Эуштинская осень. Альтернативная история Александра Пушкина
– А сколько лет Томску, не знаете? – спросил Митя, подразумевая тёмный цвет дерева и изношенность камня строений.
– Да третья сотня уж, не молоденький. И, кстати, сразу строился городом, а не вырос из деревни, как многие, – ответил Александр. – Говорят, хороший был бы центр губернии, перспективный, если бы не чиновники.
– Кто говорит? – удивился Дмитрий.
– Да Сперанский, Михаил Михайлович, – рассмеялся Пушкин. – И даже отца моего лицейского товарища грозился повесить – тот служил здесь губернатором.
– И чем дело кончилось? – заинтересовался Гончаров.
– Сам же и защищал его в суде. Сняли с должности – и только. Дружили они. Кстати, о чиновниках. Вроде бы, любезный Игнатий Иванович нам благоволит. Надо бы наведаться к нему в Магистрат.
Митя испуганно посмотрел на Пушкина.
– Давайте не в этот раз. Когда нам было велено прийти, через месяц?
– Ну, как вам угодно, – пожал плечами Александр. – Через месяц – так через месяц. Я-то надеюсь побыстрее выбраться из этой дыры, а для этого надо стать ближе к верхам.
– Выбраться? – не понял Дмитрий. Он оплакал свою участь ещё в Петропавловской крепости и ни на какое освобождение не рассчитывал.
– Ну пусть не выбраться, но, в любом случае, подняться. Моё призвание, моя судьба – нести людям свет и глаголом жечь сердца людей, а как это делать отсюда? Мне нужно публиковаться! – воскликнул Пушкин сердито, и на голос обернулись случайные прохожие.
– Ну, может, это как-то устроится, – сказал Митя успокаивающе. – Может быть, разрешат пересылать ваши стихи в Петербург или Москву. Я бы сёстрам отправил что-нибудь из нового. И вы вашим родным попробуйте или друзьям, я не знаю.
Поэт только молча засопел. Некоторое время шли в тишине. Слева по обмелевшему руслу под обрывом текла река, справа от узкой набережной стояли дома. Деревянные, обшитые тёсом, с высокими монументальными подклетами и двускатными зелёными крышами, они будто готовились отражать осеннюю непогоду и шторма, но Томь текла неспешно, и ласково светило солнце. Через пару кварталов Пушкин снова заговорил, уже миролюбивее.
– Посмотрите, какой премилый дом с мезонином и синими резными наличниками. Почему бы нам не жить в таком? Тогда б мы сами могли принимать гостей. Интересно, кто тут обитает?
Чтобы узнать это, пришлось свернуть с набережной в переулок, куда выходили парадные двери.
– Доходный дом! – прочёл Гончаров надпись. – Но вы лучше взгляните, какая там церковь! Зайдём?
Действительно, напротив возвышался ещё один храм, каменный, с колокольней и фигурными тройными воротами.
– В следующий раз, – отмахнулся Александр. – А то наш любезный Ильнури уедет в Эуштинские Юрты один.
Пройдя мимо церковной ограды, они повернули в обратный путь к Базарной площади уже по улице Духовской, о чём свидетельствовала табличка ближайшего дома. Здание почти напротив земли Богоявленского собора оказалось Губернским правлением. Меньше Магистрата, оно не привлекало бы внимания, если б не вывеска над входом. Как раз когда Пушкин читал надпись, из дверей стремительно вышел невысокий щуплый брюнет в простом синем сюртуке. Жестикулируя и резко что-то вполголоса выговаривая своему спутнику, полному, почтительно склонившему голову седому господину, он стремительным шагом пересёк улицу и скрылся в одноэтажном каменном доме с подклетом. Полный господин остался снаружи. Почесав затылок, он перекрестился и, обгоняя Пушкина с Гончаровым, пошёл в сторону церкви.
– Ни огня, ни меча, только Петра Козьмича, – услышал Александр раздражённое бормотание поравнявшегося с ними толстяка. – Слава Богу, он редкий гость здесь.
– Петра Козьмича? Вы знаете, кто это? – спросил Митя тихо.
Память услужливо подбросила Саше ответ.
– Фролов, если я правильно понимаю. Губернатор приехал с ревизией. Давайте-ка убираться отсюда, пока никто не поинтересовался целью нашего променада.
Дмитрий с видимым облегчением согласился, и они поспешили на условленное место. Ильнури уже ждал их, хотя время ещё не подошло. Тут же стоял мальчик от торговца шубами с двумя объёмными баулами. Загрузив покупки и оделив посыльного чаевыми, поехали к парому. Возница был чем-то доволен и всё время шутил.
Удалившись от центра города на приличное расстояние, повеселели и Саша с Митей. Солнце по-полуденному пригревало, а Ильнури Чагатаевич оказался приятным собеседником. Гончаров даже пересел к нему на облучок, чтоб было удобнее разговаривать. Высаживая их около дома Зульфии аби, молодой татарин сказал:
– Хорошие вы люди, дуслар* (друзья)! Эх, было б лето, я б позвал вас в поля, показать наши пастбища, наших прекрасных лошадей! Заходите к нам в гости, отец и братья тоже будут рады!
Гончаров обещал, а Пушкин только потрепал чёлку гнедой Матурат.
Наступили дождливые однообразные дни. Товарищи по несчастью по очереди кололи дрова и носили воду с колодца. Зульфия аби не только вкусно кормила их, но и подыскала ещё пару комплектов одежды на осеннюю погоду – стежённые кафтаны и татарские шапки. После ужина старушка часто рассказывала истории из жизни и народные сказки. Каждый день топили баню. Саша с детства любил горячий пар и запах мокрого дерева. Здесь пахло лиственницей и сосной. Самое сложное в бане было – не заснуть прямо на полке.
Первое время простая деревенская жизнь приносила Александру радость. Но уже через пару недель ему отчаянно захотелось напиться до беспамятства. Как он скучал по няне и её наливкам! Поселение у татар начало казаться изощрённым видом наказания: ни алкоголя, ни женского внимания – а ведь этого Пушкин не был лишён даже в ссылках на Кавказе и в Михайловском. Он вспоминал Осиповых и Анну, которые скрашивали его одиночество в родительском имении; думал об Элизе Воронцовой с лёгким чувством вины и незавершённости; Калипсо, Амалия, Каролина тревожили его мысли страстными грёзами. Стихи не шли. Александр часто за полночь зажигал лампу и, под сонное сопение Мити, пытался сосредоточиться над листом бумаги, но из-под пера выходили лишь профили милых дам и очертания скалистых гор с барашками прибоя.
Однажды ночью Александр заметил, что Гончаров смотрит на него со своей лавки.
– Не спится? – буркнул он, сердясь на свидетеля своих творческих мук.
– А вы пишете, да? – шёпотом спросил Митя.
Пушкин в сердцах бросил перо, расплескав чернила веером брызг по листу.
– К чёрту! – воскликнул он. – А что, Дмитрий, раз вы не спите, может, в штосс срежемся?
– У меня нечем, – сказал Гончаров, спуская босые ноги на пол.
– Ну пару колод я найду, пожалуй, – Александр кинулся к сундуку. – Держите, – он протянул нераспечатанные карты Мите.
Тот взял лежащий на столе перочинный нож и аккуратно вскрыл упаковку. Саша поддел свою колоду длинным ногтем мизинца, ловко разрезая бумагу.
– А что ставить будем? – спросил Дмитрий, зевнув в кулак. – Я плохо играю. Маминька никогда нам не разрешала.
– Давайте хоть по копейке! – Пушкин смахнул бумаги прямо на пол и вывернул свой кошелёк с мелочью. Монетки поскакали по столу. Саша разделил их не глядя на две приблизительно равные кучки. Монеткой же определили банкомёта, Пушкину выпал «орёл» – метать.
Митя играл неуверенно, путая термины, но ему везло. Через час большая часть копеек перекочевала на его сторону стола.
– Глупо играть на общие деньги, – Пушкин кинул карты на стол. – Никакого азарта.
Дмитрий пересчитал свои монетки, подумал и со вздохом сгрёб все в одну кучу.
– Вы правы. Давайте спать.
В конце сентября снова выглянуло пронзительное яркое солнце, осветило осенний лес, заиграло в воде протоки. По утрам уже подмораживало, иней хрустел под ногами, пожухлая трава превращалась в льдинки. Холодный ветер с реки шелестел ветвями деревьев – ни одного зелёного листа, только золото и багрянец. Тёмная, в черноту, зелень оставалась лишь на соснах и кедрах, растущих в этих краях в изобилии. Днём припекало – это «бабье лето» вступило в свои права, короткое, на неделю-две, как отдых перед грядущими лютыми морозами сибирской зимы.
Пушкин немного повеселел, он любил именно такую, сухую осень. В поисках уединения и вдохновения Саша уходил гулять по окрестным лесам и часто бродил целый день, возвращаясь лишь к ужину. Ему нравился сибирский сосновый лес – чистый и светлый, где под ногами вместо привычной травы проминался мох, покрытый хвоей, а воздух, казалось, звенел от свежести. Проза жизни в его голове начала, наконец, складываться в строки и строфы.
В одно студёное, ясное утро, предвещающее хороший день, ко двору Зульфии Халиловны подъехала бричка с откинутым верхом, на козлах сидел молодой жандарм в синем мундире и фуражке.
– Господа! – сказал он после приветствия. – Я уполномочен отвезти вас в Магистрат. Вам пришли письма и некоторые вещи от родственников. Также вы сможете отправить ответные послания, если захотите. Собирайтесь, а я пока переговорю с хозяйкой.
– Ура! – шёпотом крикнул Митя, после того, как за жандармом закрылась дверь. Лицо Гончарова, хмурое в последнее время, сразу приобрело детские черты.
Пока одевались в городское да пока добирались, Саша тоже томился в предвкушении, как перед рождеством в ожидании подарков. Расспросы ничего не дали – жандарм оказался неразговорчивым, он сам ничего не знал. Его основная работа была – следить за порядком при обращении горожан в губернское правление, чтобы не было давки и склок.
В Магистрате ссыльных снова встретил Игнатий Иванович. Он был явно чем-то озабочен, но тем не менее любезен и радушен.
– Добрый день, господа! Изволите видеть – ваши родные вас не забыли. – Соколовский протянул три письма: два Пушкину и одно Гончарову. – Кроме этого, в почтовой комнате вы найдёте пару тюков с вещами. Прошу прощения, Третье отделение их уже просмотрело, ничего предосудительного не обнаружило, так что всё на месте, хотя, возможно, в некотором беспорядке. – Он виновато развёл руками. – Думаю, вам не терпится прочесть и написать ответы. Чтобы не мешать, я провожу вас в комнату и оставлю на время. Когда закончите, милости прошу в мой кабинет, буду рад!
Раскрыв дорожный ящик, на котором было подписано его имя, Гончаров издал радостный возглас.
– Что там у вас? – спросил Пушкин, разворачивая одно из писем.
– Новый костюм, рубашки… Шарф… Свечи, кофей… И псалтырь!
– Ну вот, теперь у вас тоже две духовные книги, можете не завидовать, – хмыкнул Александр и погрузился в чтение.
Первое письмо было от Осиповых.
«Дорогой наш Александр Сергеевич! Мы все очень огорчены вашими новостями. Неужели никогда больше не свидимся? Девочки плачут, Алексею я сообщила в Дерпт, но ответа ещё не получила – у него сейчас, должно быть, выпускные экзамены. Нянюшка ваша, Родионовна, вне себя от горя, не знаем, чем утешить старушку. Зизи ездит к ней обедать, развлекает разговорами. Если вы, Сашенька, пришлёте Арине что-нибудь личное, что её порадует, peut-être tes poèmes, я тоже буду счастлива. Сейчас она нашла в ваших вещах какую-то игрушечную лошадку и не расстаётся с ней. Боюсь, сойдёт с ума бедняжка.
В имение приезжал Лайон, разбирал бумаги, насколько мне известно. Ни Сергея Львовича, ни вашей матушки не было, что удивительно. Не знаю, что и думать.
Как вы устроились? Где живёте? Кто о вас заботится? Пишите мне всё, без известий о вас мы придумываем всякие ужасности.
T’embrasse tendrement, П.»
Пушкин закусил губу и, тщательно сложив письмо, засунул его за пазуху.
Второй конверт был подписан Олиной рукой. Внутри оказалось два листка бумаги. На одном из них сестра писала, как всегда, по-французски:
«Александр, мы не знаем, что послужило причиной такой страшной кары, – и хорошо, что ты остался дворянином, – но матушка надеется, что это всё недоразумение, которое можно уладить, в отличие от отца, который уже вычеркнул тебя из числа сыновей. Мне очень жаль, что так получилось.
Лев отделался лёгким испугом, но твоя участь его впечатлила и, кажется, обуздала. Теперь он служит с большим рвением и помышляет о военной карьере.
Я рада, что нам разрешено тебе писать. Мы с братом собрали немного вещей, но денег отец не даёт, прости».
Второе письмо было от Лёвушки.
«Ну ты, братец, отчебучил! Ходят такие слухи, что я не осмелюсь тебе их пересказать письмом, тем более, мне нужна безупречная репутация, чтобы поступить в Драгунский полк. Папенька прикладывает для этого максимум усилий, и из-за твоих выходок мне не хотелось бы лишиться всего.
Плетнёв приостановил твои публикации по повелению свыше, ты теперь в опале, как можно было догадаться. Но не переживай сильно, Соболевский уже собирает подписи в твою поддержку, упирая на то, что ты всё ещё дворянин и даже не каторжанин. Не уверен, что что-то из этого выйдет, но надейся.
Подшил для тебя последние номера «Северной Пчелы», почитай, чего ты лишился – обе столицы гуляли на коронации нового императора Николая. Было весело, жаль, тебя не хватало».
Саша наконец оторвался от чтения. Гончаров сидел на своём ящике и смотрел на него в ожидании.
– Вы будете сейчас ответы писать? – спросил он. – А то я хотел бы позже, когда вернёмся. Как думаете, можно?
– Да, пожалуй, я б тоже так предпочёл, – ответил рассеянно Пушкин. Он нашёл взглядом свой тюк с вещами. – Да и посылку развязывать не буду. Не здесь.
В дверь заглянул сопровождавший их жандарм.
– Господа, вы готовы? Можно забирать вещи?
– Да, будьте так любезны. Правда, нас ещё ждёт Игнатий Иванович.
Соколовский перебирал какие-то бумаги у себя в кабинете, перекладывая их из шкафа на стол и обратно, часть бросая в камин. Обернувшись на стук дверей, он положил на стул те документы, которые занимали его руки, и отряхнул ладони.
– Присаживайтесь, судари мои, у меня к вам конфиденциальный разговор.
Александр весь подобрался в ожидании неприятностей.
– Не знакомы ли вы с подпоручиком Николаем Осиповичем Мозгалевским? – спросил Игнатий Иванович, располагаясь в кресле.
Саша шумно выдохнул и откинулся на спинку стула.
– Нет, не имел чести, ваше высокородие.
Дмитрий тоже озадаченно помотал головой.
– А в чём дело?
– Да, пожалуй, ни в чём. – Соколовский наклонился к столику, взял перо, зачем-то покрутил его в пальцах и воткнул за обивку подлокотника. – Был тут проездом, останавливался у меня. По тому же делу проходит, вот я и подумал. В Нарым его определили, на вечное поселение. Без денег совсем, как и вы. Кстати же, не забудьте зайти за пособием к нашим финансистам и впредь сами приезжайте за ним двадцатого числа каждого месяца.
– А вообще, как часто мы можем бывать в городе? – осторожно спросил Гончаров.
– Да я, в общем, не против вас здесь видеть, – пожал плечами Игнатий Иванович. – Формальности соблюдены, живёте вы за городской чертой, ваша квартирная хозяйка, если что, подтвердит. Так что гуляйте, судари, главное, ни во что не впутывайтесь. И, между прочим, заходите ко мне домой. С женой вас познакомлю, с сыном.
– О-о-о, – восхитился Дмитрий, – будем счастливы! Правда же, Александр Сергеевич?
– С превеликим удовольствием примем ваше приглашение. – Пушкин, привстав, поклонился. Мысль о визите в дворянскую семью в самом деле порадовала его. – Когда вам будет угодно?
– Да хотя бы в ближайшую субботу, пока дожди не зарядили. Приезжайте к обеду. Адрес каждый извозчик знает, но на всякий случай запоминайте: Набережная Ушайки, на углу с переулком Благовещенским, флигель во дворе дома Анны Григорьевны Шумиловой. Её муж, Михаил Иванович – наш бургомистр, человек в городе известный и уважаемый.
Пушкин с Гончаровым обещались быть.
– Как вы считаете, этот костюм подойдёт? – Гончаров снова разбирал свои вещи, перекладывая их из ящика в сундук.
– Для визита к Соколовскому? Вполне, это же провинция. Надо будет следующим письмом попросить прислать сапоги, как у вас. Мой брат, верно, думает, что здесь такие же мощёные улицы, будто в Петербурге. Страшно представить, каково на Базарной площади в распутицу. – Пушкин достал из тюка вторую белую рубашку и встряхнул её, расправляя. – Хорошо хоть брюки у меня тёмные. О, а вот это дело! Молодец, Лёвушка! Жаль, измялось немножко.
И, со счастливой улыбкой на лице, Саша начал выуживать из груды вещей книги и журналы.
Митя повернулся к столу прочесть заголовки.
– Это же ваше!
– Моё, да. И что же? У меня все рукописи остались в Михайловском! – посетовал поэт. – А по опубликованным главам я обязательно восстановлю наброски и допишу поэму. Надеюсь, Евгения не сошлют в Сибирь за дуэль, например, – пошутил он.
Кроме произведений «А. С. Пушкина» среди книг были труды Байрона, том Карамзина, несколько сборных литературных альманахов и небольшая подшивка газет.
Так же радостными возгласами Александр приветствовал табак, трубку, толстую пачку писчей бумаги, бутыль чернил и ещё одну, большую, обклеенную серым обрывком с кривой надписью от руки: «Чернилло». Пушкин особенно бережно поставил её на стол и довольно потёр руки.
– Зачем вам столько чернил? – удивился Дмитрий.
Саша приложил палец к губам и, присев на корточки, начал осторожно отрывать этикетку. Закончив, расхохотался и передал бумагу Мите. На внутренней стороне листа было написано: «Да здравствует император Николай! Отпразднуй или напейся с горя, братец!»
– А, это спиртное? – догадался Дмитрий.
– Да, – деловито ответил Пушкин, вынимая пробку, – только я пока не понял, какое именно!
Отхлебнув из горла, он кашлянул и просипел, воздев очи к потолку и приложив свободную руку к сердцу:
– Чёрный ром! Благодарствую, Лёвушка, спаситель мой!
В этот вечер Александр был в ударе. Обложившись бумагами, он писал до самой утренней зари, прихлёбывая ром, слегка разбавленный чаем. Митя от выпивки отказался, да Пушкин и не настаивал, обрадовавшись, что ему достанется больше. После прочтения первых двух глав «Онегина», как Александр и предполагал, он по памяти легко восстановил третью, а затем и четвёртую, хотя тут поэту показалось, что частично текст изменился. Пятая тоже пошла легко до того места, до которого была написана в Михайловском, но сочинять уже не было сил. Саша так и уснул, не раздеваясь, подложив руку с пером под щёку и измазав чернилами лицо.
К Игнатию Ивановичу собирались долго, ещё с вечера намывшись в бане, отстирав и, с помощью Зульфии аби, отгладив наряды. Так же заранее были написаны и запечатаны письма родне. Для мамушки Арины Саша сочинил нежное, печальное стихотворение и выписал его на отдельный листок самым разборчивым своим почерком. Зная нянину сентиментальность, срезал у себя из-за уха прядь волос, запаял свечным воском и приложил печаткой к бумаге. Больше он не знал, чем её потешить, даже томский сувенир – лошадку Илличевского – старушка сама уже нашла в его вещах, оставшихся в имении.
В извозчики наняли всё того же бойкого татарина. При виде Пушкина – с тростью, в чёрном фраке и шляпе, которую ему прислал брат, и Гончарова, разодетого в бордовый костюм, как придворный франт, Ильнури присвистнул.
– Какие нарядные гости пожаловали! Куда ехать изволите, уважаемые?
– Сперва – в Магистрат, нам письма увезти нужно, а затем с визитом к председателю губернского правления, его высокородию Соколовскому. Знаешь ли ты, любезный друг, где он живёт?
– Как не знать! Игнатий Иванович – благодетель, добрейшей души человек, не впервой к нему приезжих из России возить.
– Ну, тогда поехали! – и Александр легко вскочил в повозку, оставив Мите место на облучке рядом с возницей.
Нужный адрес, действительно, нашёлся легко – как выяснилось, по дороге в Магистрат мимо него уже проезжали не раз. Дом Анны Григорьевны Шумиловой оказался деревянным двухэтажным зданием с балкончиком, на повороте реки Ушайки, недалеко от моста. Сойдя с повозки и отпустив Ильнури, вошли во двор. Вход в усадьбу был не с улицы, а с северного торца. Слева от большого дома расположился флигель – в один этаж, без резных наличников и украшений, но с десятком окон по фасаду. У дверей застыл в ожидании швейцар в форме жандарма.
Радушный хозяин сам вышел встречать гостей в переднюю.
– Очень рад, что вы добрались до моей скромной обители. Следуйте за мной в комнаты, у нас сегодня всё по-простому, по-семейному.
Пройдя через залу, задрапированную бледно-жёлтым шёлком, оказались в небольшой голубой гостиной. Почётное место у окна занимало фортепиано производства мастера Тишнера, что было написано золотыми буквами на закрытой крышке инструмента. Вдоль противоположной стены, на полукреслах с синей обивкой, уже разместилась, по всей видимости, вся семья Игнатия Ивановича. Соколовский представил гостей, затем принялся знакомить их с родственниками.
– Супруга моя, Анна Афанасьевна.
Приятная темноволосая дама в зелёном бархатном платье подала руку для поцелуя и приветливо улыбнулась.
– Мой младший сын.
– Владимир! – невысокий юноша в очках подскочил, шумно подвинув стул, и с чувством пожал гостям руки. – Очень рад знакомству!
– И девочки: Ольга, Лиза, Соня.
Старшая, Ольга, худощавая брюнетка лет двадцати, с высокой причёской и в открытом, по моде, платье цвета шампанского чуть склонила голову в знак приветствия. Лиза – юная очаровательница, вероятно, немного младше Дмитрия и Владимира – привстав, потянула вверх тонкими пальчиками складки своего голубого платья в подобие книксена. Взгляд её чёрных, как у цыганки, глаз, лишь скользнул по Пушкину, а остановился на Мите, для чего девушке пришлось запрокинуть голову. Самой младшей дочери Соколовского, Соне, вероятно не было и десяти лет. Пухленькая в отличие от сестёр, она в подражание им вежливо улыбнулась и робко сказала:
– Здравствуйте!
– И вам здравствовать! – церемонно ответил Гончаров, кивнув Соне, и повернулся к хозяину и хозяйке дома. – Мы очень благодарны за приглашение и счастливы быть представленными вашему семейству.
– Это ещё не все мои домочадцы, – сказал Соколовский, предлагая гостям стулья. – Мой старший сын, Николай, сейчас в столице, капитан Кадетского корпуса, занимается там географией, составляет учебник для курсантов, – не без гордости добавил он. – А старшая дочь, Вера, уже замужем. Надеюсь скоро стать дедом!
– О, но вы же ещё так молоды! – невинно заметил Дмитрий, устраиваясь за низким круглым столиком между Владимиром и Лизой.
Игнатий Иванович широко улыбнулся и развёл руками:
– Ну вот и приобрету солидность.
Александру досталось место возле Анны Афанасьевны. С другой стороны к нему подсел сам Соколовский.
– Как вы добрались до Томска, Александр Сергеевич? – вежливо, с материнской ноткой, осведомилась хозяйка.
– Благодарю за заботу, – слегка скривился Пушкин. – Вероятно, как все – долго, нудно, но не без приключений. И с вооружённой охраной. Мы ведь преступники, знаете ли.
Вопреки ожидаемому, Анна Афанасьевна не выказала никакой реакции на это заявление.
– Гостил у нас в начале сентября Николай Осипович, Володин однокашник, так он тоже на охрану жаловался. Но ему хуже пришлось, без дворянства от жандармов никакого уважения. Теперь в Нарым увезли. Жаль его.
– Какой же вы преступник, Александр Сергеевич, – хриплым от волнения голосом воскликнул Владимир, еле дождавшись, пока мать закончит свою плавную речь. – Вы – великий поэт! Публичная личность! Как император Николай вообще решился вас сослать, не понимаю. Хотя он, конечно, никакого пиетета к литературе не испытывает, увы. Лишить кадетов библиотеки – это варварство, – прибавил он шёпотом. – Я присутствовал при этом. Наказал всех!
– Володя, помолчи, ты не прав, – с упрёком посмотрел на него Игнатий Иванович. – Какое впечатление сложится о нас у наших гостей? А какой пример ты подаёшь сёстрам?
– А что, разве в нашем доме есть осведомители? – резко ответил Соколовский-младший. – Представляете, – продолжил он, обращаясь к Пушкину, – теперь кадетов секут за чтение книг и сочинительство! По высочайшему повелению. Счастье, что я туда больше не вернусь, отмучался.
– На самом деле, – вклинилась ехидно Ольга, – Владимир сам пишет стихи. И не хочет лишней розги на свою спину. А пороть стоило бы, если учесть содержание этих виршей.
– Дальше Сибири не сошлют, – буркнул Володя и замолчал.
– Давайте не будем обсуждать политику, тем более на голодный желудок, – примирительно сказала Анна Афанасьевна. – Пройдёмте в столовую, я слышу, там уже всё готово к обеду.
Все переместились в смежную комнату с розовыми драпировками на стенах и стульях вокруг большого овального стола. На белоснежной скатерти в изобилии стояли блюда с холодными закусками. В углу разместился массивный резной буфет со сластями и чистым чайным сервизом на выдвинутой столешнице. Пока все рассаживались, повар в крахмальном колпаке внёс огромное, чуть не в аршин длиной, серебряное блюдо с фаршированной щукой. Украшенная зеленью, в своей зубастой пасти она держала солёный огурец.
Александр не сдержал улыбку.