Сеть Гефеста

– Он убил, больше некому, – сбивали с мысли опера из криминальной милиции. – Запросите санкцию. Мы уверены, что при обыске найдем у него на квартире патроны от ПМ.

Это был явный намек на предложение облегчить работу прокуратуре. Однако Замятин отрицательно покачал головой.

– Учтите, если вы подкинете ему патроны от ПМ, то я вас заставлю разыскать и сам пистолет, и тиски, на которых он обтачивал гильзы. Кстати, судя по обточенным патронам, фигурант стрелял из итальянского пистолета, типа «Беретта».

Обыск на квартире Деребасова был произведен. Кроме заточки никаких патронов обнаружено не было. Не было обнаружено даже героина, поскольку в РОБОПе знали, что Замятин терпеть не может, когда при обыске подкидывают обличающие вещдоки.

После того как канализационные люки были исследованы и в них ничего не найдено, оставалось дождаться результатов экспертизы. Если стрелял Деребасов, то на его пальцах должны оставаться частички пороха. Частичек не обнаружили. Дерибасов точно тут ни при чем. Но он мог быть соучастником. Осталась последняя надежда на мать убитого.

Следователь знал, что Валентина Петровна хоть и не видела предполагаемого убийцу (а это, безусловно, покупатель фотоаппарата), однако четко слышала голос, который, по ее уверению, узнала бы из тысячи. Для чистоты эксперимента на магнитофон записали еще два голоса. Валентина Петровна внимательно прослушала все голоса и заявила, что один из них очень похож. Но это был голос помощника прокурора.

– А этот голос вам не знаком? – уточнил Замятин, повторно прокрутив пленку с голосом Деребасова.

– Что вы! – замахала руками Валентина Петровна. – И близко нет. Это какой-то блатной говорит, а тот был голос интеллигентного человека. Я хорошо помню.

После эксперимента в отношении Деребасова возбудили уголовное дело только по факту хищения телефона, а расследование самого убийства зашло в тупик. Через месяц после инцидента Замятина вызвал прокурор и спросил прямо:

– Ну, что с убийством Фатунова? Висяк?

– Похоже, что висяк, – вздохнул следователь.

7

А в это время в Москве, как раз в тот час, когда в кабинет Замятина вели в наручниках задержанного Деребасова, в общежитии «Станкина» на улице Студенческой просыпались вчерашние молодожены. Первым открыл глаза Сергей. Ему казалось, что он за всю ночь не сомкнул глаз. Однако это было не так. Он не только сомкнул, но еще ему приснилось не менее десятка каких-то невообразимых снов. Точнее сказать, это были рваные клочки одного и того же сна.

Надежда спала на боку лицом к нему, по-детски подложив под щеку свою полупрозрачную ладонь. Ее лицо, обрамленное нежными кудряшками, как всегда, было спокойным и обаятельным. Сергей отметил, что она улыбчива даже во сне, а вот ему, кстати, было не до улыбок. Юного мужа всю ночь терзали две вещи: первая – что Наденька до него уже с кем-то была (это вызывало не столько уныние, сколько недоумение) и вторая – что новобрачный процесс любви прошел как-то быстро и холодно. Все закончилось за пять минут, а через пятнадцать Наденька уже сопела, предварительно отпустив шутку, что супружеский долг исполнен и теперь можно заснуть с чистой совестью.

И она действительно заснула с чистой совестью, хотя новоиспеченный муж хотел продолжения. Осталась она удовлетворенной или разочарованной, Сережа так и не понял. Ночью он трижды прикладывался к ее груди, но она молча сбрасывала руку и при этом не думала просыпаться. Словом, первая брачная ночь с Надей, которую жених (откроем тайну) вожделел с третьего класса, больше разочаровала, нежели осчастливила. Единственное чувство, которое более-менее тешило Сережино самолюбие, это то, что теперь она его законная собственность.

Приблизительно в половине одиннадцатого утра Надежда открыла глаза и, увидев таращившегося на нее Сергея, весело рассмеялась. Она обвила его шею лебедиными руками и прильнула к нему, будто наэлектризованная рубашка.

– Ты такой серьезный, словно собираешься читать научный доклад, а не лежишь в постели с молодой женой. Расслабься, Серьга! Что ты как валенок, в самом деле? Извини, я вчера так устала, что не заметила, как отрубилась.

От сердца немного отлегло. Однако одна игла все еще продолжала торчать. Сергей тяжело вздохнул и спросил не своим голосом:

– У тебя до меня кто-то был?

Надежда залилась счастливым смехом.

– Ты поэтому такой угрюмый? Не забивай голову всякими глупостями. Успокойся. Я вся твоя, без остатка!

Юная жена в то утро была так нежна и ласкова, что муж согласился: действительно, все пустяки. «Все это немыслимые старомодные глупости», – подумал он и решил больше не задавать щекотливых вопросов.

Второй акт постельной сцены закончился еще быстрее, чем первый. Надежда к порыву юного мужа отнеслась скорее снисходительно, чем вожделенно. Она не была страстной, не стонала, не закатывала глаз, не кусала губ. Она только льнула и улыбалась.

– Тебе было хорошо? – спросил Сергей, тяжело дыша и не находя сил даже сползти с нее.

– Конечно, – ответила она. – Только не кончай так громко. Мы все-таки в общежитии. Здесь такая слышимость.

Такой рассудочности в подобные минуты Сергей не понимал. У него (чего скрывать?) была одна девушка на первом курсе из параллельного потока, которая, не в пример Наденьке, позволяла ему все. Впрочем, не ему одному.

Это была жгучая фигуристая молдаванка, заводившаяся с полуоборота. Стоило только Сергею коснуться ее руки, и у него перехватывало дыхание. Дальше – как удар молнией: руки начали хаотично обшаривать ее тело, по пути цепляя и срывая все, что мешало доступу к пылающей наготе. В ответ Наталицу охватывала дрожь. Она начинала вожделенно стонать и без чувств заваливаться на первую попавшуюся койку. Все остальное происходило точно в бреду. Только после того, как Сергей приходил в себя, с изумлением замечал, что лежит полураздетый. Разоблачиться полностью он никогда не успевал. Рядом в изнеможении лежала Наталица. Бесстыже голая. И когда успевала раздеться?

Если она лежала спиной, в позе Данаи, изящно выгнув и без того сумасшедше круглое бедро, Сергей не выдерживал и начинал покрывать ее поцелуями. И все опять начиналось сначала. Это была какая-то ненормальная страсть, которой невозможно было противостоять.

Их встречи происходили исключительно по четвергам, и всегда в ее комнате. В этот день у них на курсе бывала производственная практика. Наденька отправлялась в центр студенческой практики на «Авиамоторную», а Сергей – на завод «Крептон». Однако на этот завод они с Наталицей всегда опаздывали, а иногда вообще не приходили. Четверг был их днем. Все остальные дни принадлежали Наденьке и их платоническим чувствам, поскольку она официально считалась Сережиной невестой.

Отношения с Наталицей нельзя было назвать ни ласковыми, ни нежными, ни тем более – любовными. О какой любви могла идти речь, если с ней переспала вся мужская половина курса. Все об этом знали, и никто друг к другу не ревновал. Она, должно быть, потому и перевелась в другой университет, что в «Станкине» уже всех познала.

Когда Сергей узнал, что Наталица покидает «Станкин», то вздохнул с облегчением, поскольку дикая страсть к ней ставила их отношения с Наденькой под удар. Разумеется, у Сергея и мысли не было связывать с Наталицей жизнь. Такие, как Наталица, не предназначены для жизни. Такие предназначены исключительно для постыдных развлечений. Взять в жены? Да упаси боже!

Однако именно Наталица просветила нашего героя в области женских страстей. Надежда по сравнению с такими женщинами – айсберг в океане. Но, вероятно, такими и должны быть жены: спокойными, устойчивыми, рассудочными. Необузданная стихия и непредсказуемость в семейной жизни ни к чему.

В то утро Сергей спросил себя: хотел бы он, чтобы его жена была такой же горячей, как Наталица? Пожалуй, не хотел. Нет-нет, без лукавства! Вот если бы для него одного – это пожалуйста! Однако так не бывает. Страсть стихийна. А это значит, она – либо для всех, либо ни для кого. Вот любовь индивидуальна.

Кажется, на такие философские темы в то утро Сергей думал впервые. «Вот же черт! А ведь еще не успел жениться».

В это время из коридора уже доносились смех, беготня и звон посуды на общей кухне. Общага, она и в Африке общага. Люди в первую брачную ночь стараются уединиться в какие-нибудь пустынные места: уезжают от людей, от цивилизации, на безлюдные побережья, в горы, на турбазы или, на худой конец, в деревни. Но, увы! Студенты не могут себе этого позволить. А общежитие не располагает к тому, чтобы долго нежиться в постели.

Надя поднялась, накинула на себя махровый халат и открыла створку шкафа, где было зеркало. Сережа посмотрел на часы. Было без пятнадцати одиннадцать.

– Ну что, встаем? – спросила Надя, взяв в руки расческу.

– Что-то не хочется, – недовольно пробурчал Сергей.

Надя обернулась и рассмеялась.

– Я тоже не прочь поваляться, да боюсь, не дадут. Уже одиннадцать. Даже удивительно, как до этого времени к нам еще никто не вломился.

– А уже не имеют право вламываться, – ответил с кровати Сергей. – Теперь мы муж и жена. Нас тревожить нельзя. Все это понимают. Поэтому не беспокоят.

Надя положила расческу на тумбочку, вернулась к мужу и присела на кровать. Ее смеющиеся глаза сделались лукавыми.

– Ты хоть осознаешь, что теперь – все! Твое детство закончилось. Мы теперь связаны на всю жизнь. Ты должен заботиться обо мне и о семье. Валять дурака тебе уже несолидно. Да я и не позволю. Потому что теперь мы – единое целое. Мне даже сегодня по этому поводу приснился сон. Будто легли мы с тобой в какую-то огромную постель, самую что ни на есть настоящую, супружескую, а не на две сдвинутые койки. И вдруг, не успели мы обняться, как на нас сверху упала сеть. И не простая, а железная. Я хотела скинуть ее, но не смогла. Ты хотел порвать ее, но тоже не смог. Этот сон я поняла как символ того, что теперь мы связаны с тобой одной судьбой.

– Надька! – прошептал с вытаращенными глазами Сергей. – Ты не поверишь, но мне снилось то же самое.

8

Только после этого Сергей вспомнил, что ему снилось в эту ночь. Причем вспомнил все, до единой детали. Сон ему дико не нравился, поэтому он так часто просыпался. Но когда снова проваливался в черную дыру, сон продолжался именно с того момента, с какого прервался.

А снились ему беломраморные дворцы, которые ужасали своими исполинскими размерами. Ему снились какие-то пышные рощи из черт знает каких растений, возможно из оливок, которых он никогда не видел. Снились пышные луга и розовое небо. Вообще, надо отметить, что там, где он пребывал, было довольно красиво, но Сережу угнетало чувство, что он чужой на этом празднике великолепья, что его тут не любят и не ждут. Он даже знал, за что не любят: за его драчливый характер и за то, что он подвержен стихийным страстям. В этом уголке, куда его непонятно каким ветром занесло, ценились мудрость и благоразумие. Сергей хорошо знал, что ни тем, ни другим он не обладает, однако вынужден обитать в таком диковинном обществе.

Во сне он имел совсем иную внешность, нежели наяву. Он был нескладен и некрасив. Носил черную бороду и смоляные волосы. Завитки длинных кудрей поминутно попадали в глаза, и их приходилось откидывать. Его не звали по имени, а звали только по фамилии, и то без окончания. Это считалось высшей степенью пренебрежения.

Сергей знал, что красавица Надя, которой здесь все восхищались, его также не любила, однако она оказывала ему знаки внимания и строила двусмысленные намеки, исключительно для того, чтобы вывести из терпения свою подругу, которая откровенно ненавидела Аресова. Наяву невозможно описать ту тоску, которая была постоянной спутницей Сережи в мире сна. То была тоска по Наденьке.

Однажды в ее ожидании он одиноко бродил по оливковой роще и вдруг, раздвинув густые заросли, увидел узкую тропинку, устремленную в гору. Между двумя деревьями была натянута алая ленточка, и на ней болталась табличка с надписью «Стоп! Опасно для жизни».

Аресов, поглазев по сторонам и убедившись, что за ним не подглядывают, воровато устремился наверх по этой тропинке. Подъем был крутой. У Сережи дважды возникало желание вернуться, но любопытство гнало дальше. На самой вершине деревьев почти не было. Только у противоположного края горы стояли два громадных кипариса, между которыми висела алая ленточка с табличкой «Не подходить!». Сережа не мог не подойти. Не для того он сюда лез, чтобы подчиняться каким-то надписям на табличках.

Он приблизился, посмотрел вниз и вскрикнул от страха. Такую высоту можно было увидеть только с самолета. Склон с противоположной стороны горы был не просто отвесным, но еще обрывался рваными зубьями внизу у облаков. Складывалось ощущение, что гора висит в воздухе над облаками, а там, внизу, в белесой дымке простиралась серая земля. Земля была так далека, что виделось, как она закруглялась к полюсам.

Именно на этом моменте Сергей проснулся в первый раз. Сердце отчаянно колотилось, поджилки тряслись. «Какое счастье, что это только сон», – подумал новобрачный и обнял жену, лежавшую к нему спиной. Наденька протяжно вздохнула, как будто произнеся «но ведь ночь же! Можно, наконец, подождать до утра?» и, не просыпаясь, сняла его руку со своей груди.

«Теперь фиг засну!» – с досадой подумал Сергей и вдруг почувствовал, что мчится сломя башку вниз по той же тропинке, по которой только что взбирался наверх. Внизу он увидел ту, которую ждал и по которой так отчаянно тосковал. Но, к досаде, она была не одна, а со своей подругой, которая терпеть не могла Аресова. Девушки брели по роще, вставляя друг другу шпильки. Сергей, прячась за деревьями, последовал за ними, надеясь, что рано или поздно их шуточки приведут к ссоре.

– Так, я не поняла, ты выходишь замуж за моего брата или даешь отворот? – допытывалась подружка.

– Разумеется! – лукаво отвечала Наденька.

– Выходишь по любви или не хочешь обижать моих родителей? Не подумай, что они тебя принуждают.

– По любви, успокойся! Я все делаю по любви, – рассмеялась Надежда.

«Это еще за кого она собралась? – насторожился Сергей. – Вот это ни фига себе!» Впрочем, он, кажется, знал за кого. За одного хромого кузнеца, который появился здесь недавно. Кажется, кузнец из простолюдинов. Во всяком случае, долгое время жил среди таковых.

У мраморной беседки, стоящей на краю оливковой рощи, подруги звонко чмокнулись и расстались. Это было из области невероятного. Первый раз в жизни они не разошлись врагами. Сердце Аресова забилось чаще. Он шел за Наденькой, прячась за кроны деревьев, будто зверь, держащий в поле зрения добычу.

На огромной поляне Сергей выскочил из-за дерева и бесшумно подкрался сзади. Надя обернулась и воскликнула: «Ты?» Аресов не ответил. Он вцепился в ее платье (впрочем, это было не платье, а скорее античная тога) с намерением разорвать одежду в клочья. Бедняжка отбивалась как могла: она кричала, царапалась, кусалась, звала на помощь богов. Только где хрупкой девушке совладать с таким сильным и жадным животным. Когда он уложил ее на обе лопатки, то понял, почему невеста не досталась ему девочкой. Потому что он сам же ее и испортил.

На этой мысли Сергей проснулся во второй раз. Сердце отчаянно колотилось. «Какой я все-таки мерзавец», – вопил кто-то внутри. Только потом Сергей сообразил, что это был не более чем сон.

«Фу ты, слава богу! – облегченно вздохнул он и во второй раз обнял супругу, полагая, что сейчас имеет на нее законные права. – Мало ли на свете таких идиотов, каким я был во сне?»

Однако и на этот раз Наденька не просыпаясь отвергла его объятия. Сереже ничего не оставалось, как перевернуться на спину и философски закинуть руки за голову. Сон ему определенно не нравился. «Все, достаточно! – прошептал он неизвестно кому. – Не хочу больше смотреть эту белиберду».

И как будто внимая его пожеланиям, ему приснилась Наденька, нежно держащая его руку и обволакивающая ласковым взором. «Вот это другое дело, – подумал во сне Сергей. – На такое смотреть еще куда ни шло».

Они сидели в какой-то беседке, обвитой густым плющом, и над головами щелкали соловьи.

– Хочу, – страстно прошептал Сергей, впиваясь жадными губами в ее шею. Однако его кучерявая борода уперлась в ее узкую ладошку.

– Стоп! Только не здесь.

– Нет, здесь! Здесь и теперь!

– Сумасшедший! Рядом муж. Он все слышит, – лукаво сощурилась Наденька и погрозила пальчиком.

Аресов прислушался. Действительно, сквозь соловьиное щелканье раздавался звон молота, бьющего по наковальне.

– Тогда где и когда? – скрежетнул зубами Сережа.

– Послезавтра, в полночь. Мой муж будет в мастерской.

Аресов уткнулся лицом в ее грудь и плаксиво простонал:

– До послезавтра не дотерплю. Придумай что-нибудь! Ты же богиня.

– Какие мы нетерпеливые, – покачала головой Наденька и запустила свои тонкие пальцы в его смоляные кудри.

– Здесь и теперь, – воскликнул Аресов, пылая от вожделения, и в очередной раз проснулся.

Сердце восторженно билось, и с головой творилось что-то невообразимое. Руки сами потянулись к спящей жене, но как и в предыдущий раз, он получил решительный отпор. Можно было ее разбудить и настоять. Брачная ночь как-никак! Однако что-то ему подсказывало, что свои притязания следует отложить до утра.

Минут через десять Аресов остыл и успокоился. Не успел он сомкнуть глаз, как ему снова приснилось, что он идет по какому-то изуверскому залу, где вместо потолка звездное небо, а сам зал невероятных размеров, с громадными колоннами и скульптурами по бокам. «Куда опять меня занесло?» – в очередной раз удивился Сережа и внезапно вспомнил, что находится в доме Наденьки и что он направляется не куда-нибудь, а аккурат в ее роскошную спальню.

Аресов пошел тише, поскольку грохот от его грубых сандалий бил по мозгам. Хотя излишняя осторожность не имела стратегического значения. Сережа точно знал, что сегодня хромоногого мужа Наденьки дома нет.

Когда он вошел в спальню, то сразу увидел на роскошной пурпуровой ложе предмет своего вожделения. Наденька почти обнаженная лежала на боку в позе Данаи и спала. Вернее, притворялась, что спала. Аресов хорошо изучил ее эротические штучки, заводящие мужчин, поскольку не в первый раз являлся сюда. Сейчас он на цыпочках приблизится к ней, поцелует в бархатное плечико, и она с притворным удивлением проснется:

– Это ты? Как мило. А я тебя совсем не ждала.

Такая ложь только разжигала похотливое нутро Аресова. Он на цыпочках приблизился к ложу и осторожно прилег рядом. Прежде чем коснуться возлюбленной, он решил полюбоваться ее роскошной плотью. Однако полюбоваться не удалось. Внезапно с потолка упала сеть и защелкнулась по бокам. Надежда попыталась вскочить и сдернуть ее с себя, но не тут-то было. Аресов вцепился в нее руками и хотел разорвать. Но черт! Сеть была словно выкована из металла.

– Что это такое? – удивился он.

– Это муж придумал такую штуку, чтобы нас застукать, – прошептала бледными губами Наденька.

И сразу же после этих слов в спальню вбежал хромой черноволосый великан. Глаза его лихорадочно блестели, подбородок дрожал, со лба стекал пот. При виде копошившихся под сетью любовников он злорадно расхохотался и во всю глотку завопил:

– Идите все сюда! Я их поймал!

9

Больше всего на свете восемнадцатилетняя Юля Горбовская боялась мертвецов. Когда ей, студентке второго курса Ростовского медицинского училища, предложили подработку – поухаживать за бабкой-инвалидкой, которая не нынче-завтра умрет, Юлия воскликнула:

– Да вы что! А вдруг я приду, а она мертвая! Я же с ума сойду.

– А ты не доводи ее до коматозного состояния. Кстати, ты можешь у нее бесплатно пожить. У бабки две комнаты.

Тут уже было о чем задуматься. Жить в цивильной квартире, хоть и с инвалидкой за стеной, в любом случае лучше, чем в студенческом общежитии.

Юля сходила на улицу Московскую, где жила бабка, и не увидела ничего ужасного. Старушка даже понравилась. На умирающую Клавдия Львовна никак не походила. Ну, сидит инвалидка в своей инвалидной коляске, ездит себе по комнате и курит.

То, что бабка без конца смолила «Беломор», оказалось очень весомым аргументом в пользу ее жизнелюбия. «Такие добровольно не умирают», – подумала Юля и дала согласие ухаживать за ней. Сварить суп и вынести за Клавдией Львовной парашу ничуть не напрягало Юлю. Как-никак, девка деревенская, простая. И не такое приходилось выгребать. Вот только с житьем в соседней комнате получился облом. Оказывается, ту комнату бывшая нянька, тоже студентка, но только педагогического училища, втайне от родственников бабки сдавала приезжим и командированным. Баба Клава не возражала, поскольку из этих денег ей тоже кое-что перепадало, все более на папиросы. Словом, ночевать в квартире иногда было можно, но постоянно жить нельзя.

Вечером пятнадцатого сентября Клавдия Львовна предупредила Юлю, что бывшая сиделка, которую зовут Настей, приведет на постой очередного приезжего. Около восьми вечера Юля отправилась в общежитие, однако Насти с клиентом еще не было.

На следующий день лекции закончились в четыре часа. Юля сначала заехала в магазин за продуктами, а потом отправилась на Московскую. Как говорится, в тот день ничто не предвещало беды и никакие дурные предчувствия не терзали невинной души девушки. Это она помнит точно. Даже когда Юля вошла в квартиру, и тогда ничто не насторожило ее. Было пятнадцать минут седьмого, как вспомнит она потом по просьбе следователя прокуратуры.

– Баба Клава, это я, – прокричала с порога Юля, переобуваясь в потрепанные тапочки. – Хлеба я не купила. Сегодня доедим вчерашний. Купила быстрорастворимый геркулес и киевские котлеты. Полуфабрикат.

Ответа не последовало. Такое бывало часто. Бабушка не очень хорошо слышала.

Юля прошла в кухню, разгрузила сумку и только после этого уловила какой-то странный, немного удушливый запах. Сначала подумала, что в очередной раз протухло мусорное ведро, однако оно оказалось не только пустым, но даже помытым. Студентка направилась в гостиную и заметила, что дверь комнаты, в которой должен остановиться приезжий, слегка приоткрыта. Девушка постучалась, но никто не ответил. Она заглянула в комнату и взвизгнула. На полу вниз лицом лежал какой-то парень в джинсовой куртке. Его затылок покрывала бордовая короста запекшейся крови с крохотной дыркой посередине. Не нужно быть врачом, чтобы определить, что парнишка мертвый.

Юля в ужасе попятилась назад, непроизвольно заруливая спиной в гостиную. В глазах слегка помутилось, и к горлу подкатила тошнота.

– Баба Клава, что здесь произошло?

Девушке показалось, что сидящая в инвалидной коляске старушка приветливо кивает и виновато улыбается. Даже стало досадно, что она сидит в своем кресле на колесиках и не ведает, что творится за стеной. Когда сиделка подошла поближе, то завизжала так, что вздрогнули жильцы соседних этажей. На лице старушки не было никакой улыбки. Ее лицо скорее выражало недоумение и даже некоторое негодование. Остекленевшие глаза были немного с прищуром и смотрели осуждающе. Между глаз у Клавдии Львовны была такая же, как у парня, кровавая короста из запекшейся крови, а в середине черная дырка. В отличие от парнишки покойница издавала резкий несвежий запах.

Через полчаса обе комнаты квартиры были заполнены людьми. Одни деловито сыпали черный порошок на ручки дверей и столы, другие что-то строчили в раскрытые папки. Двое понятых робко жались к обувному ящику в прихожей и ждали, когда их позовут для освидетельствования. Бледная Юля с трясущимся подбородком в десятый раз пересказывала, что в последний раз видела старушку живой вчера около восьми вечера.

– Нельзя ли вспомнить поточнее, – настаивал оперуполномоченный, сурово сверля зрачками бедную студентку медицинского.

– Нет, не знаю, – кусала губы свидетельница. – У меня не было часов. Могу сказать только одно, что как только я приехала в общагу, сразу начался сериал про дона Педро. А он начинается в девять.

– А сколько ходу до вашего общежития, – хитро сощурился опер.

– Ну, так… минут двадцать, тридцать, если на троллейбусе. А если на трамвае – минут сорок, не меньше.

На этих словах в квартиру вошли два работника областной прокуратуры. Один из них – наш знакомый сорокапятилетний следователь Николай Замятин, второй – двадцатитрехлетний оперуполномоченный Владимир Степанов. Быстро осмотрев оба трупа, Замятин пробормотал себе под нос:

– Парня – в затылок, бабку – в лоб. Весьма оригинально.

К следаку подошел мужчина в белом халате и попросил сигарету. Неторопливо закурив, он произнес будничным голосом:

– Смерть у обоих наступила мгновенно. Приблизительно между половиной девятого и девятью. Так что сиделка должна была столкнуться с убийцей носом к носу. Она в это время выходила из подъезда.

– Клянусь, что никого не видела, – затряслась Юля. – Теперь я главная подозреваемая, да?