Полная версия
Операция "Академик"
Операция "Академик"
Глава
Данное произведение - это литературный вариант авторского киносценария от 2017 года. Все персонажи, их высказывания и события являются вымышленными, и любое совпадение с реально жившими людьми случайно.
ПРЕДИСЛОВИЕ
Июнь 1940го года. Один год до нападения нацистской Германии на СССР. Французские и английские войска, в союзе с Бельгией, Голландией и Люксембургом, имея преимущество в живой силе и современной технике над наступающими войсками нацистской Германии, не сумев оказать достойного сопротивления, сдают неприступную линию "Мажино".
Войска деморализованы и массово сдаются в плен, отдельные очаги сопротивления не спасают коалицию от полной капитуляции. Триста тысяч англичан из экспедиционного корпуса, оставляют тяжелую технику и успевают эвакуироваться. Оставшиеся, полтора миллиона военнослужащих благополучной Европы оказались не готовы драться до последнего: за каждый город, улицу или дом, бросив оружие и всю технику, сдаются в плен. И теперь в руках у гитлеровской Германии сосредоточилась вся экономика Западной Европы с ее природными, людскими и промышленными ресурсами…
Глава первая. Удачная «рыбалка»
ПОДМОСКОВЬЕ.
09 ИЮНЯ 1941 ГОДА 09 ЧАСОВ 25 МИН
Лес. В лесу тихо: время от времени доносится пение птиц, жужжит шмель и стрекочут сверчки. Над небольшим кустарником видна синяя фуражка с лиловым околышем.
На земле, преклонив одно колено, сидит сотрудник НКВД, в звании капитана, Андрей Кряжев. Ему тридцать пять лет, коренастый, с крепко сбитым телом, с широким, прямым, как у спартанца, носом, но лицо, как литое, с азиатскими скулами, чуть обветренное, с землистым оттенком, что говорит о частых командировках, а не о штабной работе. Родился он в Сибири, в семье охотника, детство, проведенное в тайге, наедине с природой наложило отпечаток не многословия и скупых проявлений эмоций; опытный и инициативный оперативник, однако, в отношениях с женским полом чувствует себя не в своей тарелке, и потому старается держаться от них подальше.
Андрей опирается одной рукой о дерево иприслушивается. Его уставшие глаза и внешний вид подсказывают, что он уже неодин час что-то ищет в этом лесу.
Вот, он осторожно встает, выходит на тропинку, с которой открывается вид на изогнутое, в виде широкого бумеранга, лесное озеро, около двух километров в длину, и идет, продолжая исследовать местность вокруг себя. Услышав приглушенный плеск, Кряжев вновь замирает, затем сворачивает с тропинки метров на тридцать и, осторожно переступая, с пятки на носок, идет к озеру. Он собран и предельно внимателен.
Кряжев выходит на берег. Туман, еще час назад, стелившийся редкими клоками вдоль дальнего берега растаял. Водная гладь чистая, не замутненная, с редкими камышами у берега, влево и вправо хорошо просматривается. Вглядываясь в траву под ногами, Кряжев делает пару шагов направо. Неожиданно, разворачивается и идет уже налево. Метров через десять он припадает к еще сырой от росы земле и трогает надломанные травинки.
Он находит в траве какую-то небольшую деталь темного цвета, величиной с пол мизинца, и, осмотрев ее, кладет к себе в карман.
Неожиданно, НКВДшник приседает, торопливо снимает с себя: фуражку, ремень, китель и сапоги; оставшись в галифе и майке, резко встает, и с разбега "ласточкой" ныряет в воду.
Секунд через десять появляется голова Кряжева, он делает глубокий вздох и вновь скрывается под водой. На этот раз его нет секунд тридцать. На поверхности воды появляются пузыри.
Еще через несколько секунд над водой появляется рука, а затем и голова Кряжева. Он с трудом, но неумолимо, что-то тащит из воды – видно, что он с кем-то борется.
Андрей Кряжев, сын таежного охотника-красноармейца, получившего от командования именной американский винчестер за уничтожение, двух пушечных расчетов белых, в гражданскую, под Волочаевкой, едва не «скосивших» шрапнелью, в разгаре атаки, всю его роту.
Когда Андрею было семь лет на большом таёжном озере его ухватил за левую ногу огромный сом, пытаясь затащить под корягу у берега. Тогда он не растерялся: держась, за свисающие с обрывистого берега корни, несколько раз ударил водяного монстра пяткой правой ноги по глазам и выплыл.
Через пару минут, мокрый Кряжев, волоком тащит по берегу неизвестного мужчину, лет сорока, с холеным лицом, узкими, ухоженными усиками, и после непродолжительной силовой борьбы, в которой оба не проронили ни слова, одевает задержанному "водяному" за спиной наручники.
На неизвестном, задержанном, толстый шерстяной свитер, английский бинокль на ремешке и высокие, по грудь, резиновые рыбацкие сапоги, из которых сочится вода.
ЛУБЯНКА.
09 ИЮНЯ 1941 ГОДА 12 ЧАСОВ 11 МИН
В кабинете Берии двое: Берия и комиссар Государственной Безопасности третьего ранга Павел Крапивин, сорока девяти лет, высокий, статный, сдержанный и образованный.
Берия, с пенсне в золотой оправе, в своем просторном, но аскетичномкабинете, сидел за широким столом, в черном костюме и белой рубашке сгалстуком, почти неподвижно, как изваяние, склонившись над столом, сосредоточенно,что-то помечая у себя в блокноте. Напротив него, в центре кабинета, на вытяжкуКрапивин.
Нарком всегда предъявлял высокие требования к своим подчиненным - это правило он усвоил еще с той первой минуты, когда стал правой рукой Сталина - по тому, как сам Коба требовал от него в той же мере, если не больше.
Владение информаций – это была лично его сфера ответственности: и не только в «союзе», но и о противниках, нейтральных странах, об их настроениях, проводимых и планирующихся операциях и замыслах. И здесь была не малая брешь, о которой он не сообщал Кобе: в вермахте советские агенты, не занимали значимые должности, а вот англичанам удалось подобраться к германскому генералитету гораздо ближе, чем всем остальным разведкам.
И вот теперь появился реальный шанс подобраться едва ли не к самой верхушке британской разведки.
Волны сообщений о нападении Германии на «союз» нарастали с каждым днем. Сталин всецело доверял подписанному пакту о ненападении с Гитлером, и донесения агентов, с предупреждением о начале войны, начиная с мая 1941 года, с указанием все новых и новых дат, его раздражали. Приходилось принимать меры, чтобы особо ретивые, но не самые ценные «предсказатели» понесли наказание. Но, сам Берия от этих волн угрозы войны увернуться не мог – они нарастали с каждым днем. Игнорировать и закрывать глаза, даже после подписания пакта, на количество войск вермахта, сосредоточенных на советско-германской границе, было попросту невозможно – как воздух нужна была реальная информация.
Слово Сом, Берия, в блокноте, подчеркнул два раза.
- Я ждал вашего доклада, еще полтора часа назад, - нарком поднял голову, и проницательно, задумавшись, какое-то время, сквозь пенсне, смотрел на Крапивина, затем, с нотками одобрения, - Хорошо порыбачили товарищ Крапивин - жирного выловили… шпиона. Как он там – воспаление легких не грозит?
Крапивин, чеканя каждое слово.
- Оклемался, товарищ нарком, вполне здоров, и с ним уже работают!
- Значит, он… как сом, сидел под корягой?
- Держался руками, за корягу и дышал через тонкий резиновый шланг.
Берия, пальцем, осторожно смахнув с края стола пылинку.
- Только аккуратно… все из него выпотрошить, по новой набить и опять в Англию – пусть теперь у них поплавает.
Через полчаса Крапивин по лестнице спускался к вестибюлю, заним, почти вплотную, Кряжев.
Напряжение, после доклада у Берии, спало, и Крапивин, был,теперь, как никогда, в приподнятом настроении.
«А с другой стороны - дилемма: вернувшись опять на озеро, капитан, нарушилмой приказ - и это уже во второй раз... И ведь, наверняка, давал себе отчет - чемэто может закончится…?!». И тут же к Кряжеву.
– Ну, как ты – уже обсох?
Андрей, коротко, сняв свою фуражку, пригладил волосы увисков.
– Так точно!
- И как ты нашел то место… и еще догадался, что он в озере? Ума не приложу – Кряжев, ты что медиум?
- Там, у берега, были надломаны травинки, и рядом я нашел короткий обрезок резинового шланга.
- Два дня отдохни. И без возражений.
- Есть два дня отдохнуть!
Павел Крапивин, по внешним данным был под стать «бывшим спецам»: высокий лоб, узкий подбородок, немногословный и уравновешенный, хотя, от взгляда серых, глубоко посаженных глаз, нередко, исходило ощущение сдавленной пружины. Вышел он из династии известных самарских врачей, выпускник медицинского факультета Саратовского университета, всем сердцем принял Революцию. В гражданскую был назначен начальником санитарного поезда, и несколько раз руководил его обороной от прорвавшихся отрядов белых и разношерстных банд, не признававших ни белых, ни красных.
В 1920 году Крапивин, прибыв с обозом, за ранеными красноармейцами, в стрелковый полк перед наступающим добровольческим корпусом генерала Кутепова, узнает, что руководство, состоящее из «бывших спецов» сбежало, командиры подразделений деморализованы и обороной руководить некому. Взяв под арест паникеров и пораженцев, он принимает на себя руководство. Грамотно построив оборону, и выставив на флангах пулеметные гнезда, перекрестным огнем, положив треть наступающей кавалерии белых, заставил противника повернуть назад.
Руководством были замечены незаурядные лидерские качества Крапивина. Окончив с отличием в 1933 году военно-техническую академию РККА, был направлен как, преподаватель в Военную академию РККА имени М. В. Фрунзе. В 1939 году Крапивина послали на усиление сначала в МУР, где проявились его аналитические способности и вот перевод на Лубянку, в НКВД.
Крапивин и сам до конца не понял, как он оказался на Лубянке раз, и в прямом подчинении у наркома Берии два. Хотя понятно, что после разгрома троцкистов освободились должности во многих ведомствах, в том числе и НКВД. Сторонники и сочувствующие идеям Троцкого выявлялись и по сей день. Крапивин поддерживал эту жесткую линию по их выявлению, хотя, пора было уже ослабить прессинг - не то уже недалеко до атмосферы всеобщего страха и подозрительности во всем. Но, пока все было оправдано - в Европе намечалась грандиозная драка и к ней мы должны подойти единым, стальным, слаженно работающим механизмом. Это все Крапивин понимал, но почему Берия выбрал его, а не кадрового военного – это конечно еще тот вопрос, на который у него не было ответа.
После поста охраны, у выхода, Крапивина окликает, стоящий на вытяжку майор милиции, Федин Григорий Лукич, пятидесяти пяти лет, плотного телосложения, с короткими "буденовскими" усами, а Кряжев выходит из здания.
Григорий Лукич, прислонив ладонь к виску, громко.
- Товарищ комиссар Государственной Безопасности третьего ранга разрешите…
Крапивин, кинув на майора недовольный взгляд, жестом показывает ему на выход, Федин выходит следом за ним.
Перед переводом, с повышением на Лубянку, Крапивин два года служил в МУРе под руководством майора Григория Лукича. Федин не просто "горел" - он жил своей работой, и каждый промах подчиненных, воспринимал как свой. Порой, для решения поставленных задач, шел напролом, не соблюдая субординацию: стучался в высокие кабинеты, получал взыскания, но "мытьем и катаньем" результат раскрытия преступлений выдавал высокий - порученные ему, особенно громкие дела закрывались. Но, в последнее время два "висяка" основательно подмывали под ним почву - это неуловимые фальшивомонетчики на Тишинке и расстрел инкассаторов на Чистых прудах.
Глава вторая. Паук
Через пять минут Крапивин и Григорий Лукич уже были на заднем сиденье в автомобиле Крапивина. Его водитель, подтянутый офицер, лет тридцати, в звании старшего лейтенанта НКВД курил на противоположной стороне переулка.
Крапивин несколько раздраженно.
- Григорий Лукич, Гриша… ты чего творишь? Ты на прием запишись!
- Некогда, Павел! Горю я… синим пламенем!
- Ну, говори, что?
- Паш, там – на лестнице, в вестибюле… это был твой человек?
Крапивин, молча посмотрел на Григория Лукича.
Григорий Лукич, с жаром.
- Дай мне его сегодня … до вечера!
- Ты понимаешь – о чем просишь?
- Я все понимаю, но, если у меня опять сорвется операция с фальшивомонетчиками – ты сам знаешь, что будет. Паш, выручи! Я уже всех своих и чужих пересмотрел – не один не похож, к тебе решил – может что посоветуешь, и вдруг смотрю и глазам не верю – рядом с тобой… нужное мне лицо – вылитый посредник, он как никто похож на Фрукта! Вот взгляни, - показывает фото Фрукта.
Крапивин бросает взгляд на снимок, и повертев, в руках фото, через паузу.
- Ну, я бы так сразу не сказал, но сходство есть.
Григорий Лукич, клятвенно прижимая руку к груди.
- Вечером верну. Ему только войти в ресторан и посидеть там пару минут за столиком. Все! - Крапивин колеблется, - Вспомни, как мы братьев-головорезов в Хлыновском переулке, по утру, взяли – они даже пикнуть не успели, а все – липовая Варька-молочница! Ты ведь сам тогда предложил эту идею. Помнишь?
Тем же вечером Кряжев уже сидел в легковой машине майора Федина в безлюдном переулке, оба в гражданской одежде. Григорий Лукич заметно нервничал - он сразу, нутром, почувствовал, что этот человек чем-то особенно ценен для Крапивина. «А если с ним что случись… как бывало, и не раз, на простых операциях. Второго такого «большого человека» как Паша в подчинении самого Берии больше не будет. Как не будет… и второго шанса взять банду. А там… и до служебного несоответствия рукой подать. С другой стороны - если его подчиненный на особом счету и «котелок варит» в нужном направлении… а так ничего необычного не вижу – похож скучающего клиента в ресторане в ожидании холодной закуски – и это хорошо».
Григорий Лукич, повернувшись к Кряжеву.
- Еще раз: заходишь в ресторан, говоришь метрдотелю: "У меня бронь на девятый столик". Проходишь, садишься, закажешь там… чего-нибудь, а рядом, на стол, положишь этот портсигар с вензелем. И дальше – к тебе подойдет человек, и спросит: "Товарищ, у вас закурить не найдется?". Ответить: " Я не курю, но хорошего человека могу угостить". У этого человека на тыльной стороне правой ладони будет наколка в виде паука. Угостишь его из портсигара, вот этой папиросой, и ты свободен – можешь через пять минут расплатится и выйти.
- Что в папиросе?
- Там… адрес, куда они доставят партию фальшивых купюр для обмена на "брюлики", бриллианты.
Кряжев, в недоумении.
- Уж слишком… просто. И в людном месте? Странно…
- Вот и я об этом… но другой зацепки нет.
- Откуда эта информация?
- Да есть один… "сливает" нам иногда, картавый такой, шестерка, по кличке Флюс.
- Он в банде фальшивомонетчиков?
- Нет, в другой – промежуточная группировка, но мы их пока не трогаем из-за этого Флюса, - кидает взгляд на одежду Кряжева, - Прикид у тебя нормальный. - смотрит на часы, - Так… у нас полчаса…
Неожиданно, в боковом окне водителя появляется голова флегматичного оперативника Корнеева, в штатском, крепкого телосложения, с низким тягучим голосом.
- Товарищ майор, Фрукт должен прийти в ресторан со своей новой пассией!
Григорий Лукич, взрывается.
- Какой еще пассией?!
- Флюс только, что позвонил – какая-то начинающая певичка… и еще… она должна выйти на сцену и… спеть.
Гробовая тишина.
Григорий Лукич, с горьким сарказмом.
- А, станцевать?!
- Сказал – только спеть.
- Корнеев, вот… ты всегда в последний момент срываешь мне операции!
Корнеев обиженно.
- Ну, товарищ майор – я-то здесь причем?!
- Ладно, иди, - упавшим голосом, - Все… операция отменяется.
После напряженной паузы Кряжев, невозмутимо открывает дверь, и выходит из машины.
- Я прогуляюсь.
Григорий Лукич, почти безнадежно.
- Далеко?
- Нет. Есть одна мысль. Я скоро.
Кряжев, дворами, из знакомого ему переулка, выходит на оживленную улицу. Здесь, недалеко, два года назад, в предоставленной государством квартире, в рамках оборонного сотрудничества в танкостроительной области, две недели жил специалист из Германии. Неожиданно, стало известно, что он, нелегально, проявляет интерес к группе советских ученых, под руководством академика Иоффе, которые занимались теоретическими изысканиями мало правдоподобной чудо-бомбы огромной разрушительной силы.
Тогда, Кряжеву, обряженному в бородатого дворника, в качестве, «топтуна», неделю пришлось мести улицу под окнами иностранного инженера. Однако, сразу, после подписания Мирного договора между СССР и Германией, во избежание, недоверия и провокационных действий, с нашей стороны, наблюдение, пришлось снять.
Напротив, через дорогу, вывеска: Городской театр "Новая Колхида".
Кряжев заходит в театр и в вестибюле предъявляет удостоверение сонному пожилому вахтеру.
- Где у вас кабинет директора?
- По лестнице и налево.
Кряжев поднимается по лестнице на второй этаж и идет к кабинету директора.
Неожиданно, до него доносится возмущенный женский голос, затем, настежь, распахивается дверь с табличкой "Директор театра", и из кабинета, как фурия, появляется раскрасневшаяся молодая девушка, приятной наружности, двадцати пяти лет от роду, Алька, гибкая, хрупкая, изящная, эксцентричная, с правильными чертами лица, отчасти, избалованная вниманием мужчин – и потому знает себе цену.
Через несколько шагов она резко останавливается,поправляет платье на груди, пунктирно, проводит пальчиками по подобраннымвнутрь русым локонам, до плеч, с рыжим отливом, поворачивая из стороны в сторону изящнуювысокую шейку на прямой, горделивой спинке, не жалея при этом эпитетов тому – кто остался в кабинете.
- Вот, мразь! Козел облезлый, чуть платье не порвал!
Она встречается лицом к лицу с Кряжевым. Кряжев к ней, по-деловому.
- Вы актриса?
- Еще вчера я мечтала быть актрисой, а сегодня – да пропади оно все пропадом! - с вызовом - А, вы, наверное, главный режиссер… этого дома терпимости?!
- Нет, я не из театра, но у меня к вам есть предложение, - предъявляет удостоверение.
Из-за двери кабинета, придерживая рукой низ живота, с воплем "Вот, стерва!" появляется немолодой лысый, под шестьдесят, директор, но увидев чекиста с "корочкой" меняется в лице и скрывается за дверью.
Кряжев кивает на дверь директора.
- Может…?
- Да, ладно – я ему хорошо врезала!
Через двадцать минут, Кряжев, с Алькой под ручку, вразвалочку, шаркающей походкой, по мозаичному паркету, в вестибюле дорогого ресторана, подходит к дородному метрдотелю в черном костюме-тройке, смерив его взглядом, лениво ворочая языком.
- У нас бронь на девятый столик.
Метрдотель, глянув на обоих, через паузу, услужливо.
- Прошу за мной.
В зале свободно почти половина столиков. Кряжев и Алька сидят за столиком у стены, рядом со сценой. На белой скатерти, на видном месте, портсигар с вензелем. Через пару минут не молодая официантка, в белом переднике и чепце, с накрашенными бантиком губками, уже явно проинструктированная, без лишних слов, услужливо, расставила у них на столике: водку в графине, вино и закуски. Вечер только начинался. На сцене, в виде «ракушки», обрамленной горящими, не по всему периметру, лампочками, в ожидании заказов, полукругом, сидели с инструментами в руках музыканты, и только баянист, заполняя паузу, качаясь в такт, выводил мехами, «Дунайские волны».
Алька, так и не смогла сама себе ответить - зачем она согласилась на этот поход в ресторан? Казалось бы, ее авантюрное участие со встречей с неизвестным бандитом должно было посеять в ней тревожные ощущения. Но нет, напротив, с каждой минутой ее все больше и больше охватывал водоворот какого-то неуловимого праздника, как когда-то в детстве, под Рождество. Тогда, в темной, закрытой комнате, поздно вечером, она со своими сверстниками, в маскарадных костюмах, при двух свечах, в полной тишине вызывала дух Пушкина, свечи тогда погасли три раза.
Она неплохо играла на фортепиано; перед родителями и гостями на праздниках пела тихим грудным голосом. Одно время училась рисовать и даже лепить, но по-настоящему ее ничего не увлекло. Возможно, поэтому она интуитивно испытывала уважение к тем, кто нашел себя в профессии, и сразу, к таким людям, проникалась симпатией. И то, что НКВДшник вел себя с ней официально, и в какой-то мере холодно, совершенно не говорило о том, что, она не интересна и непривлекательна. Она прекрасно понимала - он хотел хорошо сделать свою работу и довести ее до конца: как одержимый, геолог, по косвенным признакам, ищет свою руду или как скульптор не отвлекается от начатого, пока не отсечет все лишнее от камня. Видимо, есть какие-то незримые нити: жест, взгляд, интонация, что-то близкое, но в тоже время новое – и ты на одной волне, с едва незнакомым тебе человеком. Ей было, легко и спокойно, с этим простым, на первый взгляд, и немногословный чекистом, неожиданно, для нее, так удачно вошедшим в роль уголовника.
Кряжев, вальяжно откинувшись на стуле, сидел сложив руки на груди, как положено авторитетному бандюгану, и слушал Альку в пол-уха.
- А где сейчас настоящий бандит Фрукт? - с бокалом в руке Алька негромко к Кряжеву, - вдруг, он сейчас заявится... - улыбнувшись одними глазами, - и нас тут застрелит?
- Не заявится, кутузке он. Его еще утром сняли с поезда в Одинцове.
- А тот бандит, что должен подойти, наверно, сейчас сидит в зале и наблюдает за нами?
- Возможно.
Алька, наклонившись к Кряжеву, в полголоса, отчасти, с вызовом.
- И не думайте, что я всегда вот – так, запросто, соглашаюсь на всякие там… авантюры! Просто, настроилась на просмотр в театре… готовилась, а там… - отпивает из бокала глоток вина, - Но, на ближних столах этого бандита – точно нет. Вот эти, - кивает на "кругленького", крупного полного мужчину, с коротким ежиком волос и солидным "загривком" на толстой шее, и, на важного военного в звании майора, – точно не похожи на бандитов. Этот военный, с красавицей блондинкой, и тот "боров" с молоденькой, наверное, заведующий какой-нибудь… базой, такие… самодовольные. А рядом с ними сидят куклы, с потухшими глазами. В стране нет частной собственности, а за столами сидят собственники, для них женщины – это вещи которыми они владеют. Их спутницы… мечтали о любви, а стали вещью. Вот так! И я должна играть… вашу вещь.
Кряжев наклоняется к Альке, вполголоса.
- Вы обещали спеть.
Алька, несколько манерно.
- Но только учтите – эту песню я спою не для вас, а для мужчины моей мечты, возможно, что он так и останется… мечтой.
- Для кого угодно, только спойте.
Алька умолкает, бросает на Кряжева недовольный взгляд, грациозно встает и поднимается к музыкантам на сцену, что-то им говорит, и затем исполняет популярное в СССР танго 30-40х годов "Дождь идет": не громко, грудным голосом, почти речитативом.
Аккордеон и оркестр п/у Анри де Принса, Франция, солист – Ролан; 1936 г.
Музыка Г. Химмеля,
слова Б. Дубровина
"Дождь идет"
Дождь стучит по крыше,
Я его не слышу,
Я его не вижу, я все жду тебя.
Снова днем и ночью
Дождь стучит все громче,
Но ты придешь в этот дождь,
Скажешь мне любя:
Припев:
Мне так легко с тобой,
И сердце так бьется,
И снова в нем солнце, как весной!
Пусть была разлука -
Мы нашли друг друга,
Мы оба верим в любовь,
Счастье будет вновь!...
После исполнения песни в зале ей аплодируют. Алька возвращается к столику.
Кряжев, разводя руками.
- Вы прямо как…
- Певица Вера Красовицкая?
Кряжев, не уверенно.
- Да, наверное…
