Деяния клинка. Том первый

— Слушай, мне пора. А то я опаздываю.

— А, да? Эм, ну ладно, как знаешь. Не теряйся, хорошо?

Эйвар шёл, сжав кулаки, чувствуя, как горечь подступает к горлу. Эта встреча выбила из него весь дух. Он сам мечтал о службе в армии, а теперь Кодвин… Кодвин, с которым они ещё вчера пили дешёвый эль у городского фонтана, будет носить имперскую форму.

Он не ненавидел друга — нет. Но эта жгучая, едкая зависть заползала под кожу. В голове непроизвольно возникали картины: Эйвар, в своей потрёпанной кирасе, а рядом будет стоять Кодвин в отполированной до блеска кожаной броне, с белоснежным плащом и сверкающей гравировкой Имперского дракона.

— Ну, конечно, его возьмут в стрелки, — сквозь зубы процедил он, пиная камень на дороге. — Папка-охотник всему научил. Не то что…

Последние слова прозвучали особенно горько. Его отец, вечно занятый рубкой дров да делами в огороде, никогда не брал его на охоту. А теперь этот проклятый «папин опыт» открывал Кодвину двери в новую жизнь.

Наконец-то показалось здание городской канцелярии: внутри расположился длинный центральный коридор, расходящийся на десятки отделов: «Общественный порядок», «Казначейство», «Контрактный стол», «Гильдия Клинков», «Магический надзор» и другие. Городская канцелярия подчинялась напрямую Имперской Канцелярии — верховному органу Валморианской Империи. Поэтому сюда стекались представители всех гильдий для отчётов и получения вознаграждений.

Хотя у большинства гильдий имелись собственные здания, ведь штат каждой насчитывал десятки работников, Гильдия Клинков в Хэверглене была исключением — здесь на учёте состояло лишь трое, поэтому отдельных зданий для них не требовалось — хватало и комнатушки, и старой служебной избы на отшибе города.

На втором этаже располагался обширный отдел городской канцелярии, перед которым гильдийцы и отчитывались.

Пройдя дальше по коридору, Эйвар добрался до двери с вывеской «Гильдия Клинков». Внутри была небольшая комната с пожелтевшей картой их провинции Фарентол на стене. С противоположной стороны, рядом со старой дверью, тянулись до потолка забитые книгами полки. Посреди комнаты стоял тяжелый стол, за которым восседал Сирил, судорожно корпевший над бумагами, видимо, опаздывая с отчетами.

Увидев Эйвара, он холодно ответил:

— На кладбище.

— На кладбище?

— Помогает бедной душе встретиться с Единым.

— То есть… он помогает кому-то умереть? Ждёт, когда умрёт, или… — голос его дрогнул, — Он их отправляет?

Сирил, не поднимая взгляд, продолжал исписывать бумагу скорым скрипом:

— С таким письмом обратился гражданин Хэверглена, — монотонно пояснил клерк, будто речь шла о ремонте мостовой. — Ранд взял заказ. Всё по закону.

Эйвар почувствовал, как сжимается желудок: «Отправлять к Единому? Какого чёрта?»

— На каком именно?

Сирил, вздохнув, наконец оторвался от бумаг и устало ткнул пером в сторону окна:

— У храма Единого,— и тут же вернулся к бумагам, раздражённый тем, что его отвлекли. Эйвар молча вышел, чувствуя, как тревога сжимает горло и направился в северо-восточную часть города.

Теперь ему действительно нужно было поторопиться.

Кладбище, расположенное прямо за храмом, являлось массивным сооружением с угрюмыми серыми стенами, чьи витражные окна изображали трёх великих последователей веры. Само кладбище поражало размерами: здесь были и роскошные семейные склепы знати, и скромные надгробия горожан, и общие подземные усыпальницы для бедняков — место, где знать наконец не обременена присутствием бедных.

Пробираясь между могил, Эйвар заметил, как, скрываясь за одним из потрескавшихся склепов, на него смотрит высокий старик в длинном рваном плаще, улыбаясь кривыми желтыми зубами. Незнакомец опирался на грязную лопату, воткнутую в землю, и сверлил его взглядом.

Он на секунду перевёл взгляд на дальний угол кладбища, где увидел Ранда, присутствовавшего на похоронах. Когда же он посмотрел обратно, таинственный старик уже исчез.

Наставник стоял рядом с богато одетым мужчиной — оба наблюдали, как завёрнутое в белый саван тело опускали в могилу со странным металлическим лязгом.

Монахини в серых одеяниях, взявшись за руки, тихо напевали едва слышную погребальную песнь. А над всем этим возвышался рослый священник в тёмно-жёлтых ризах. Он размеренно читал молитвы, а на груди поблескивал медальон — две горизонтальные полосы, символ Единого, главной религии Валморианской Империи.

Воздух был наполнен запахом ладана и свежевскопанной земли. Эйвар замер в нескольких шагах, но его появление заметил Ранд, который едва уловимо кивнул в знак приветствия. Обычно невозмутимое лицо наставника было напряжено, а взгляд выражал нечто между профессиональной сосредоточенностью и скрытым беспокойством.

Богатый мужчина, стоящий рядом, взволнованно шептал:

— Не отходи, будь наготове.

— Я готов, — напряженно ответил охотник.

Эйвар непонимающе осмотрелся и шёпотом спросил:

— Готов к чему?

— Тсс!

Богач, явно из знатного рода, переминался с ноги на ногу и с жаром изливал душу:

— Ну наконец-то, сволочь! Тридцать лет мучений! Тридцать лет истерик, сцен. Сколько посуды хорошей разбила! — его лицо побагровело. — Под конец у неё и крыша поехала. Пришлось в подвал запереть.

Он нервно поправил воротник, оглядываясь по сторонам, и вдруг понизил голос до драматического шёпота:

— И знаешь, что она в последнюю ночь учудила? Заговорила на непонятном наречии! Будто проклятие насылала! — Он театрально вздрогнул, затем вдруг оживился. — Но ты, охотник, молодец, что серебряный костюм посоветовал. Пусть попробует теперь воскреснуть — зажарится, как свинья на вертеле!

Над кладбищем раздалось весёлое чириканье воробьёв, где-то вдали послышалась кукушка, а за каменной стеной кладбища какую-то пьянь стало тошнить так громко, что его завывания были слышны на всю улицу.

— Ох, как же я этого ждал… — богач с неподдельным удовольствием потёр руки, — Лежи тут, моя радость. Не будет тебе фамильного склепа. Простолюдинкой помрёшь! — Затем, вспомнив о присутствии монахинь, поспешно добавил, — Храни тебя Единый. Хотя, конечно, могло быть и хуже… могла бы с чернью в общей яме гнить, — и многозначительно подмигнул Ранду, который стоял с каменным лицом, тихо наблюдая за семейной драмой.

Мужчина настороженно наблюдал за опускающимся вниз телом:

— Чего не встаешь, а? Просто так уходишь? Или выжидать вздумала?

Тем временем, под продолжающиеся рвотные позывы пьяницы, к могиле подошли молчаливые служители храма с заступами. Их лопаты мерно взлетали и опускались, засыпая яму тяжелыми комьями влажной земли. Белый саван со звоном постепенно исчезал под слоем грунта, пока окончательно не скрылся из виду.

Отзвучали последние ноты погребального песнопения. Монахини разомкнули руки, священник замолк, закончив молитву, и тяжело опустил руки.