Эуштинская осень. Альтернативная история Александра Пушкина

Митя, недолго думая, отдал своё и поспешил затопить печь.

После завтрака пришла с визитом Зульфия Халиловна. Обычно она не входила на половину постояльцев, но сегодня её привёл запаниковавший Гончаров. Саша лежал в полузабытьи, кудри его слиплись, одеяла сползли. От стука двери он проснулся, вздрогнул. Ему пригрезилось, что грузная фигура няни показалась в проёме.

– Мамушка… – одними губами позвал он.

Но аби услышала.

– Плохо тебе, сокол?

Она подошла ближе, внимательно посмотрела Александру в лицо. Затем прикрыла веки и провела рукой над его головой, шеей, замерла над сердцем. Митя смотрел, затаив дыхание.

Открыв глаза, Зульфия Халиловна сказала будничным голосом:

– Травок тебе заварю. А ты, – её палец упёрся в грудь Гончарова, – будешь поить его шесть раз в день.

Митя расположился прямо на полу возле низкой постели с большой глиняной кружкой, полной ароматного отвара. Запах полыни и мёда, с примесью чего-то пряного, уносил помутнённое сознание Пушкина в жаркий август, на берега Сороти. А Гончаров тем временем рассказывал сбивчиво:

– Представляете, Александр Сергеевич, прихожу я, простите, на обед к нашей хозяйке, а у неё лоскутки разложены, и она из них мастерит нас с вами! То есть, вас я сразу узнал, лицо так похоже нарисовано углём и бакенбарды. Оба в белых рубашках до пят. Страшно! Я спрашиваю: «Извините, для чего эти идолы?» А она отвечает так с надрывом: «Моя вина, давно нужно было сделать, да я, старая, всё откладывала! Теперь буду кормить-поить, будете здоровеньки». Ведьма она, Александр Сергеевич, как пить дать – ведьма!

Глаза у Дмитрия и впрямь были испуганные. Пушкин хрипло рассмеялся:

– Не бойтесь, Митя, моя няня тоже не из простых, я знаю – это ведовство не злое. Если за душу свою переживаете – помолитесь, успокоите себя, – он закашлялся.

– А еды вам не дала, – не унимался Гончаров. – Сказала, пусть поголодает. Но у нас есть сыр и хлеб, будете?

– Нет, я не хочу. Давайте моё пойло.

Лекарство оказалось не таким уж противным на вкус, но очень горьким и вяжущим. Мёд обволакивал и смягчал больное горло, а пар, идущий от кружки, облегчал дыхание. Согревшись, Александр укутался в одеяло и провалился в сон, выныривая из забытья только затем, чтобы снова выпить целебного отвара.

Оказалось, без еды можно обойтись два дня. На третье утро Зульфия Халиловна передала с Дмитрием овсяный талкан с молоком и чашку чая с халвой. Лихорадка немного поутихла, так что Саша с удовольствием позавтракал, не вылезая из-под одеяла. Но как только жар спал, Пушкина одолел сильный кашель, отдающий болью где-то под рёбрами. Несмотря на то, что аппетита прибавилось, да и сил тоже, до выздоровления было ещё далеко. Зульфия Халиловна строго-настрого запретила Саше выходить из дома и продолжала заваривать своё горькое зелье. Кашель после него сперва усилился, но вдруг пропал совсем, оставив только боль за грудиной.

На пятый день, воротясь с обеда, Гончаров обнаружил Александра, свернувшегося в калачик под одеялом и почти бездыханного. На бледной, в синеву, коже выступили бисеринки холодного пота, пальцы рук заледенели, но от тела шёл жар. Митя ринулся к хозяйке.

– Пушкину плохо, надо врача из города вызывать! Скажите, куда ехать – я немедля поеду!

Зульфия Халиловна вытерла руки полотенцем, укуталась плотнее в шаль и пошла посмотреть на больного сама. Поцокав языком и покачав головой, она сказала:

– Не добраться до города в эту пору. Ледостав – реку уже не переплыть, но ещё не перейти.

– Что же делать? – чуть не заплакал от беспомощности Митя.

– Пойду за камом, – загадочно ответила аби. – А ты пока печь затопи пожарче и стол отодвинь в угол.

Гончаров ничего не понял, но всё сделал, как она велела.

Вернулась Зульфия Халиловна довольно скоро, ведя за руку крепкого старика в расшитой яркими рыжими и жёлтыми лентами шубе. Мех торчал из-под пол и из рукавов неопрятными прядями, а ленты гремели монетками и бубенцами. Длинные седые волосы лекаря были повязаны белой полосой материи, концы которой кистями спускались на глаза и ниже, скрывая лицо. Сверху убора, отороченного мехом, торчали ветки наподобие рогов или короны. Митя тайком перекрестился и вжался в дальнюю стену, стараясь стать невидимкой. Шкурка горностая на плечах шамана будто с насмешкой глядела своими блестящими металлическими глазками на попытки Гончарова оставаться в стороне. Аби поставила на середину комнаты курительницу и зажгла её лучиной от печки. Комната наполнилась горьковатым травяным запахом. Старик поднял туго обтянутый пожелтевшей кожей бубен, подержал его над дымом, затем, дробно ударяя в него большой красной деревянной ложкой, пошёл вокруг сосуда. На ручке колотушки звенела связка колец в такт его движениям. Шаман что-то то ли бормотал, то ли напевал себе под нос, наклонив голову и весь сгорбившись, но по мере того, как его шаги ускорялись, перемежаясь подпрыгиванием, голос становился громче, перекрывая низкое гудение бубна и бряцанье бубенцов. Митя, оглушённый и потрясённый, сполз по стенке на пол. Ему показалось, что он сейчас потеряет сознание. И тут Пушкина пронял страшный кашель. Он весь содрогнулся и, казалось, вывернулся наизнанку, выкашливая лёгкие. Если бы Дмитрий не кинулся к нему, Александр бы упал на пол, так и не проснувшись. Зульфия Халиловна, незаметно подойдя с другой стороны, подала кувшин с зельем. Гончаров влил в больного порцию питья, придерживая его за плечи, и уложил обратно в постель. Шаман продолжал пляску, ничего не замечая вокруг, пока вдруг не опустился на пол возле нар, замолчав. Нахлынула густая тишина, длившаяся несколько ударов сердца. С лёгким позвякиванием старик провёл колотушкой от ног к голове Пушкина и в последний раз отрывисто стукнул в бубен. После этого шаман тяжело поднялся и молча вышел. Зульфия Халиловна забрала погасшую курительницу и поспешила за ним, бросив Дмитрию: