Эуштинская осень. Альтернативная история Александра Пушкина
– Какой у вас хищный поросёночек! – сказал Пушкин, наклонившись к Ольге Игнатьевне.
Её отец услышал замечание.
– И поросёночек будет, – обнадёжил он гостей. – Соскучились по русской кухне поди?
– Ох, да, – вздохнул Дмитрий.
– Не обессудьте, отправили вас к татарам, зато к городу поближе. Есть у нас и русские поселения для ссыльных, но до Томска – полдня пути, а то и больше. Но полно, – оборвал он сам себя, – за столом можно говорить только о приятном, так доктора рекомендуют. Bon appétit!
Заняться, действительно, было чем. Вокруг вазы с поздними георгинами расположились разнообразные закуски. С традиционным студнем соседствовал французский паштет, а с солёными груздями – маринованная спаржа; на керамической доске, окружённый серповидным лезвием ножа, лежал белый мягкий сыр; на блюдцах возле каждого прибора уже были разложены расстегаи с вязигою. Мужчинам подали сухое вино, дамам – ягодный морс в таких же высоких бокалах. Не дожидаясь, пока с холодным будет покончено, внесли щи, источающие аромат квашеной капусты. Анна Афанасьевна самолично разлила их по глубоким фарфоровым тарелкам, добавляя густую желтоватую сметану, а юный лакей, или, может быть, поварёнок, помог разнести блюда по столу.
Александр с Дмитрием ели да нахваливали. Особенные восторги вызвало обещанное жаркое из поросёнка, выложенного на блюде таким образом, что он казался целым. Осмысленная беседа на некоторое время прервалась и возобновилась только после того, как подали сладкое. Крепкий лакей внёс пузатый медный самовар и, взгромоздив его на столик у буфета, разлил кипяток, добавляя ароматный крепкий чай из заварочного чайника с большой бордовой розой на гладком боку.
– Красивый фарфор! – похвалил Дмитрий, с трудом удерживая горячую чашку с тем же узором за витиеватую ручку.
– Это подарок, – скромно заметила хозяйка дома. – Купец из Китая вёз партию в Россию и решил вот так облегчить свой путь.
– Почему-то все думают, – добавил Соколовский, поморщившись, – что такого рода дар – это не взятка. А попробуй откажись! Обидятся! Скажут – зверь, изверг! Можно подумать, я бы иначе стал чинить им препоны. Да я только рад, что торговля наладилась. Купцами Россия богатеет.
– Несомненно! – согласился Пушкин, расправляясь уже с третьим яблоком. Яблоки были красные, сладкие, как в Михайловском, и явно привозные.
Митя увлёкся жареным хрустом, который Соня назвала, передавая, по-местному – хворостом. После желе ералаш и меренг в малиновом сиропе Игнатий Иванович отёр губы салфеткой и, встав, пригласил всех переместиться обратно в гостиную. В гостиной Лиза сразу подошла к фортепиано.
– Вы не будете против музыки? – застенчиво спросила она, полуобернувшись к гостям.
– Нет, конечно, – в голос ответили оба.
Лиза открыла крышку инструмента, пошелестела нотами – разговор притих, всё замерло – и, взяв пару аккордов, запела. Песня, по своему строю, явно не подходила к её нежному голосу, но текст! Саша, в этот момент перекидывающий ногу одну на другую, чуть не упал со стула.
– Соловей мой, соловей, голосистый соловей! – старательно пела Лиза.
– Это ж Дельвиг! – шёпотом закричал Пушкин и сам себе зажал рот руками, чтобы дослушать романс.
Когда затих последний аккорд, Владимир, с усмешкой глядя на метания поэта, сказал:
– Да, Александр Сергеевич, это Дельвиг. Вернее, стихи Дельвига, а музыка Алябьева, конечно же. Это новый романс, я привёз сестре ноты совсем недавно, они ещё даже не опубликованы.
– Да, но стихи! Стихи мне Тося, то есть Антон Антонович, присылал полгода назад, я их читал. Не знал, что их уже положили на музыку, – с лёгкой завистью добавил Пушкин.
– Лиза, вы очень хорошо поёте и играете! – попробовал сгладить неловкость Дмитрий. – Я прямо как дома себя почувствовал. У меня три сестры, – пояснил он. – И все, конечно, учились музыке.
Лиза скромно потупилась и ответила:
– Да я так, люблю петь просто. Но не очень умею. Вот Ольгу попросите лучше, она и Соню учила, мама ей доверила – так хорошо музицирует!
После недолгих уговоров Ольга сменила сестру за фортепиано, но петь не стала, сымпровизировав какую-то фантазию в миноре. Александр был довольно далёк от музыки, но мелодия умиротворила его, отвлекла от острого, внезапно возникшего чувства, что он всё пропускает. Бурная творческая жизнь кипит где-то там, на западе, а здесь, в Сибири, он оказался за бортом. Ах, барон Дельвиг! Щемящее чувство в сердце отпустило, и Саша увлёкся наблюдением за Ольгой. Её длинные пальцы ловко перебирали клавиши, а тёмные завитки волос, выбившиеся из причёски, подпрыгивали в такт вздрагивающим открытым плечам, привлекая внимание к узкой ложбинке на шее. Этой дочери Соколовского теперь уже Пушкин наговорил комплиментов, не скупясь, но не получил в ответ ничего, кроме насмешливой полуулыбки.
– Что ж ты не спела нам, Оля? – мягко укорил её отец. – Кстати, о стихах… Александр Сергеевич, а вы нам не почитаете?
– Э-э-э, конечно, – ответил Пушкин, чувствуя необходимость отблагодарить Игнатия Ивановича за оказанное гостеприимство. – Что бы вы хотели услышать?
– «Евгения Онегина» из уст автора! – уверенно ответил Соколовский.
Саша, внутри довольный, развёл руками:
– Извольте, – он достал приготовленные листы, расправил их и начал чтение.
Когда, выразив все положенные восторги с обеих сторон, гости и хозяева расстались, договорившись встретиться вновь, Пушкин остановился под липой во дворе Шумиловского дома, вдохнул холодный сентябрьский воздух и, поёжившись, сказал Гончарову, то ли хвалясь, то ли жалуясь:
– Чувствую себя Шахразадой. Буду каждый месяц читать по главе – будем в милости. А что станем делать, когда роман закончится?
– Напишете новый, – отмахнулся благодушно настроенный, сытый Митя. – Ваш гений не даст нам пропасть.
Глава 6. Свет и морок
Не имей сто рублей, а имей сто друзей.
Русская пословица
Осень в Сибири – унылейшее время года. Деревья лишаются своих золотых крон к началу октября, бурые остатки листьев замерзают на ветвях и под ногами. Трава жухнет от ночных заморозков. Небо днём и ночью покрыто если не тучами, то грязно-серыми облаками, из которых то и дело сыплется дождь вперемешку со снегом. Под ногами – непролазная грязь, снежинки оседают в неё, чернея. От промозглой сырости и холода стынет любая мысль. Световой день становится короток, а без снежного покрова на дворе совсем темно.
Впрочем, весь октябрь можно было и не покидать тёплой избы Зульфии Халиловны – разве что дров наколоть, воды принести да в баню сходить. Конечно, после физических трудов бывало, что ломило всё тело, но Пушкин относился к этому как к необходимой тренировке и Мите это внушал. Иногда Саша даже увлекался и колол дрова с азартом, попутно упражняясь в метании топора, вонзая его в отдалённую колоду, до изнеможения. Зато потом ждал обильный обед. Кормила аби сытно, иногда даже чересчур. По крайней мере, в постные дни Дмитрий упорно пытался соблюдать христианские ограничения, но это ему слабо удавалось. Иногда он из принципа ел только лепёшки, отвергая мясные татарские блюда, но Зульфия аби могла быть и строгой бабушкой. Митя разрывался между привычными религиозными обязанностями и суровым взглядом хозяйки, превращающим его в пятилетнего малыша.
– Кушай, дорогой, разве не вкусно? – ласковым голосом предлагала татарка, сверкая чёрными глазами из-под платка.
Гончаров был вынужден подчиняться, а потом, после обеда, на своей половине дома, открыв Псалтырь и встав на колени, замаливал грех чревоугодия.
Имелись и другие грехи. Пушкин от скуки приучил Митю к картам. Хотя и впрямь не было никакого азарта в том, чтобы ставить на общие капиталы, но Александр томился без большой игры, дающей работу разуму и напряжение чувствам.
Книги были все прочитаны, Пушкин уже два раза ходил к мулле и взял у того всё, что мог хоть как-то понять. Теперь оставалась одна надежда – на Лёвушку, но посылка не шла, во всяком случае, ни Касаротов, ни его жандармы в Эуштинские Юрты не приезжали.
Наступило долгожданное двадцатое число. Гончаров, тоже изнывающий от безделья – не считать же делом физическую работу по ведению хозяйства, с которой справится любой крестьянин, – с самого утра уже был при параде. Решили ехать, не дожидаясь известий из Магистрата и несмотря на погоду. Шёл дождь с хлопьями снега, ветер завывал, как в декабрьском Петербурге. Саша слонялся по комнате в попытках одеться и тепло, и нарядно одновременно, когда к воротам подъехал, громыхая и хлюпая, казённый экипаж. Дмитрий кинулся к дверям. Ерофей Арсеньевич забежал в дом, утирая с лица капли растаявших снежинок. Он был одет уже по-зимнему – в тёмную шинель из шерстяной ткани; высокие сапоги заляпались грязью.
– Уф, – выдохнул он, – день добрый, господа. Я на минуточку за вами. Собирайтесь, а я заскочу к хозяйке, авось не сильно напачкаю. – Он с сомнением поглядел на свою обувь, но, решительно постучав, вошёл к Зульфие Халиловне и прикрыл за собой дверь.
Движимые понуканием укутанного в стежённый армяк кучера лошади тронулись, экипаж с чавканьем вырвался из вязкой трясины. Касаротов задёрнул шторки.
– Холодно нынче, а? – сказал он. – Скорее бы снег лёг, чтоб на возок пересесть. Кажется, по такой размазне даже полозья ловчее б пошли.
Река бурлила, вздымая крупные для своего русла волны. Паром ходил ходуном, Пушкин с Гончаровым то и дело были вынуждены хвататься друг за друга, чтобы не вылететь за борт.
– Хотел за вами позже приехать, – прокричал Ерофей Арсеньевич, – но Бог знает, что там будет! Погода с каждым днём всё хуже, вот-вот переправу вовсе закроют.
– Как?! – воскликнул Митя. – Это что же – до весны мы будем оторваны от мира?
– Что вы! – засмеялся Касаротов. – Через месяц река встанет, на санях по льду помчимся! Зима в наших краях за счастье после осенней распутицы, коли шуба есть. У вас, кстати, как с этим?
Разговор продолжили на берегу, усаживаясь снова в экипаж.
– Если надо, я подсоблю. Казённые тулупы, конечно, не в свет ходить, но на двор у Халиловны подойдут.
– Хорошо бы, – согласился рачительный Митя. Трепать купленную на свои деньги одежду во время, к примеру, колки дров ему не хотелось.
В Магистрате кроме денег, по ходатайству Ерофея Арсеньевича, им выдали синие тулупы с прямоугольником на спине, две пары валенок, письма и посылку с книгами для Пушкина.
– Вы так, Александр Сергеевич, станете обладателем самой большой библиотеки в нашей губернии! – пошутил Соколовский, передавая коробку. – Дадите почитать?
– То же самое хотел вам предложить, Игнатий Иванович! Давайте меняться: ведь у вас наверняка есть что-нибудь интересное.
– С удовольствием! Не хотите ли зайти ко мне домой прямо сейчас? Боюсь, потом мы до зимы не увидимся. А ваши вещи подождут вместе с экипажем. Я договорюсь, чтобы за вами заехали после обеда.
– О, в ближайшее время мы полностью в вашем распоряжении. – Пушкин зубами потянул узел, развязывая посылку. – Только позвольте взглянуть, что там.
– Разумеется. Пройдёмте в мой кабинет, так будет удобнее. А я пока доделаю кое-какие дела и оденусь.
Соколовский проводил Александра и Дмитрия в комнату, широким жестом расчистил им часть письменного стола и вышел. Мельком взглянув на книги – Вольтер, Гомер, труды по русской истории, несколько новых романов, – Пушкин торопливо достал из-за пазухи уложенные письма. Митя своё единственное уже вскрыл и полностью погрузился в чтение.
Саше писала мать. Пространно выражая печаль по поводу участи своего непутёвого старшего сына, она, впрочем, ничего важного не сообщала. Казалось, Александр всё ещё сидит в Михайловском, и его ссылка надолго не затянется. Письмо было полно незначительных подробностей домашней жизни и придворных сплетен.
Послание от Прасковьи Александровны Пушкин засунул обратно за пазуху, чтобы прочесть дома.
Третье письмо стало неожиданностью. Соболевский! Сергей был давним другом и поверенным в делах Александра, восемь лет назад он учился в Благородном пансионе вместе с Лёвушкой, тот их и познакомил, на счастье.
«Вот это новости я узнаю! – писал Сергей. – Сашка, как мог ты попасть в Сибирь?! С кем мне теперь пить бургундское? Я в печали, рыдаю и рву на себе бакенбарды.
Где ты? В тайге или в горах? Сыт ли, одет ли в тамошних снегах? Пиши мне всё, что тебе нужно – постараюсь найти и прислать. Пока передаём тебе с Лёвкой немного книг, часть из них – твоей же библиотеки. Я подумал, что ты будешь по ним скучать. Обязательно вышлю ещё, говори, чего хочешь. В обмен жду твои труды. Как там Евгений наш Онегин? Не зачах в ссылке? Давай хотя б его вернём в Москву! «Телеграф» напечатает, ручаюсь. Полевой – отчаянный человек, я его уговорю…»
На этих строках письма Пушкина охватил такой восторг, что он сплясал какой-то диковатый танец, размахивая листком бумаги над головой.
Митя ошалело посмотрел на него.
– Александр Сергеевич, что-то случилось?
– Друг обрадовал! Буду, буду я ещё печататься!
Гончаров придвинулся ближе к столу и аккуратно повернул к себе конверт, чтобы прочесть имя отправителя.
– Сергей Александрович Соболевский?! – удивился он. – Mylord qu’importe*? (Милорд «Ну и что»)
– Да, это его так называют, – тепло улыбнулся Пушкин, вспомнив нечто весёлое. – А откуда вы его знаете? – спохватился он.
– Да мы же с ним в Архиве вместе служили. И у Володи Одоевского встречались на литературных вечерах.
Пушкин поднял обе брови сразу.
– Так, вот с этого места вы мне расскажете поподробнее, но не здесь, хорошо? Интересный вы человек, Митя. Полный неожиданностей.
Гончаров хотел было смущённо ответить, что ничего подобного, но в этот момент вернулся Соколовский, чтобы всем вместе ехать к нему обедать.
Гостей явно ждали. Хозяйка с дочерьми встретила их радостно, как добрых друзей. Владимир долго жал руки, увлекая Пушкина в комнаты, но обед уже стыл, поэтому, что бы там ни хотел от Александра младший Соколовский, пришлось считаться с распорядком дня. В доме Игнатия Ивановича, видимо, и для себя так же предпочитали русскую кухню, а может, просто повар был из России, а не, по моде, из Франции, но на столе преобладали блюда из речной рыбы, в том числе большая целая стерлядь, украшенная зеленью, дичь и разнообразные пироги. По осеннему сезону на десерт были привозные – дома бы Саша подумал «заморские» – фрукты и ягодные блюда.
После обеда дамы ушли в гостиную, а мужчин хозяин дома провёл в кабинет. Крашенные в зелёный цвет стены и того же тона тяжёлые спущенные шторы создавали полумрак, отгораживая от буйства стихии на улице. Игнатий Иванович сам зажёг свечи в канделябре, и их мерцание осветило убранство комнаты. По обеим стенам стояли резные стеллажи с книгами и бумагами, лежащими то тут, то там внушительными стопками.
– Выбирайте, Александр Сергеевич, – широким жестом указал на полки хозяин дома. – У нас в городе сложно достать литературу – ни одной книжной лавки, дело неприбыльное. Это мне, в основном, сыновья из России привозили, когда учились в Кадетском корпусе, но есть и старые издания, с которыми я в Сибирь из Смоленска приехал.
– Неплохая библиотека, – вежливо отозвался Пушкин, разглядывая корешки. Здесь были и переписка Екатерины Второй с Вольтером, «Гомер в девяти песнях», «Россиада» Хераскова, и даже многотомник «История государства Российского» Карамзина – совсем свежее издание. На отдельном стеллаже, ближе к входу, стояли романы: «Юлия или Новая Элоиза» Жан-Жака Руссо, Гёте «Страдания юного Вертера», «Памела или Награждённая добродетель» Ричардсона и снова Карамзин – «Бедная Лиза» и «Наталья, боярская дочь». Гончаров, тоже изучавший содержимое полок, потянул Александра за рукав, указывая на тонкую книжицу некоего Пушкина «Евгений Онегин», лежащую поверх остальных.
– А вы, Дмитрий Николаевич, читаете? – спросил Владимир, устроившийся на широком диване.
– Разумеется, – ответил Митя, оборачиваясь к собеседнику. – У деда в Полотняном Заводе огромнейшая библиотека. Дома, правда, maman признаёт только учебники, – он скривился, – но мы в деревне каждое лето, да и дед всегда рад дать денег, если это на книги. – В его глазах блеснул озорной огонёк, который тут же угас, сменившись привычным здесь тоскливым выражением.
– А пишете? – снова спросил Володя.
– Нет, – почему-то смутился Гончаров.
– А я пишу! – с вызовом заявил младший Соколовский.
Игнатий Иванович издал тихий стон и возвёл очи горе. Пушкин оторвался от книг и, закусив краешек губы, спрятал усмешку. Носок его сапога отбивал что-то аритмичное.
– Почитаете? – неуверенно поинтересовался Дмитрий, поддерживая беседу.
– Конечно! – Владимир вскочил и, торопясь, продекламировал наизусть.
«Русский император
В вечность отошёл.
Ему оператор
Брюхо распорол.
Плачет государство,
Плачет весь народ —
Едет к нам на царство
Константин-урод.
Но царю вселенной,
Богу вышних сил
Царь благословенный
Грамотку вручил.
Манифест читая,
Сжалился творец —
Дал нам Николая,
Сукин сын, подлец!»
Несколько долгих мгновений в кабинете царила тишина. Сам автор всплеснул руками и сел, ожидая реакции публики.
– Ну за что ж вы так с Константином? – первым подал голос Пушкин, продолжая улыбаться уголком рта. – Это была не худшая кандидатура.
Митя покосился на Игнатия Ивановича и, сведя брови, неожиданно чопорно произнёс:
– Я очень ценю литературный талант, которого сам лишён. Но мне бы не хотелось усугублять наше положение разговорами о политике.
Старший Соколовский одарил его испытующим взглядом.
– Действительно, – сказал он, – не пора ли нам вернуться к дамам? Я думаю, они уже скучают. Вы не представляете, как мои дочери вас ожидали. Это даже не совсем прилично, – он улыбнулся Александру. – А уж как наряжались! Вы произвели впечатление. Надеюсь, что благородное происхождение и воспитание не позволят вам обидеть моих девочек.
В голосе Соколовского прозвучала не открытая угроза, но беспокойство любящего отца.
– Их обидишь, как же, – пробурчал за спиной Владимир, уязвлённый недостаточным вниманием к его виршам.
В гостиной на ломберном столе было разложено лото. При виде вошедших гостей Ольга резко встала, шурша жёсткими кружевами голубого платья, и ссыпала бочонки с карт обратно в мешочек.
– Сыграете с нами? – она кинула быстрый взгляд на Александра и, не дожидаясь ответа, собрала и вновь раздала карты с цифрами.
– Кажется, вы не оставили нам выбора, – рассмеялся Пушкин и сел на свободный стул рядом с Ольгой. Он поставил подбородок на руки, сложенные домиком, и теперь глядел на девушку снизу вверх своими бессовестно хитрыми глазами. Предупреждение отца, вопреки чаяниям, лишь разожгло его интерес.
За столом разместились все с трудом, по двое на каждую сторону. Александр чувствовал тепло Олиного бедра даже через пышные юбки, но не спешил отодвигаться, наоборот, расставляя фишки на карте – ему везло, – неуклюже касался девушки то локтем, то коленом. Ольга делала вид, что ничего не происходит, и упорно не смотрела на Сашу. Гончаров сидел рядом с Соней; напротив них – Володя и Лиза, которая, в отличие от сестры, не спускала с Дмитрия зачарованного взора. Впрочем, Митя этого не замечал, поглощённый партией. Объявляла номера Анна Афанасьевна. Близоруко щурясь, она подносила бочонок к самому носу и громко называла число. Деньги не ставили – так пожелал Игнатий Иванович, кивком указав на младшую дочь как на причину, – но игра и без того шла живо.
Занятый расставлением ловушек Купидона Саша чуть не пропустил собственный выигрыш. Но главный куш он сорвал – Ольга одарила его пылким взглядом и лично вложила в ладони последний бочонок, который хотела было поместить на свою карточку. Пушкин, вполоборота к родителям девушки, незаметно для них поднёс руку, которой коснулась Оля, к своим губам. По лёгкому румянцу на девичьих щеках он понял, что игра удалась, и, довольный, стал принимать поздравления с победой.
Чуть позже, за чайным столом, накрытым сегодня прямо в гостиной, Александр спросил:
– А как, к слову о досуге, в этом славном городе обстоят дела с картами?
– Вы игрок? – нахмурился Игнатий Иванович. – В Томске, как в месте, куда с самого основания направляют ссыльных, давным-давно запрещены всякие азартные игры, особенно карты.
– Даже шахматы запрещены! – возмущённо добавил Владимир. – Хотя, конечно, всё равно все играют. Картами игорные дома промышляют, им на откуп дано разрешение. Полный Мухин бугор шулеров и мошенников. А в приличных домах нельзя! – он с вызовом посмотрел на отца.
– Володя, какая муха тебя укусила сегодня? – мягко упрекнула его Анна Афанасьевна. – Девочки, спойте нам лучше что-нибудь de romantique.
– Да, Ольга, вы не сыграете нам? – подхватил Пушкин, с готовностью переводя тему.
Он подскочил вслед за девушкой и сопроводил её к фортепиано. Пока она садилась и открывала крышку, Александр взял ноты, лежавшие на инструменте, и бегло перелистал их.
– А вальса вы не знаете? Мой приятель, Александр Грибоедов, как-то написал чудесную мелодию. Та-та-та, та-та-та, – напел он, фальшивя. – Я бы закружил вас в вальсе, коли б тут давали балы, – добавил он чуть слышно, подавая ноты.
Ольга фыркнула, словно кошка, но её губы сморщились в сдерживаемой улыбке.
Вернувшись домой, Саша первым делом набил трубку драгоценным табаком и снова вышел на улицу, позвав с собой Гончарова.
– Знаете, Митя, – начал Пушкин, – был у меня товарищ один… – Он затянулся, задержал дыхание, а после с наслаждением выпустил изо рта вереницу ароматных колечек. – Можно сказать, correspondant* (друг по переписке).
Гончаров поднял бровь – мол, и? Пушкин тем временем попыхтел трубкой и продолжил:
– Общались мы, когда я был в предыдущей ссылке. – Он усмехнулся. – Стихи сей молодой человек писал.
– И что? – не выдержал Митя.
– Повесили его. В крепости. Вы поди видели.
– Это был Рылеев?
– Точно так. Рылеев, Кондратий Фёдорыч.
– Это вы к чему сейчас вспомнили?
– Когда по лету меня пригласил на аудиенцию помянутый в неких виршах царь Николай… – Пушкин сделал паузу и выпустил ещё пару дымных колец. – Не сошлись мы с его величеством во мнениях. Он считал, что повесить Рылеева и остальных было можно, а я – что нельзя.
– И поэтому вы здесь? – изумился Митя.
– Представьте себе! – развёл руками Пушкин. Посмотрев на удивлённого Гончарова, он добавил:
– Вот потому я рад, что вы отказались сегодня продолжать разговор о политике.
Они помолчали. Ветер утих, и теперь снег падал медленно, большими белыми хлопьями ложась на бугры грязи, засыпая двор пушистым покровом.
– А Ольга-то хороша! – вдруг мечтательно произнёс Александр и посмотрел в серое небо. На нос села лохматая снежинка, и Саша звонко чихнул.
– Будьте здоровы, – отозвался Митя. – Мне больше Лиза понравилась.
– Вот и славненько, – шмыгнул носом Пушкин. – Ещё не хватало на дуэли с вами драться.
Гончаров поёжился.
К утру всё – земля, крыши домов, ветви деревьев – покрылось снегом. Мир стал графичен, словно потерял все иные краски, кроме белой и чёрной. Пушкину захотелось даже перенести этот зимний пейзаж пером и чернилами на бумагу, но на дворе было холодно. После вчерашнего вечера он чувствовал себя неважно – болела голова, будто с похмелья, и чесался нос. «Баня всё поправит», – решил Александр.
Митя, будучи здоров, наколол дров и натаскал воды, пока Пушкин, лёжа на нарах, читал взятый у Соколовского том Карамзина. На дворе завьюжило, и окно быстро залепило снежинками, но, благодаря их сияющей белизне, в доме темнее не стало. К вечеру навалило самые настоящие сугробы – Саше пришлось пробираться в баню по щиколотку в снегу, жмурясь от бьющей в лицо метели. От жара натопленной печи головная боль утихла, потянуло в сон. Чтобы совсем не сморило, Александр выскочил из парной на мороз и, ухая и хохоча, растёрся жгучим, плавящимся в руках снегом.
На следующий день стало ясно, что баня не помогла. Голова раскалывалась так, что казалось, стоит поднять её с подушки – и взорвётся перезрелой тыквой. И не только голова – болело всё тело. В горле пересохло и саднило. Гончаров, разбуженный стоном, осторожно прикоснулся к Сашиному лбу материнским жестом, но тут же отдёрнул руку.
– Александр Сергеевич, у вас жар! – испуганно сказал он.
Пушкин хотел ободрить Митю, мол, не впервой болеть так, но закашлялся. Он смог лишь шевельнуть пальцами и просипеть, сердясь на самого себя:
– Пить дайте!
Дмитрий метнулся к печи, налил из кувшина остывшей за ночь воды. Саша привстал на локте, выпил, обливаясь. Остатки из кружки плеснул в ладонь и протёр мокрое от пота лицо.
– Завтракать не б-буду, пожалуй, – немного бодрее сказал он, но зубы не попадали друг на друга. – Здесь н-нет ещё одеяла? Хол-лодно.