![Нежить](/covers_330/35003633.jpg)
Полная версия
Нежить
![](/img/35003633/cover.jpg)
Вадим Кучеренко
Нежить
Предисловие, из которого читатель узнает о давней вражде нежити к людям и знакомится с лешим Афанасием.
Был бы лес, а леший будет!
Предки наши крепко знали:
Если кто о том забудет,
Выйдет из лесу едва ли.
Лешему одна забота –
Человека заморочить,
Завести с тропы в болото,
Смерти страх в душе упрочить,
Серым волком рыскать в поле,
Филином ночами ухать…
По своей, чужой ли воле
Зло в крови лесного духа.
Но ему по нраву дело.
Со времен проклятья Евы
В нем вражду зажег умело
Соблазнитель юной девы.
Лешего судьба такая –
Не живет, не умирает.
Нежить он; душа простая
Людям не прощает рая.
Но в семье не без урода.
В дебрях Сихотэ-Алиня
Жил позор всего их рода,
Леший – сущая разиня.
Не космат, всегда опрятен,
Будто не в лесу он жил,
Быть пытался всем приятен,
Словно и не лешим был.
Днями пас он зайцев мирно,
Ночью лунной тихо пел,
И, с рожденья нравом смирный,
Ненавидеть не умел.
Век за веком коротая
В сумрачном своем лесу,
Леший жил, не понимая –
Кротость лешим не к лицу.
Оттого и слыл блаженным,
Никудышным – просто брось.
Леший, если он смиренный,
Со своим народом – врозь.
А ему и горя мало,
Что бесчестит грозный род.
Леший – он упрямый малый.
Афанасий тем и горд,
Что с лопастой дружбу водит
И с кикиморой прядет,
С полевыми хороводит
У костра ночь напролет.
Он шутя сносил презренье
Нежити округи той.
Леший чтит свое сужденье,
Мненье прочих – звук пустой.
Так и жил бы вечно, мнилось,
Поживал бы, как пришлось,
Но однажды приключилась
С ним беда. И началось…
Ведь обычно так бывает,
Что одна беда к другой,
Как снежинки, налипают
И грозят большой бедой.
Глава 1, в которой старый леший Прошка задумывает украсть у Афанасия зайцев и отсылает его обманом в город.
Средь леших мало пастухов.
Попробуй-ка, поспей за зайцем,
Когда он деру даст без слов,
А беглеца не тронь и пальцем!
Но Афанасий знал секрет,
Как управлять косой зверушкой.
Он стадо выводил чуть свет,
И то тучнело на опушке,
Пока сам Афанасий млел
Под солнца жаркими лучами,
Иль мастерил свой самострел,
Охотой балуясь ночами.
В то утро леший был рассеян.
Своей природе вопреки,
Забыть не мог, как был осмеян
Он на рассвете у реки.
Младые нагие шутовки
Его забрызгали водой,
Крича, что очень он неловкий,
И почему не с бородой?
Взыграла кровь… Но водяной,
Заслышав крик и смех не в пору,
Русалок всех прогнал домой
И помешал их разговору.
Но Афанасий все ж успел
С одной из дев перемигнуться.
И вот теперь понять хотел,
Чем мог ей леший приглянуться.
Русалки чарами сражен,
Забыл мечтатель наш о деле.
А потому не сразу он
Заметил филина на ели.
Тот затаился средь ветвей
И был на вид совсем как птица,
Вот только не было бровей
И словно опалил ресницы.
Каким ни слыл бы простаком
Наш леший, но не усомнился:
К нему в обличие таком
Далекий родственник явился.
Не филин был то – леший старый,
Своим дурным известный нравом.
Легко затеять мог он свару,
Когда не получал что даром.
А что мог Афанасий дать?
Ну, разве желудей в лукошко,
Иль стадо зайцев перегнать,
Когда бы было то у Прошки.
Ведь старый был беднее мыши,
Чужим добром лишь мог разжиться.
Затем и из лесу он вышел,
Чтоб парой зайцев поживиться.
Но Афанасий был сильнее,
Отнять рискни – так быть беде.
Пусть хил ты, Прошка, но умнее,
Так думал леший о себе.
Коварный план обдумав, тенью
Гость к Афанасию слетел.
Вернув свой облик, возмущенье
Изобразил и заскрипел:
– Как можешь быть ты безмятежным,
Ведь каждый леший на счету.
А может, стал ты слишком нежным,
И я напрасно речь веду?
Тогда беги, скрывайся в чаще,
И носа высунуть не смей.
Что из того, что все пропащим
Сочтут тебя, ведь жизнь ценней.
– Постой, за что меня ругаешь? -
Был Афанасий изумлен.
– И зайцев ты моих пугаешь,
Им портишь аппетит и сон.
– Кикимора, не леший ты.
А я еще не верил слухам!
О прялке все твои мечты…
– Эй, Прошка, враз получишь в ухо!
Наш Афанасий осерчал,
А Прошке лишь того и надо.
Обида, старый леший знал,
И черта выманит из ада.
– Бес в воду, а пузырья вверх, -
Ответствовал без страха Прошка.
– Ты ссоры ищешь, как на грех.
Подраться можно бы немножко,
Да только не затем я здесь,
Чтоб кровью орошать кусты.
Тебе принес дурную весть,
Так выслушай сначала ты,
А там решим, чем нам заняться,
Куда нам силушку девать.
Недаром лешим битвы снятся –
Пришла пора повоевать.
Был Прошка мастер завирать.
Любил он юным лешим спьяну
То быль, то небыль рассказать.
Вот и сейчас пустился рьяно:
– Лешак и водяной всегда
В согласии и мире жили.
Нам лес навек, ему вода –
На том когда-то порешили.
Раздора не было с тех пор
Меж лешими и водяными.
Блюли мы строго договор
И стали, почитай, родными,
Не чванясь тем, что ближе леших
Был водяной нечистой силе,
Нередко конных мы и пеших
Из леса в омут заводили,
И водяной их всех топил,
Тряся зеленой бородою.
А после гоголем ходил,
Всплыв колесом по-над водою.
Косматый весь, опутан тиной,
То выпью крикнет, то совой –
Утопленник бы сам картиной
Залюбовался, будь живой.
Теперь совсем другое дело.
Как будто беса подменили:
Ему оставили лишь тело,
А чести бесовской лишили.
Он леших вздумал обвинить:
Мол, милосердны те не в меру,
Готовы людям все простить
И перейти в чужую веру…
Нет в этом правды ни на грош,
Но верь мне, леших ждут напасти!
Ведь слово лживое как вошь
Свербит и разжигает страсти.
Недолго ждать нам – водяной
Всю нечисть ополчит на леших.
И в лес придет народ иной,
И будет вволю беса тешить.
А нам придется пасть геройски,
Или бежать всем в города.
Ведь, я скажу тебе по-свойски,
Не победим мы никогда.
Давно уже угас наш дух,
Нам зайцы белый свет затмили.
Был леший воин – стал пастух.
Прав водяной, мы все забыли.
Умолкнул Прошка, и слеза
Скатилась вниз по наглой роже.
Он пальцем обмакнул глаза,
Ведь плакать лешему негоже.
А Афанасий странно тих.
Он вракам всей душой поверил.
Казалось, даже лес затих,
И в страхе разбежались звери.
А вместо них из всех оврагов,
Из ям, берлог и буераков
Полезли полчища врагов,
Подобия кошмарных снов.
Бесплотные, стоят безмолвно
За каждым деревом и пнем,
Команды ожидая словно
Всех леших истребить огнем…
– Да не бывать такому ввек! -
Нахмурился он грозной тучей.
– Ужель храбрей нас человек?
И длань моя его могучей.
Но даже слабый род людской
Сражается с нечистой силой,
И та всей злобою мирской
Досель его не подкосила.
Я верю, сдюжим все и мы.
Ты прав, мы, лешие, забыли,
Что водяной – исчадье тьмы,
И потому с ним мирно жили.
Но нет изменнику прощенья.
Он хочет леса моего?
Жестоким будет отомщенье:
Из вод глубоких вон его!
А Прошка сам уже не рад.
Он, в раж войдя, наплел такого,
Что будь то не слова, а град,
Побил бы насмерть водяного.
Когда бы веская причина,
А то ведь зайцы в грех ввели…
«Эй, плачет по тебе осина, -
Подумал леший. – Не шали!»
– Где надобно умом раскинуть,
Там норовишь рубить сплеча.
Недолго лешему и сгинуть, -
Заметил Прошка, – сгоряча.
– Так посоветуй мне, приятель.
Я знаю, тертый ты калач!
– Видать, что водяной наш спятил.
Здесь знахарь нужен, не палач.
– Ведун?! – и Афанасий сник. -
Ты сам здоров ли часом будешь?
Он в городе живет, старик…
– Ой, зверя ты во мне разбудишь!
Не посмотрю, что ты здоров,
А наломаю хворостины…
– Смотри, не потеряй портов.
Не лешачонок я – детина.
– Так я к тому и речь веду, -
Стучатся, слышишь? Так впусти! -
Рискнет кто на свою беду
Такого задержать в пути?
Куда там с Прошкою тягаться!
Словами с ним не совладать…
Но в страхе как тому признаться,
Кто ужас всем привык внушать?
Лукавил старый, знал и сам
Что урожденный дух лесной
Скитаться мог лишь по лесам,
А прочий мир пред ним стеной.
Как горожанину ужасен
Дремучий бор ночной порой,
Так город лешему опасен:
Где дом – ведь там и домовой.
Но не было такого сроду,
Чтоб леший с домовым дружил.
Чтил каждый и свою породу,
И тот удел, что получил.
И забредать в чужие веси
Чревато было карой злой…
Когда б все Афанасий взвесил,
Рискнул бы разве головой?!
Не то недолго леший думал,
Не то тем утром на беду
Он мир вдруг изменить задумал,
Но только он решил: «Иду!»
Свершилось! Прошка ликовал.
Одно лишь омрачало радость:
На смерть, возможно, посылал
Он Афанасия… Но жалость
Недолго лешего терзала.
Она исчезла без следа,
Едва о зайцах услыхала.
– А стадо как же? Вот беда!
То Афанасий вспомнил вдруг,
Что был с утра еще пастух.
– Как будто я тебе не друг, -
Изрек с обидой Прошка вслух.
– Не брошу зайцев я твоих,
И сберегу все стадо.
Тебя любя, люблю я их,
Тревожиться не надо.
Был взгляд его на диво чист,
Лишь в глубине туманен.
Так грязной кляксой белый лист
Бывает опоганен.
Но Афанасий вдаль глядел,
Не лешему в глаза.
Наивный малый скрыть хотел,
Что веки жгла слеза…
Он в дудку свистнул – зайцы вмиг
Сбежались на поляну.
Теснясь, подняли визг и крик
От сутолоки рьяной.
Там лапу отдавили, здесь
На ухо вдруг присели…
Казалось, лес кружится весь
В пушистой карусели.
Но Афанасий свистнул вновь,
И стихли зайцы сразу.
Привыкла заячья их кровь
Смиряться по приказу.
– Я ухожу, – так леший начал, -
Куда, зачем – вам ведать ни к чему.
Надеюсь, ждет меня удача.
А вы послушны будьте вот ему.
Любить он обещал вас. Правда, Прошка?
– Я их люблю не меньше, чем своих, -
Заверил тот. – Сюда иди, эй, крошка!
И ты, толстяк… Я обожаю их!
– Ее Малыш зовут, того – Обжора, -
Заметил леший, не сумев скрыть грусть.
– Так мы с тобой закончим здесь не скоро.
Давай мне дудку, сам я разберусь!
И дудку выхватил старик без лишних слов.
Устал уже скрывать он нрав свой вздорный.
Надул он щеки, дунул – звук был нов,
Но заяц был дуде всегда покорный…
Глава 2, в которой леший Афанасий, отправившись в путь, встречается со своим старым другом полевым Никодимом.
Хруст веток под ногами, птичий крик,
Овраг, поросший бешеной травою,
И плеск ручья, и грозный тигра рык,
Бредущего с охоты к водопою, -
Все это лес, и музыка его.
Всем жителям Земли она знакома.
Но горожанин не поймет в ней ничего,
А леший слышит зов родного дома.
Он дух лесной; и плоть от плоти леса,
Его глаза, и уши, и душа.
То он злодей, а то большой повеса,
Но чаще тень, что стороной прошла.
Нетрудно встретить лешего в лесу:
Окликни лишь, да разглядеть сумей –
Быть может, встанешь с ним лицом к лицу,
Но не рассмотришь черт среди ветвей…
Но лес ревнив, и нежить это знает.
Непросто даже лешему порой
Из чащи выйти; та не отпускает,
Встав на пути зеленою стеной.
Огонь и тот, устав, стихает скоро.
Никто другой не проживет и дня,
Смирится в ожиданье приговора,
Познав все ужасы лесного бытия.
Но Афанасий лесу был родной,
Его пугать – нелепая затея.
Шел налегке, с котомкой за спиной,
Мечтами с каждым шагом богатея.
Не близок путь, и чем себя занять?
Не все же морокуше подпевать.
А мыслям волю дай – и не унять.
О ведуне он начал вспоминать.
Еще не позабылось это время –
В леса ведун пришел и жил средь них.
Он с нежитью делил проклятья бремя,
Приняв обычаи и все повадки их.
Лечил от сглаза, отводил заклятья,
На Ерофея бешенство снимал,
А на русальнице рядил шутовок в платья,
Чтоб их нагими леший не видал.
Ни то ни се он был, ни друг, ни враг.
Не человек уже как будто – и не бес.
Он для житья облюбовал овраг
И жил отшельником, не покидая лес.
Не то чтоб ведуна в лесу любили –
Как был чужак, так и остался им, -
Но до поры и ненависть таили,
Ему платя презрением своим.
Все изменилось сразу, лишь узнали –
Ведун с ведьмачкою сошелся и живет.
Кикиморы – и те тут возроптали:
«Позор на наши головы падет!»
Он из людей, она – иного рода,
Меж ними пропасть пролегла навек.
Недопустимо честь пятнать породы.
Нечистой силе ненавистен человек.
Судили их, и ведуна изгнали.
Что с ведьмой стало, леший плохо знал.
Слыхал он только, как в лесу болтали:
Мол, в родах умерла, а плод – гидроцефал.
Но так ли это? Может быть, и врали,
Чтоб неповадно было нежити грешить.
Русалок взять – давно уж потеряли
Стыдливость девичью. И как ее внушить?..
– Помилуй беса царство князя тьмы! -
Ворвался в размышления вдруг голос. –
Забыл ты, видно, как любили мы
Срывать с русалок грудь прикрывший колос?
И что бы было, будь они стыдливы?
И где тогда ты лицемерье прятал?
Коровы, знаешь ли, с того и не бодливы,
Что их с быком в хлеву пастух сосватал.
– Эй, Никодим, как смел ко мне без спроса! -
Взъярился Афанасий, озираясь. –
Ну, берегись, я вытопчу все просо,
И будешь голодать всю зиму, каясь!
– Скрыть хочешь мысли – думай тише.
Вам, лешим, эта истина знакома?
Тебя, мой друг, слыхали даже мыши.
Ты все же в поле, Афанасий, а не дома.
И в самом деле, лес был за спиной,
А перед лешим простиралось поле.
Здесь даже воздух, грезилось, иной,
И с каждым вздохом опьянял он волей.
– Вы, лешие, в лесу совсем забыли,
Что в поле даже у травы есть уши.
– А вы бы, полевые, отучили
Свою траву чужие мысли слушать!
Был леший с полевым уж век знаком,
Немало в прошлом вместе почудили.
Слыл Никодим беззлобным чудаком,
Но за беспутство все его бранили.
Завечерело, и в лучах закатных
Сгустились тени, пали в чернозем –
И Никодим, приземистый, но статный,
Встал перед лешим в облике своем.
– Здоров будь, Афанасий, бес пропащий!
– Будь вечность жив и здрав, друг Никодим!
– С каким попутным ветром к нам из чащи? -
И полевой расцеловался с ним.
Но сей порыв смутил тотчас обоих,
Ведь не в чести у нежити такое.
И с малолетства приучают их,
Что бес тогда лишь бес, когда задумал злое.
– Как будто что-то мучает тебя, -
Молчание нарушил Никодим.
Спросил пытливо, ус свой теребя: -
Иль невзначай разжился ты чужим?
В котомке что – алмазы, самоцветы,
Сокровища подземного царя?
– Не смейся и оставь свои наветы!
– Так сам скажи, чтоб не гадал я зря.
Когда бы Афанасий мог признаться!
Но Прошке обещал о ведуне молчать.
А слово дал – так надобно держаться
И другу полуправду рассказать…
– Иду я в город, – начал он уныло, -
Давно хотел на мир людей взглянуть…
– Сдается, леший, жизнь тебе постыла,
Коль в лапы смерти свой направил путь.
Знал Афанасий сам, что Никодим был прав,
И он безумен был, решив леса покинуть.
Ведь города не место для забав,
Не мудрено в них лешему и сгинуть.
Есть здравый смысл, но есть еще гордыня.
И леший удила вдруг закусил.
Домой вернуться он не мог отныне:
Ну, как признать, что сильно он сглупил?!
– Все это бред кикиморы и слухи, -
Сказал и взгляд отвел, себя стыдясь.
– Не лгут, видать, одни лесные духи, -
Воскликнул Никодим, на лешего озлясь.
Они нахмурились; недолго и до ссоры.
Известно ведь – в себе не волен бес,
Нередко завершает дракой споры
И неизменно – криком до небес.
Закат окрасил тучи в цвет багряный,
Над полем ветер, как шакал, завыл…
Однако буря стихла, гром не грянул.
Никто о давней дружбе не забыл.
– Напомню я, чем города опасны, -
Вновь приступил к осаде Никодим.
– Но даже если доводы ужасны,
Предупреждаю – я неисправим!
– Ты выслушай сперва, там поглядим,
Кому из нас менять придется мнение. -
И заслонил собою солнце Никодим. –
Открой глаза и уши откровению!
Уселся леший поудобнее на кочку,
А полевой грозой навис над ним.
Решив поставить в этом деле точку,
Он был, как никогда, неумолим.
– Слово город – бесцветное слово,
Но ведь ужас, ты прав, не в словах.
В городах не живут даже совы,
Только люди живут в городах.
Обитатели каменных клеток
Дышат воздухом смрадным и ждут,
Что зима превратится вдруг в лето
И от бед их молитвы спасут.
Но живя в ожидании чуда,
Все погрязли в грехах, как в смоле.
Сотворили кумира из блуда,
Подменив бога им на Земле.
Лицемерные божии твари
Понастроили всюду церквей.
Но когда же молитвы спасали
От гнездящихся в душах чертей?
Город – та же зловонная яма.
Человек – узник низких страстей.
Я прошу тебя, друг мой упрямый,
Ты живи, как и жил, без затей!
И Никодим вздохнул устало.
Он красноречием блеснул,
Как другу доброму пристало.
Но леший, заскучав, зевнул.
– Прости, но я тебя не понял,
Чем город так опасен мне.
– Ты слушал или спал, засоня?
Погибнешь по своей вине.
– Я честно выслушал тебя,
Теперь давай все по порядку.
Превыше истину любя,
От сорняков прополем грядку.
Ты говоришь: слаб человек,
Владеют гнусные им страсти.
Нас, леших, уж который век
Леса спасают от напасти.
Мне морок не опасен сей,
Заразе этой неподвластен.
От плевел зерна ты отсей –
Порок над нежитью не властен.
– Готов поверить: леший нелюдим.
Но обречен, кто о церквах забудет.
– Не ангелы там служат, те же люди.
И что мне от молитв их грешных будет?
– Ты безрассуден, нечего и спорить, -
И Никодим в сердцах махнул рукой. –
Безумного с его безумьем сорить –
Что беса окроплять речной водой.
– Напрасный труд, с тобою я согласен.
Ты лучше мне советом помоги.
Один вопрос мне все-таки неясен:
Ждут в городе меня одни враги?
– Враги твои врагов – твои друзья.
Пусть даже враг он прежде был и твой.
– Загадки этой разгадать нельзя!
– Ответ простой: твой друг там – домовой.
– Мы во вражде ведь с давних пор!
– Да я о том и речь веду,
Что распри ваши – просто вздор.
Поймешь и сам, когда сведу.
– Ты хорошо знаком ли с ним?
– Товарищем мне верным слыл.
– Давно ли было, Никодим?
Возможно, он уже забыл.
– Забыть нельзя, ведь мы не раз
Вгоняли лошадь в мыло.
Хозяин после думал: сглаз,
Параличом разбило…
– Какая лошадь? Мы про город…
– Он на селе в те годы жил.
Ты помнишь? Был великий голод.
Бежал, кто мог. И Доможил…
На новом месте он обжился,
Ни человек, ни дух – наш брат.
И с жизнью в городе смирился,
Но злее стал с тех пор стократ.
Ему поклон мой передай,
Напомни о проказах,
Да будь приветлив – руку дай,
И сдружишься с ним сразу.
Вздохнул печально Никодим:
– Тебя я сам бы проводил,
Но, как и ты, неисправим –
Мне человек не угодил.
Но если попадешь в беду,
Подумай только, да сильней!
Я все забуду и приду.
Нет друга, верь, меня верней…
И полевой протяжно свистнул:
«Смотри, не попади в беду!»
Затем тихонечко он пискнул
И мышью скрылся в борозду.
А леший вновь один остался.
Кругом он глянул. Вечерело.
Туман по-над землею стлался,
И солнце в ночь упасть созрело;
Но медлило, лучом лаская
Холмы и впадины полей,
Прощальной лаской утомляя
Неистовой любви своей.
Травы высокой колыхание,
Цветок, а в нем пчела в работе,
И ветра страстное дыхание,
И птицы песнь на звонкой ноте –
Тем, кто живет, любовь ценя,
Все это было как признание,
Что поцелуй на склоне дня
Есть встречи новой обещание…
Но Афанасий не любил.
Сомненьями вовсю терзаясь,
Иных забот он полон был
И ими жил, не отвлекаясь.
«Пора и в путь», – подумал он,
На солнце пятен не заметив.
В любви был леший не силен,
Своей нигде пока не встретив.
За полем снова лес вставал,
А там гора горбы вздымала…
Но дух лесной не уставал,
Ему природа сил давала.
В краю безлюдном незачем таиться
И опасаться встречи с чужаками.
Мог Афанасий и росой напиться,
А закусить древесными грибами.
Но если б из людей увидел кто его –
Узрел бы мужика, каких немало
По свету бродит. В лешем ничего
От духа не было, на вид – обычный малый.
Легко весь день мог волком пробежать,
А ночью – филином или пугливой тенью.
Но не любил он облика менять,
Предубеждение оправдывая ленью.
Он шел в надежде, будто так и надо,
Весь леших род от тяжких бед спасти.
Собою жертвовал, не требуя награды,
Мечтая лишь до города дойти.
Мечтал – сбылось, и он дошел таки!
Не леший, а позор лесного рода.
…Нередко вот такие простаки
И остаются в памяти народа.
Глава 3, в которой леший Афанасий приходит в город и в поисках знахаря встречается с домовыми.
Лишь тот из нежити, кто не боится сглаза,
Увидев город, в ужас не придет:
Как будто зверь притих тысячеглазый
И, злобою терзаясь, жертву ждет.
Но из таких – ну, домовые разве,
Ведь не случайно в городах живут они.
А впору лешему и слепота, и язвы,
Когда кругом огни, огни… и вновь огни.
А воздух городской? Его нет гаже,
Опасен он для тела и души.
Не ядовит так газ болотный даже.
Будь осторожен, леший, не дыши!
Но за бедой беда идет опять -
И нос сочился, и глаза слезились.
Не будь упрям так, повернул бы вспять,
И долго бы потом кошмары снились.
…Так город лешего сразил,
Едва начался бой;
Он нежить страхом заразил.
И духом пал герой.
Едва живой в кустах лежал,
Пережидая день.
И потому лишь не сбежал,
Что выдала бы тень.
Но шли часы; чем ближе ночь,
Тем крепче духа дух.
И в полночь страх изгнал он прочь
И стал к сомненьям глух.
Он осторожно сделал шаг –
Не дрогнула земля,
И скрылся в подворотне враг,
Растерянно скуля.
И леший, осмелев, пошел…
Неведомо куда.
В лесу он быстро бы дошел,
А в городе – беда!
Один средь множества домов,
И улицы пусты.
Нет ни тропинок, ни следов…
Как лешие просты!
Ведь Афанасий думал как?