Ночь Грёз

Вытащив из трюма несколько самых тяжёлых ящиков, люди Кингарда принялись фиксировать их на спущенных с фрегата верёвках. Доски наверху скрипели, снасти стонали, и вся сцена становилась похожа на последнюю, торопливую разделку туши, пока зверь ещё не окончательно утянул в воду того, кто его ранил.

Квартирмейстер так ничего и не сказал капитану пиратов. Они обменялись лишь одним коротким взглядом. Кильтурс развернулся и направился к трапу, ведущему обратно на свой корабль. Решение уже было принято, и ему не было нужды лишний раз озвучивать его.

Тирэльзар чуть отстранился от парапета, выдохнул и повернул голову к стоящему рядом Джеруму. Капля дождя скатилась ему по щеке, и только тогда он понял, как давно уже перестал моргать.

– Чего это он, Джерум? – поинтересовался эльф-волшебник тихо. – Не убил и не забрал…

Джерум фар’Алион какое-то время молчал, следя глазами за пиратским капитаном, который так и остался на коленях посреди медленно умирающего судна. Ветер чуть трепал его волосы, повязка на лбу потемнела ещё сильнее.

– Эх… – наконец выдохнул Джерум, почти со вздохом. – Ну ты даёшь, „Тау’Элунор“.

Он опёрся локтями о мокрый парапет, глядя на тонущий бриг.

– Капитан мог потерять палец и спастись, – продолжил он уже мягче. – но поступил очень достойно. Капитан никогда не бросает своё судно. Он всегда тонет вместе с ним. Таков уж морской закон.

Джерум, ещё раз тяжело вздохнув, отлип от парапета и, поёживаясь от ветра, неторопливо двинулся к каюте, скоро растворившись среди занятых делом матросов, а Тирэльзар так и остался стоять, вцепившись пальцами в мокрую кромку борта, и долго смотрел вниз, на постепенно кренящийся бриг, на фигуру пиратского капитана, который уже не шелохнётся, хотя вокруг него всё ещё суетились какие-то люди, перетаскивали ящики и поднятые из трюма мешки; Ерависс лениво поднимался, облизывая борта, вода становилась тяжелее, гуще, и тёмный эльф вдруг с болезненной ясностью ощутил, как тонко, почти невидимо проходит граница между теми, кто сейчас бегает, орёт, живёт, и теми, кого вода уже медленно принимает в себя навсегда, и от этой мысли в груди у него стало пусто и холодно, словно кто-то вычерпал оттуда всё тепло. В голове назойливо, как чужая песня, крутятся слова Джерума о законе моря, который кажется красивым и благородным только тем, кто ещё не стоял на тонущей палубе и не чувствовал, как вода тянет вниз, обещая честный, но холодный конец.

***

Абордажная команда, отпыхавшись и кое-как вытерев с лиц кровь и дождь, принялась снимать въевшиеся в доски крюки. Железо неохотно поддавалось, скрипело, как будто и само не хотело отпускать добычу. По одному крюки выдирали из разодранного борта, швыряли на палубу „Пожинателя Дасантия“, где они оставляли мокрые ржавые полосы. Те, кто ещё оставался на захваченном судне, проверили, не забыли ли своих на палубе и в трюме, и один за другим начали возвращаться назад, цепляясь за всё те же мокрые, скользкие верёвки. Вскоре последние матросы, тяжело дыша, перебрались на борт „Пожинателя“, и пиратский бриг остался предоставлен самому себе, как тяжело раненный зверь, которого перестали добивать, потому что исход и так уже понятен.

Найденный груз стаскивали на палубу и тут же отправляли вниз. Ящики, отсыревшие, помятые, с отщеплёнными крышками, перекатывались от удара на бок, потом их подхватывали двое-трое, вели к люку. Короткие, грязные команды тонули в общем гуле. Кильтурс велел не задерживаться, и всё, что представляло хотя бы видимость ценности, моментально отправили в самый низ корабля, на нижние палубы, ближе к вечной сырости. Внутри оказалось ничего особенного: обвязанная верёвкой контрабанда, местами настолько убогая, что даже продавай её год, толку будет мало. Прелые ткани, дешёвый спирт, какие-то мелкие украшения, мутное стекло в обрамлении потемневшего железа, бочонки с тем, что подозрительно пахло прокисшей похлёбкой. Никаких артефактов, никаких редкостей, ради которых стоило бы рисковать шкурой.

Тем временем пиратский бриг начал уходить. Сначала это было почти незаметно: палуба чуть сместилась, вода цепанула за борт чуть выше. Затем корпус ощутимо повело на один бок, и уже стало понятно, что доски не выдержат ни заклинаний, ни обстрела. Ерависс, тяжёлый и упрямый, наконец дожал. Вода полезла через пробитые борта, затопила нижнюю палубу, грозно загудела в трюме. Бриг, вздохнув напоследок, накренился, скрипнул всеми своими переборками и пошёл на дно, утаскивая за собой и капитана, который так и остался на коленях, не пытаясь ухватиться за верёвку или доску. Сначала исчезла корма, потом нос едва заметно рванулся вверх, будто судно пыталось хоть на миг вырваться из чьей-то ледяной хватки, а затем всё рухнуло вниз, разбив на поверхности воду в широкий, быстро сходящий на нет круг.

Те, кого не добили в бою и не выкинули на корм акулам, теперь составляли гордую и жалкую команду выживших. Их, ободранных, перемотанных грязными тряпками, с багровыми рубцами на местах свежих ран, заковали в цепи и отвели на самую нижнюю батарейную палубу „Пожинателя Дасантия“. Там не было ни света, ни воздуха, только копоть, тяжёлый запах плесени, старой крови и пороха. Они сидели, прислонившись к холодным бортам, цепи звенели при каждом неловком движении. Их ждала незабываемая дорога – голодовка вперемежку с качкой, сырой пол под спиной и редкие, злые взгляды караульных до первой попавшейся городской гавани, где их судьбу решат уже не сабли, а казённые решения и петли.

Прошло несколько часов. Корабль успокоился, только глухой, равномерный гул моря и мерное поскрипывание корпуса напоминали о том, что они по-прежнему в пути. В старпомской каюте, залитой мягким светом лампы, Тирэльзар сидел за столом, над которым нависали карты, перья и кружка с уже остывшим напитком. Он, не отрываясь, водил пером по страницам своей книги, заполняя их свежими, ещё живыми картинками минувшего абордажа. Словно боялся, что стоит промедлить, и все краски сцены поблекнут, растворятся, превратятся в сухие, скучные строки.

Он зарисовал бриг под дождём, схематично обозначил положение кораблей, коротко записал имена погибших, приписал на полях несколько своих замечаний насчёт проклятых скелетов и „правила трёх“. Поставил жирную точку, перечитал написанное, затем аккуратно сдул излишки песка, чтобы чернила не размазались.

Книгу, чуть помедлив, он закрыл, слушая, как захлопнувшаяся обложка отдаётся в груди лёгким щелчком. Спрятал её в свою сумку, привычным движением поправил ремень через плечо и, поднявшись из кресла, тихо покинул каюту. На коридоре его обдало другим воздухом – более тяжёлым, корабельным, пропитанным потом, смолой и давно не стиранными куртками.

Он двинулся вниз, в сторону матросского кубрика. Внизу, в трюмах и тесных помещениях, царил особый полумрак и особое дыхание – корабль, полный спящих людей, дышал по-своему. Когда Тирэльзар открыл полускрипучую дверь кубрика, его обдало теплом, смешанным с запахом тела, альтурунского табака28 и сырых досок.

Матросы спали кто как: кто вытянувшись, кто свернувшись клубком, кто сидя, уронив голову на грудь. В этом сонном хаосе он довольно быстро отыскал Джерума фар’Алиона. Тот лежал на узком, не слишком чистом гамаке, широко раскинув руки, словно пытался обнять весь мир. На лице у него была такая довольная, почти детская ухмылка, будто он не на корабле, а где-то среди мягких подушек в далёком, тёплом дворце.

Тирэльзар подошёл ближе и наклонился.

– Джерум… Эй-эй! – негромко позвал он.

Фариец продолжал спать, упрямо. Пришлось действовать руками. Несколько мягких толчков в плечо, затем чуть сильнее.

Джерум дёрнулся, резко сел, гамак под ним опасно качнулся. Правая рука по привычке тут же рванулась к рукояти скимитара, но, увидев перед собой знакомое лицо киэльэшау, он с шумным выдохом опустил плечи и незаметно убрал ладонь от оружия.

– Проклятие… – выдохнул он немного хриплым голосом, затем широко зевнул, прикрыв рот рукой. – Сколько можно меня будить, волшебник? Нам ведь ещё плыть и плыть.

Тирэльзар виновато повёл плечом.

– Прошу прощения. – тихо сказал он.

– Чего ты хотел? – Джерум, поморщившись, протёр глаза обеими руками, будто пытался стереть остатки сна. Лицо у него было откровенно недовольным.

Фариец был не то, что просто раздражён – его выдернули из редкого, по-настоящему приятного сна. Ему как раз снилось то, о чём на море вспоминают особенно нежно: женщины. Много. Уйма голых женщин, что находились целиком в его расположении, подчинении и власти. Они смеялись, шептали что-то на ухо, тянули к нему руки. Сон был настолько вкусным, что пробуждение казалось почти личной обидой. И это уже второй раз за короткий срок, когда волшебник решает, что сейчас самое подходящее время для разговора.

– Я хотел спросить по поводу Аоруса. – наконец произнёс Тирэльзар, чуть наклонив голову.

– По поводу Аоруса? Сейчас? – Джерум моргнул пару раз, пытаясь понять, не ослышался ли. – Ты издеваешься надо мной? Проклятье… Ну, давай. Задавай свои вопросы. Только быстрее.

Тирэльзар Огненный на мгновение запнулся, подбирая формулировку.

– Вам на дороге никто не попадался, когда вы несли волшебный фламберг в склеп? – спросил он, пристально глядя Джеруму в глаза.

– По дороге, говоришь… – протянул тот, и взгляд его слегка потускнел, уходя куда-то в прошлое.

Он замолчал, перебирая в памяти давным-давно минувшие дни. Лицо чуть посерьёзнело, губы сжались, брови сошлись к переносице.

– Озадачил. Ронад, что ли, рассказал?

– Да. – кивнул Тирэльзар. – Что это было за существо? Алорид29? – он попытался добиться хоть какого-то более точного определения, надеясь зацепиться за слово.

Джерум фыркнул.

– А сам-то видел алоридов, которые предлагают заключить сделку? – он чуть подался вперёд. – Тот демон то ли иллюзию сотворил, то ли действительно перенёс меня куда-то. Пытался выторговать у меня меч.

– Можно поподробнее? – Тирэльзар сел на соседний ящик, показывая, что готов слушать столько, сколько потребуется.

– Знатное помещение. – начал Джерум после короткой паузы. – Сплошь увешанное жуткими портретами. На каждом – он. Или что-то на него похожее. Тварина самолюбива, это сразу видно. Подобной роскоши я насмотрелся в королевских покоях. Потолок высокий, стены темнее ночи, пол как чёрное зеркало. И всюду его лик, в разных видах. Иногда в короне, иногда с чужими головами под ногами.

Эльф-волшебник выслушал, чуть прищурившись. В голосе Джерума не было обычной насмешливости, он говорил ровнее, медленнее, как человек, который знает, что именно эти детали лучше не выкидывать из рассказа.

– У меня есть одно предположение, Джерум. – наконец произнёс волшебник. – Надеюсь, оно не покажется вам абсурдным или безумным.

– Ну, раз разбудил меня, говори давай. – махнул тот рукой, облокотившись о перекладину гамака.

Тирэльзар вдохнул, словно собираясь с духом, и спокойно сказал:

– Это был не кто иной, как Квангорак. Коварный властитель и покровитель подлых сделок.

– Арлак? – Джерум даже не сразу нашёл голос. Глаза его расширились, он медленно выпрямился. – Но, как это возможно? Арлакам недоступна наша земля и воля столь просто.

– Больше никто не приходит на ум. – Тирэльзар говорил мягко, но в глазах его стояло упрямство. – Если это был бы другой демон, то он попытался бы забрать арлакский артефакт силой. Этот же – не стал. То, что он хотел заключить с тобой сделку, вполне объяснимо. Каждый из них желает урвать у собрата силу. Но то, что он пришёл „во всём величии“, как ты выразился, а не послал слугу, не даёт мне покоя.

– Ну и ну… – выдохнул Джерум, опуская взгляд.

***

В каюте капитана Кингарда было тихо. Не той пустой тишиной, что давит, а корабельной, живой, наполненной слабым скрипом древесины, мерным дыханием корпуса и далёким плеском воды за бортом. Лампа горела ровно, без дрожи, отбрасывая мягкий янтарный свет на стол, заваленный картами, навигационными журналами и одной странной, почти неуместной здесь вещью.

Шахматной доской.

Соломон Раль’Араней сидел напротив неё, чуть откинувшись на спинку кресла. Перед ним стояла фарфоровая чашка с ново-алисским чаем30, от которой поднимался тонкий, ленивый пар. Он держал фигуру в пальцах, задумчиво вращая её, словно не решаясь поставить на поле. По другую сторону доски никого не было. И всё же партия шла.

Он играл сам с собой.

Иногда делал ход за белых, иногда за чёрных. Иногда замирал, прищурив глаза, словно внимательно вглядываясь в выражение лица невидимого противника. Иногда позволял себе лёгкую усмешку, будто только что заметил ошибку, допущенную по ту сторону стола.

Шахматные часы тикали. Медленно. Почти лениво. Их звук смешивался со скрипом корабля, и, казалось, будто это само судно отсчитывает ходы.

Соломон сделал глоток чая, поставил чашку и наконец опустил фигуру на доску.

В этот момент дверь каюты открылась.

Тирэльзар вошёл без шума. Он остановился на пороге, не сразу решившись нарушить странную, почти интимную сцену. Взгляд его скользнул по доске, по часам, по фигурам, стоящим так, словно между ними шла настоящая, напряжённая борьба.

– Кингарда нет. – спокойно сказал Соломон, не поднимая головы. – Но вы, полагаю, и не к нему, Тирэльзар Огненный.

Киэльэшау медленно вошёл внутрь.

– Я не хотел мешать.

– Вы не мешаете. – Раль’Араней улыбнулся краем губ. – Я как раз играл с самым терпеливым соперником из всех возможных.

Он кивнул на пустое кресло.

– С собой.

Эльф-волшебник подошёл ближе, посмотрел на доску. Позиция была сложной, перегруженной. Ни у одной стороны не было явного преимущества, и это почему-то раздражало.

– Вы предлагаете мне продолжить?

Фарианец наконец поднял взгляд. В его глазах мелькнуло что-то живое, почти озорное.

– Я предлагаю вам разыграть одну очень интересную партию. – сказал он. – Ту, в которой едва ли можно выиграть.

Тирэльзар Огненный слегка напрягся.

– Тогда в чём смысл?

– В самом процессе. – ответил Раль’Араней, беря чашку. – Но, разумеется, это предложение.

Эльф помолчал. Затем покачал головой.

– Я откажусь.

Соломон не выглядел удивлённым. Он лишь сделал глоток чая, словно именно такого ответа и ждал.

– Разумно. – произнёс он. – Большинство не любит делать шаг, где нет гарантии триумфа. Особенно если ставки не обозначены.

Он перевёл взгляд на шахматные часы и легонько коснулся их пальцами.

– Знаете, иногда мне приходит в голову мысль… а что, если замедлить ход дасантийских шахматных часов? – сказал фарианец, почти мечтательно. – Замедлить до такой степени, что можно думать бесконечно. Ход за ходом. Взвешивая всё. Каждый вариант. Каждый исход.

Он усмехнулся.

– Иногда этого ужасно не хватает.

Эльф-волшебник опёрся на край стола.

– Вы говорите так, будто это возможно.

– Нет. – мягко возразил Соломон. – Я говорю так, поскольку этого иногда хочется. Иногда это необходимо. Да и за рамки может выйти лишь тот, кто способен сжать их руками.

Соломон сделал ход, не глядя на доску, и тут же щёлкнул по часам.

– В шахматах, – продолжил он. – нельзя отменять ходы. Даже если понял, что ошибся в ту же секунду. Даже если ошибка была глупой, детской, непростительной. Фигура уже стоит. Время пошло дальше.

Он посмотрел на Тирэльзара Огненного пристально, но без нажима.

– Время не повернуть вспять. По крайней мере, в шахматной игре. Время в шахматах честное. Оно одинаково жестоко ко всем. Не делает скидок на сомнения или усталость.

Он чуть усмехнулся.

– В этом смысле оно даже гуманнее настоящего.

Раль’Араней слегка повернул доску, будто меняя угол обзора.

– А мы… Мы привыкли думать, что выбор делает нас свободными. – сказал фарианец. – Но чаще он просто делает нас ответственными. Свободы в этом куда меньше, чем принято считать.

Пауза.

– Особенно когда понимаете, что любой ход, кроме одного, всё равно приведёт к поражению.

В каюте снова повисла тишина. Корабль чуть качнуло, и фигуры на доске едва заметно дрогнули, но не упали.

Соломон откинулся в кресле и добавил, уже почти между делом:

– Впрочем, – сказал он негромко. – бывают партии, где победа и не нужна. Достаточно просто не сдаться раньше времени.

Он снова посмотрел на доску, словно продолжая партию, и сделал очередной ход за сторону, которой только что проигрывал.

– Чай будете?

***

Глава VII: …во власть Великоэльфиса. Эльфийский полис, город всех городов

Славный Эльфград, – герой сотен повестей и исторических книг! Бескрайний город, раскинувшийся на двух сторонах горизонта. Он сочетает в себе настолько разные достопримечательности, что каждый гость невольно диву даётся, как столь отличающиеся друг от друга создания могут проживать совсем рядом.

– неизвестный

Остров Свободы остался позади уже давно, растворился в тумане памяти, как ещё один плохо различимый берег. Ерависское море уступило Великоэльфийскому. Примерно десяток убитых дней и ночей назад тёмная полоска скал острова Свободы окончательно спряталась за линией горизонта. С тех пор море жило в своём привычном, ленивом ритме. Звёзды над мачтами монотонно сменялись заревом заката, Суур поднимался из-за хмурой кромки воды, полз по небу и снова опускался в серую глубину, а „Пожинатель Дасантия“ всё так же резал волну своим тяжёлым корпусом, будто упрямо пробивался не только через воду, но и через время.

Сегодня тянулось тринадцатое число Далёкой звезды девятьсот пятого года Первой Эры. Дата сама по себе ничего не значила для моря, но для Тирэльзара она звучала как аккуратная отметка где-то в памяти, как подпись под свежим рисунком. Он сидел в кубрике, прислонившись к стене, чувствуя плечом прохладную доску, которая тихо подрагивала от каждой тяжёлой волны. Корабль поскрипывал, перекликался снастями с ветром, где-то в глубине, под ногами, басовито гудела вода, бившаяся о днище.

Тёмный эльф сунул руку в сумку и нащупал пальцами что-то шероховатое, скомканное. Вывалившийся из книги лист недовольно шуршал, словно обижался, что его трепали без спросу. Киэльэшау вытянул его и развернул. На помятой бумаге чернилами от топографического клише Коллегии поблёскивали строки: официальные, сухие, строгие. Документ о повышении ранга, которое он получил прямо перед отплытием.

Бумага была как будто тяжелее, чем должна. Не из-за плотности, из-за смысла:

«„Tfis iʂo fo’o ẉaiɲpform faʊ doraeltfat, affe droʎas offe thia Ƒaye-al Caʊɲcile offe Teaʧelai offe Tay-Eilüeɲore Roɲęs offe Ƒayekaɲlai, Tirelzare thia Faeṙiyɲ veʂ, csore ĝecial ξeleclaʂa, bereɲe atteslalette fo’o thia jedeĝrë offe seirethi-ra-Aɲke adepte-ƒayekaɲ offe thia Faiʎiar offe Abbaɲoɲraʂ. Thia imblem arle ɲeɲateharilüɲa qü üoldaf atte thia Maye Dceʎery, raʊm diɲeɲ-thore. Faʊ qü veqüilette fo’o colekte tfem morɲletta pfice ha’ʊrlai.

Mastere-dceʎeriüm, Ailorɲ mar Ɲeʎeręɲęl.“ 31 »

Тирэльзар, прозванный за успехи во владении фаэрусом Огненным, теперь числился в Коллегии адепт-волшебником шестого ранга. Формулировка была безликой, но за ней стояли ночи в забрызганных гарью залах, пересохшее горло от заклинаний, тупая боль в руках после очередной неудачной практики, запах раскалённого камня и треск воздуха, который иногда рвался под напором магии.

Он задержал взгляд на строчке с собственным именем. Раньше, ещё до Коллегии, оно звучало иначе – легче, менее обременённо. Теперь рядом с ним всегда тянулся шлейф ожиданий. „Огненный“. Шестой ранг. Это было далеко не дно и уже совсем не ступень новичка.

С момента прощания с Квораком время прошло почти незаметно. Дни сливались в ровную полосу, но внутри этой полосы Тирэльзар ощущал странную наполненность. Он впитывал знания, действительно, как губка. Иногда ему казалось, что фаэрус просто нашёл себе удобный сосуд и теперь с удовольствием в нём обосновался. Будто у него с самого начала была на это природная склонность, только кто-то очень долго не давал ей проснуться.

В памяти всплывали фрагменты: раскалённый круг в центре тренировочного зала, тихий, но жёсткий голос мастера, слова, которые нельзя забывать; неудачный выброс, от которого его вдавило в стену; ночь, когда он, упрямо трясясь от усталости, всё равно повторял связку снова и снова, пока огонь наконец не послушался и сложился так, как требовалось. Это было тяжело, иногда невыносимо, но он всё-таки сумел пройти через всё и пойти дальше, по пути волшебства, который не терпел ни слабости, ни самообмана.

Аккуратно сложив бумагу, он вернул её обратно между страниц книги, словно прятал часть себя. Короткая, почти незаметная улыбка тронула его губы. Она не была ни самодовольной, ни восторженной. Скорее тихое признание факта: да, он это сделал.

Шторка на входе в кубрик шевельнулась, пропуская полоску чужого света.

– Волшебник… – проговорил Джерум, отодвигая ткань плечом.

Он вошёл внутрь, опускаясь на пол рядом с эльфом так, будто ноги сами отказались держать. Доски под ним глухо бухнули.

– Ой-ой… – протянул он, скривившись, пока устраивался поудобнее. – Сегодня уже приплыть должны, в курсе?

Тирэльзар, всё ещё держа руку на сумке, моргнул и убрал книгу глубже, к прочим вещам.

– Уже? – он слегка приподнял брови. – Странно. В Дасанту я плыл куда дольше.

– Тут у нас и корабль далеко не обычный. – Джерум откинул голову к стене, прикрыв глаза, но голос его звучал бодро. – Специфический, я бы сказал… Ему бы имя поменять на что-нибудь вроде „Призрачный Ветер“, но капитан Кингард не из тех, кто любит… подобное.

Он усмехнулся своим мыслям и чуть качнул головой.

– Надеюсь, этот Эльфград не разочарует меня. – добавил он. – Уж все о нём по-разному твердят.

– На сто мнений – столько же правды. – ответил киэльэшау, чуть поворачиваясь к нему. – Просто она, эта правда, у каждого своя.

В его голосе не было ни насмешки, ни особого пафоса. Скорее спокойное, выведенное через собственный опыт наблюдение.

– Не спорю.

Таро тяжело вздохнул, упёрся спиной в стену и, приподняв голову, протянул руку в немом требовательном жесте. Тирэльзар понял его без слов. Он достал из сумки ещё одну книгу, ту самую, которую Джерум фар’Алион забыл положить в сундук извозчика, когда они только добирались до причала. Эшау на секунду задержал её у себя в руках, глядя на обложку, где уже появились лёгкие потёртости, будто книга тоже успела пережить пару штормов. Затем протянул её фарийцу.

Джерум усмехнулся, не удосужившись внимательно посмотреть, что там внутри, раскрыл книгу примерно в середине и без особых церемоний уложил себе на лицо, превратив её в подобие маски от света.

– Вот так-то лучше. – пробурчал он из-под переплёта.

Губы у него растянулись в довольной улыбке. Он скрестил руки на груди, подтянул ноги ближе, устроившись на полу так, словно это самый удобный матрас из всех возможных, и почти тут же начал проваливаться обратно в сон, ухватившись за его край.