаю я. – Твои шутки слишком унылы.

– Можно подумать, что ты – прирожденный стендап-комик, – фыркает он.

– Это все уровень развития мозга, – отвечаю я, зная, что нарываюсь. – У меня он более развит, чем у тебя. А юмор зависит от интеллекта. Высокий интеллект – хорошее чувство юмора. Низкий – чувство юмора, как у тебя.

– Это твоя защитная реакция, поэтому я даже не злюсь, – ничуть не смущается Лестерс и дотрагивается указательным пальцем до моих губ – я тут же бью его по руке.

– Видишь? Ты меня хочешь, но не можешь это признать, – нахально продолжает Дастин.

– А ты?

– А что я? Я позволю тебе меня хотеть.

Возвращается Джонатан, и мы замолкаем. Он протягивает Дастину маркер и блокнот, судя по всему, позаимствованный у племянников, которые не выходят из своей спальни.

– Милая Санни, – с притворным ужасом заявляет Лестерс, довольно-таки противно улыбаясь, – я с удовольствием оставлю вам автограф, но не на груди. Давайте больше не будем об этом говорить. Мне и так ужасно неловко.

Я вспыхиваю – его слова звучат ужасно правдоподобно, будто бы я и правда просила его оставить автограф на груди в отсутствие Тейджера. Наверное, он думает, что мы оба не в себе.

– Я буду рада и на бумажке, – смиренно произношу я. – Заключу в рамочку и повешу на стене. Но мне так хотелось сделать тату в виде вашего автографа. Весь наш фан-клуб обзавидовался бы.

– Тату и на руке можно сделать, – замечает Дастин, и пока до меня доходит смысл его слов, он хватает меня за руку и размашисто пишет маркером на предплечье.

Глядя на его весьма косой автограф, я чувствую ярость. Лестерс словно поставил на мне клеймо.

– Как мило, – сквозь зубы говорю я. – Не буду мыть эту руку неделю.

Однако больше я ничего сказать не успеваю – вижу, как к нам направляются Саманта, Элинор Фелпс, Октавий и… Лилит. Что подруга делает здесь, я не понимаю. Да и она явно не может взять в толк, что я забыла на вечеринке по случаю годовщины Саманты и Джонатана Тейджеров.

Мы разглядываем друг друга с немым потрясением. Для нас обеих эта встреча – сюрприз.

Лилит выглядит потрясающе. На ней молочное приталенное платье без бретелей и с пышной короткой юбкой, белоснежные туфельки и изящные длинные серьги. Черные волосы блестят – они абсолютно ровно уложены. На лице – легкий мейк. Подруга похожа на изящную куклу.

Октавий смотрит на нее задумчиво и в то же время несколько собственнически. Не как знаменитость на фанатку, а как мужчина на женщину.

На какой-то миг мне кажется, что Лилит – игрушка Октавия, который красиво одевает ее, чтобы наслаждаться. Однако то, что он держит ее за руку, мне нравится. Это смотрится нежно и естественно – никакой показушной карамельной сладости, от которой сводит зубы. Кроме того, они кажутся красивой парой – если, конечно, не знать, что Лилит всего лишь играет роль девушки Октавия. Лилит чудесна, а Сладкий традиционно до ужаса красив. Он будто модель, сошедшая с подиума.

Саманта как хозяйка вечера представляет нас друг другу. И я, и Лилит понимаем, что лучше не говорить о том, что мы и без того отлично знаем друг друга. Даже Дастин с Октавием понимают это. Они лишь дают понять, что уже знакомы – поверхностно. Будто и не убегали из нашего дома в масках Кинг-Конга и безумной ведьмы.

– Это Санни, друг семьи, начинающий музыкант, – представляет меня Саманта. Я не знаю, почему она так добра со мной. Лилит и Октавий, в голубых глазах которого плещется смех, говорят, как приятно им познакомиться со мной. А Элинор Фелпс, которую они сопровождают, улыбается. Может быть, она не такая потрясающе-красивая, как на экране, но я чувствую в ней достоинство. Все, как и рассказывала Лилит, Элинор – женщина, которая знает себе цену и которая вызывает невольное уважение.

– Для меня честь познакомиться с вами, – говорю я с некоторым волнением. – Ваши песни навсегда в моем сердце.

– Как же приятно, что меня не забывает молодежь, – отвечает Элинор.

– Вас невозможно забыть, – я совершенно честна, но боюсь, что эти слова будут восприняты как лесть. – Для меня вы та, на кого нужно равняться.

– Санни очень хотела познакомиться с тобой, – произносит Саманта. – Я не могла не представить вас друг другу.

– Очень талантливая, – кивает Джонатан.

– Ты поешь, девочка? – спрашивает Элинор, внимательно глядя на меня.

– Занимаюсь вокалом и играю на гитаре, – отвечаю я.

– Профессионально или баловства ради? – продолжает она.

– Надеюсь, что первое.

– Учишься?

– В школе искусств Хартли.

– Почему не школа музыки Фэрланд?

– Не попала на прослушивание, – честно отвечаю я. Элинор кивает, принимая к сведению. Да, я мечтала учиться там – там, где училась знаменитая певица. И мечтала выступать в Кёрби-центре, но… Но не всегда все получается так, как мы хотим.

– Джонатан не будет говорить о таланте, если его нет, поэтому я желаю тебе в полной мере реализовать его, – заявляет Элинор с одобрением. – Вижу, ты серьезно настроена.

Ее слова для меня безумно важны – я запомню каждое из них.

– Не отступай, девочка, – улыбается мне та, которую раньше я видела только по телевизору и один раз на сцене во время выступления. – Однажды, надеюсь, я услышу, как ты поешь.

Я от всей души благодарю ее. И спрашиваю, можно ли взять автограф на память. Если Элинор не затруднит. Возможно, не стоило этого делать, но я не могу сдержать себя.

– Без проблем, девочка, – кивает Элинор и поворачивается к Октавию: – Милый, принеси мне бокал шампанского с клубникой, будь добр. Где расписаться? – спрашивает она уже у меня.

– У милой Санни свободна правая рука, – подает голос Дастин. Я обжигаю его не самым приветливым взглядом, но вовремя вспоминаю про маркер и блокнот, который принес Джонатан.

Когда Элинор и Тейджеры отходят от нас, я не знаю, от чего я в большем шоке. От того, что пообщалась с самой Элинор Фелпс, или от того, что встретилась с Лилит, у которой глаза круглые, как блюдечки.

– Санни! Что происходит? – спрашивает она.

– Занятно, – насмешливо говорит и Октавий. – Не ожидал встретить вас обоих. Кстати, – обращается он к Дастину, – надо будет еще как-нибудь съездить в бар.

– Без проблем, приятель, – отвечает тот.

Я испытываю очередную дозу удивления – эти двое, что, уже спелись?

– Что ты тут делаешь? – спрашивает слабым голосом Лилит. – Ты пришла с ним? – она стреляет глазами в Лестерса.

– Мы не вместе! – закатывает он глаза. – Меня пригласили мои замечательные соседи Тейджеры.

– Как и меня, – говорю я.

– Откуда ты их знаешь, Франки? – тут же пристает ко мне с расспросами Дастин.

– Какая тебе разница? Знаю, и все. А ты здесь откуда? – смотрю я в упор на Лилит.

Та вздыхает.

– Когда ты ушла, позвонил Сладкий и попросил сопровождать его на вечеринку, – отвечает подруга.

– Сколько раз повторять, – с раздражением говорит Октавий. – Я не сладкий. Не горький. Не кислый. И у меня есть имя. Ричард. Не разочаровывай меня.

Он кладет руку ей на плечо, и подруга меняется в лице – она с трудом сдерживает довольную улыбку. Ей наверняка нравятся эти прикосновения. А меня вновь посещают невольные воспоминания – того, как Лилит и Октавий вчера целовались в ее комнате. Это было слишком горячо.

– Ох, Санни, ты такая хорошенькая! – восклицает Лилит, дотрагиваясь до моих волос. – Как принцесса. Это платье тебе так идет! А какой мейк!

– Даже я удивлен, – встревает Лестерс. – Оказывается, и такую, как рыжий монстр, можно привести в порядок.

– Пошел ты, – не выдерживаю я.

– Как грубо, – улыбается Дастин ехидно.

– Ты не заслуживаешь иного.

– Поцелуй меня, – тонким голоском выдает этот идиот и потешно делает губы трубочкой, наклоняясь ко мне. Я отпихиваю Лестерса, но он не отстает. И тогда я, вспыхнув как спичка, резко беру его за ворот рубашки и тяну к себе. Хочет поцелуй? Да пожалуйста.

Или его хочу я?

Когда между нашими губами остается жалкая пара дюймов, он резко отстраняется.

– Вот же ведьма, – тихо говорит он. – Не понимаешь шуток.

– Да уж, шутки твоего уровня мне не понять, Лестерс.

Мы с неприязнью смотрим друг на друга.

– Вы весьма интересная парочка, – замечает Октавий, лениво попивая шампанское. Лилит почему-то смеется в кулак.

– Мы не парочка, приятель, – скалится Дастин. – Да, рыжий монстр?

– Если ты не сделаешь над собой усилие и не заткнешься, я за себя не отвечаю, – честно предупреждаю его я.

Он веселится. А когда я почти прихожу в себя, зовет меня танцевать – как раз начинает играть подходящая для медленного танца музыка, и несколько пар уже вышли на импровизированный танцпол.

– Не пойду, – упираюсь я. – Лестерс, что ты ко мне привязался?!

– Тебя и платье не исправит, – ворчит он и приглашает какую-то красивую девушку в соблазнительном малахитовом наряде, которая моментально соглашается. Следом Октавий протягивает руку Лилит, и они тоже танцуют. Оба не только отлично сложены и обладают пластикой, но и знают, как нужно двигаться под музыку. Лилит до сих пор занимается танцами в Хартли, а Октавий много танцевал в бытность солистом «Пепельных цветов».

Я смотрю, как они легко кружатся, глядя друг другу в глаза, словно влюблены по-настоящему, и мне тоже хочется танцевать. Однако все, что я умею – это отрываться под тяжелую музыку, ну или под электронную – в клубах. Классическими танцами я никогда не занималась.

Я пью голубой сладковатый коктейль с подкрашенным льдом и гуляю по террасе – она впечатляющих размеров и так красиво украшена, что мне кажется, будто я попала в какой-то волшебный сад. Многих гостей я не знаю, но некоторых узнаю и понимаю, что это не просто вечеринка, это – концентрация бомонда Нью-Корвена. Здесь очень много творческих людей: актеров, художников, музыкантов, писателей, и мне чудится, что атмосфера в доме Тейджеров тоже особая – творческая.

Отличная подпитка для «Небесного радио».

С коктейлем в руках я стою у перил и любуюсь открывающимся видом – кажется, что город растворяется в небе.

Я провожаю взглядом далекие самолеты, вижу, как летит квадрокоптер, снимающий ночную панораму, слышу где-то вдалеке раскаты фейерверков. Ночной город живет своей жизнью.

Голос Элинор, которая стоит неподалеку вместе с Джонатаном и несколькими гостями, словно будит меня.

– Дочь Николаса потрясающая, – говорит она собеседникам. – Даже не думала, что она так поет.

Меня словно стрелой пронзает. Я замираю.

– Николаса Мунлайта? – переспрашивает кто-то.

– Его самого. Николас поручил девочку Уолтеру. А уж каким бы идиотом он ни был, но раскрутить ее сможет, тем более с ее талантом, – уверенно продолжает Элинор. – Джонатан напишет для нее песню.

– Да, я уже работаю над этим, хотя ни разу не слышал Диану, – подтверждает Тейджер.

– Она действительно так хорошо поет? – со скепсисом спрашивает стоящая там же Дженни. – Или Николас Мунлайт хочет, чтобы она хорошо пела?

В ее вопросе явный намек. Некрасивый намек.

– Дорогая, ты же знаешь, что в подобных вопросах я никогда не лгу, – холодно отвечает ей Элинор. – Дело принципа – от этого зависит моя репутация. Если бы дочь Николаса, моего, прошу заметить, хорошего друга, имела отвратительный или даже средний вокал, Николас бы первым узнал это от меня. Заявляю, что Диана Мунлайт поет прекрасно. И из нее получится великолепная певица – при условии, что она будет развиваться и дальше, – отрезает Элинор.