Таблетка от старения

— И всё-таки почему ты оставляешь за собой одну лишь Карелию? Ты же понимаешь, на вновь присоединённых землях нужен порядок. Кто, как не ты?

— А ты знаешь, ради чего я во всём этом участвовал? Ради чего поддерживал Петра и шёл на многое?

— Ну как ради чего? Ради России нашей, ради триумфа и виктории! — Граф даже привстал с места, удивляясь такому странному вопросу.

— Нет, мой друг, это не совсем так. Мне нужна была именно Карелия. Древняя земля: она способна подпитывать любое существо, живущее там. Это мой будущий дом, и мне там будет хорошо. Защита у этого места сильная, а иные углы и вовсе не тронуты человеком.

— Так ты что же, отходишь от дел? Не рановато ли на покой? Для Жнеца ты ещё молод.

— Когда-нибудь ты поймёшь, о чём я говорю. Когда захочется покоя, — пояснил бывший генералиссимус. — К тому же свою миссию я выполнил. А Север — это спасение России.

После этого они не виделись. Александр Данилович жил в своей Карелии почти отшельником, а после прихода к власти большевиков и вовсе обложился толковыми помощниками, из усадьбы своей практически не выезжая. Впрочем, найти ту усадьбу человек бы не сумел, даже стоя перед ней.

Как-то Граф и сам туда съездил. Глушь, север — пусть и с таинственными местами, чёрными озёрами, белыми берёзами вперемешку с тёмно-зелёными елями. Красиво, ничего не скажешь, но скучно до невозможности. Хозяина он тогда не застал: помощники учтиво доложили, что князь в отъезде и когда вернётся — неведомо. Граф уехал, отлично понимая, что его просто не захотели видеть. Явно чего-то не договаривал Александр Данилович. Но, как говорится, у каждого свои тараканы, даже у Жнеца, а Меншиков не такая личность, чтобы лезть к нему с назойливыми вопросами.

И вот теперь Граф смотрел на друга, которого не видел два столетия. Тот же хитрый прищур, та же манера здороваться — руки широко расставлены, объятие такое, что кости трещат. Только одно поразило Графа: Меншиков будто помолодел. Исчезла проседь в волосах, фигура подтянулась, глаза горели ярко.

Жнецам, конечно, дано одно преимущество: они не стареют. Фиксируются, так сказать, в том возрасте, в коем подписали договор со Смертью. Граф-то всегда выглядел на тридцать и о внешних проявлениях возраста никогда не задумывался. Но Меншиков поступил в услужение там, в Берёзове, когда ему было далеко за пятьдесят. А сейчас перед Графом стоял молодой мужчина.

Как это могло быть? Случаев омоложения не бывало ни разу.

Скрыв замешательство, Граф пригласил приятеля в кабинет. И внешний вид гостя, и его неожиданное появление после стольких столетий молчания определённо заставляли нервничать. А он этого не любил. Явно происходит нечто из ряда вон, а он не знает об этом ровным счётом ничего. И это нравилось ему всё меньше.

— Ну как ты? — начал разговор Меншиков, удобно развалившись в кресле и раскуривая предложенную хозяином сигару.

Граф отвечать не спешил: молча рассматривал собеседника и курил. Только когда клубы дыма заполонили половину кабинета, он проговорил:

— Признаться, твой визит настолько неожиданный, пусть и приятный, что я никак не соберусь с мыслями. — Он выпустил ещё одно кольцо дыма. — Может быть, виски? Бренди? Коньяк?

— Благодарю. Виски, если тебя не затруднит.

Меншиков принял бокал и с удовольствием пригубил.

— Я смотрю, ты не отказался от радостей жизни, даже несмотря на добровольную свою ссылку, — заметил хозяин кабинета.

— Да нет, как никогда чувствую себя молодым.

— Это заметно. Очень рад. Оказывается, ты рыжий, а я вот помнил тебя с поседевшими волосами.

— Да уж, — засмеялся Меншиков, — седина печалит! А помнишь наши мундиры? Вечно приходилось заставлять слугу вычищать их после сражения. А денщик мой пьян через день, и я у тебя одалживаю чистый камзол.

— Ха-ха, помню, помню, — с улыбкой отозвался Граф. — Было время. Ну ты хоть расскажи, как удалось вернуть, так сказать, рыжий цвет?

— Да зачем тебе? Ты всегда молод и полон сил. — Меншиков покачал бокал, разглядывая, как виски цепляется за стекло. — А вот тебе, я слышал, в этом году есть чем гордиться. Триста восемьдесят тысяч с небольшим, если не путаю? Хороший год. — Он поднял глаза. — Правда, говорят, под самый конец случилась досадная осечка. Но это ведь пустое, у кого их не бывает.

Граф заёрзал.

Цифру он не сообщал ещё никому — отчёт лежал в столе неотправленным. А про осечку не знал вообще никто, кроме Матвея и Серого.

В кабинете наступило молчание. Два давних приятеля сидели, не сводя друг с друга внимательных глаз.

— Я, собственно, только что приехал и решил сразу же тебя поприветствовать.

— Мне очень приятно. Может, остановишься у меня? Здесь есть комнаты для гостей.

— Да нет, благодарю. Я уже снял небольшой коттедж в окружении леса. А у тебя, хоть и за городом, всё же очень шумно и всегда много гостей.

Граф забеспокоился ещё сильнее. Раз снял коттедж — значит, надолго. Интересно, что же его привело?

— Ладно, как пожелаешь. Но знай: мои двери для тебя всегда открыты, — выдавил из себя Граф.

Когда виски был допит, коллеги тепло попрощались, и Меншиков удалился.

Граф постоял у окна. За весь разговор гость успел рассказать и про мундиры, и про денщика, и про коттедж в лесу, и даже про чужие показатели, — а вот зачем приехал, так и не сказал. Ни слова.

Затем он вызвал в кабинет Серого и поручил установить за коллегой слежку — так, чтобы тот не заметил. А лучше перекупить его слугу: не мог же князь явиться без свиты, да и в коттедже кто-то должен убираться. Хотя бы знать, когда и куда он перемещается. И откуда информация про показатели.

Глава 7

Как же болит голова с похмелья. Вчера с ребятами перепили знатно. Странно, почему я ничего не помню и откуда это непонятное ощущение, что я весь мокрый? Я что, купаться вчера полез в это озеро? Вот же придурок.

Как-то странно всё вокруг… Лежу на берегу, ночь, звёзды, слышу шум воды — а голосов ребят не слышу. Они же не могли меня тут одного оставить? Да нет, Башка бы точно не бросил, мы с ним с детского сада дружим. Это же я его в садике Башкой назвал, так кличка за ним и осталась.

Что могло случиться? А, понял. По пьяни полез купаться, выплыл на другом берегу и уснул. Ребята, наверное, бегают ищут.

Так, надо сориентироваться, а это не так-то просто. Телефона под рукой нет. Ни одного фонаря, темень. В карельской глуши ночью бродить опасно.

Я сел и попробовал опереться о камень. Рука ушла в него, как в туман, — я даже не сразу понял, что произошло. Попробовал ещё раз, медленно. Пальцы прошли сквозь мокрый гранит и не почувствовали ничего: ни холода, ни шершавости. Зачерпнул воду — вода не зачерпнулась. Я сидел на берегу, смотрел на собственную ладонь и думал только одно: вот это уже совсем не смешно.

Тела нигде не было. Я оглядел весь берег, обошёл его дважды — ни следов, ни вещей. Ничего.

Значит, всё-таки утонул.

Ну нет. Нет! Мне в Москву надо, срочно! Там же проект не закончен. Да господи, о чём я думаю. Как же мама? Как она это переживёт?

Съездил в Карелию на рыбалку, называется.

Теперь понятно, почему ребята уехали. Неизвестно ведь, сколько я тут провалялся, тело моё уже могли и похоронить. А я в отключке. Мог и собственные похороны пропустить. Хотя что там смотреть? Всё равно матери помочь ничем не могу.

И что это жжётся на груди? Медальон какой-то на шее, в темноте не разглядеть. Откуда он у меня? Ничего не помню. Никогда никаких цепочек не носил. Я потянул его через голову — не снялся. Взялся за шнурок, поискал застёжку — застёжки не было. Вообще. Просто петля, замкнутая сама на себя, и на ней тёплый чёрный камень. И тепло от него шло не как от нагретого солнцем, а как от живого.

Вот и дом. Оказывается, я и недалеко от него ушёл. А где машина Башки? Они что, за бухлом ночью погнали? Вот дебилы. Надеюсь, не Башка за рулём, а Толян, он всегда трезвый.

Куда меня тянет, не пойму. Зудящее чувство, что мне просто необходимо в ту сторону. Да что происходит-то? И тоска сильная, всепоглощающая. Мне нужно туда. Просто необходимо.

Некоторые чувства обострились: запахи ощущаю сильнее прежнего. И тело — облегчённое какое-то. Я всё-таки мужик, как-никак, мне твёрдость в ногах ощущать хочется, а не вот это всё. Раз я не чувствую холода — значит, и свежести больше никогда не почувствую. Как будто я копия самого себя. Дымка, затерявшаяся в пространстве и времени. Может, я уже и сорванный лист из книги моей жизни. Но точно знаю: сценарий мой ещё не завершён.

И тянет меня в Москву. Тяга к корням, что ли? Всё-таки я там родился, это мой город. Или что-то другое? Может, я смогу себе помочь? Как же хочется жить!

Как я теперь без навигатора доберусь, интересно? Из этой глуши надо сначала в город выбраться, потом на вокзал, а там уже нужный поезд отыскать. На самолёте не рискну: кто знает, что со мной произойдёт на высоте. Лучше не рисковать. Оказывается, передвигаться быстро я могу — но не тысячу же километров бежать. До города доберусь своим ходом, а дальше поездом, как все люди. Как все бывшие люди.

Уже рассвет. Как же тут красиво! Трасса, исчезающая за горизонтом, пустая дорога, ярко-зелёные ели с подсвеченными верхушками, белые берёзы, отливающие в утреннем зареве чуть сероватым, мистическим. А вот и старый указатель остановки. В тишине слышно, как дребезжит двигатель. Автобус! Теперь точно доберусь. Хорошо хоть в этой глуши автобусы ходят, а судя по этому старому корыту, маршрут древний.

Даже не устал, а пробежал километров десять. И одышки нет.

Симпатичная брюнетка местного разлива, лет двадцати, на втором ряду. Присяду к ней, хоть и свободных мест полно.

— Далеко до города, не сориентируете по времени? — спросил я, пытаясь заглянуть ей в глаза.

Ответа не последовало. Я даже подобрался: как так-то? Впервые отказ. Со своим ростом и фигурой, отточенной в спортзале до совершенства, я всегда пользовался интересом у противоположного пола. Ну понятно, что сейчас я без своего подержанного крузака, но обычно и без атрибутов успешности справлялся, на одной харизме.

Кольца на пальце у девушки нет, по тоскливому взгляду видно, что скучает. Вот же чёрт. Да она, похоже, меня просто не видит. Ну да, сидит как ни в чём не бывало.

Я же призрак. Совсем забыл.

Вдруг слышу шёпот прямо в затылок и чувствую прерывистое дыхание:

— Пойдём со мной. Тебе же некуда идти, а у меня дом стоит на берегу озера, тут недалеко.

Я резко развернулся — и в нос ударил запах тухлятины. Старуха в белом платке. Цепкий взгляд тёмных глаз, ярко выделявшихся на белом лице. Если бы не запах, я бы, наверное, обрадовался возможности хоть с кем-то поговорить, но инстинкты вопили: беги.

Она не отрывала от меня заискивающего взгляда. Ведьма, что ли? Иначе почему она меня видит?

— Не смотри ей в глаза, — тихо пробормотала девушка, сидевшая рядом со мной. — Отстанет. Сил у неё давно нет, растеряла на дела свои тёмные.

Девушка повернулась к старухе и что-то ей шепнула. Бабка сразу затихла и сникла.

— Да что тут происходит? — обратился я к девушке. — Что это за автобус такой?

Внутри всё похолодело. Может, я сел в автобус, который идёт в ад?

— Да обычный тут автобус, — ответила девушка. — Ведьма эта давно никому покоя не даёт, всё сыплет своими проклятиями. А ты призрак. Только рано тебе ещё на тот свет, миссию свою ты не выполнил. Езжай туда, куда тянет.

— Может, пояснишь?

В этот момент автобус притормозил у обшарпанной остановки, огороженной ржавой изгородью ещё прошлого века и одиноко стоявшей вдоль безлюдной трассы. Старуха выскочила первой, грозя девушке кулаком. Та вышла следом, не глядя ни на меня, ни на неё, и, не обращая внимания на сыпавшиеся проклятия, свернула на неприметную тропинку и скрылась за деревьями. Ведьма поплелась следом.

Двери закрылись, автобус тронулся. Своё она сказала, а остальное меня не касается. Тянуло меня домой, всё сильнее.

К стоянке автобус подъехал тихо, так же осторожно высадил пассажиров и быстро уехал.