Таблетка от старения

— Постой! — встрепенулась дама. — Я вижу, тебе нужна моя помощь. Дай мне руку, я хочу тебя почувствовать.

Я по привычке протянула руку — и тут же отдёрнула. Над ладонью женщины блеснул тёмный отблеск и проявился образ черепа. Резко захотелось сбежать подальше от этой загадочной дамочки. Я уже начала пятиться, а она потянулась ко мне, тщетно пытаясь дотронуться.

В её глазах появился алчный блеск. Я заподозрила неладное и уже собиралась дать отпор, но в этот момент откуда-то — кажется, от моей собственной груди — метнулся тёмный клубок, врезался ей в руку, отбросил её от меня и вцепился в волосы. Медиум сначала потеряла дар речи, а затем схватилась за голову и стала медленно оседать на пол. Вокруг неё засуетились люди и их возгласы разнеслись по всему вагону:

— Я уже связался с машинистом!

— На станции ей окажут медицинскую помощь!

Я быстро ретировалась из вагона и поспешила к выходу. Получается, тёмный клубок меня спас. Только откуда он взялся? Я готова была поклясться, что вылетел он не сбоку и не сверху, а как будто из-под моей собственной руки, прижатой к груди. Интересно, что было бы, дотронься я до этой дамы? Прямо жутко интересно стало, а точнее — очень интересно и очень жутко!

Вылетела из метро и с сосредоточенным видом принялась изучать карту улиц у выхода. Безошибочно отыскав нужное направление, помчалась к Веронике.

Раньше, по дороге к метро, я не особо рассматривала прохожих: слишком расстроил инцидент с котом. Сейчас же, глядя по сторонам, удивлялась переливам красок, которыми окрашены ауры. Если добавить к этому солнечную погоду, гудящие разноцветные автомобили, яркие рекламные плакаты, получалось буйство цвета. Сказочный город!

Удивительно, как мы не замечаем в обычной жизни проходящих мимо людей, углубившись в свои мысли или научные изыскания. Вот я раньше никогда не обращала внимания на животных, а тут меня заинтересовал бульдог. Он прошёл важной семенящей походкой, презрительно скривился, лениво отвернулся, громко гавкнул хозяйке и повернул в противоположную от меня сторону, не удостоив на прощание даже взглядом. Вот же засранец!

Я уже почти добежала до дома Вероники, когда моё внимание привлёк человек, идущий навстречу. Нет, даже не человек: ауры у него не было. Скорее существо с бордовой воронкой, двигавшейся отдельно от него, будто сама по себе. А глаза — два тёмных омута, чуть поблёскивающих. Сам он походил на обычного парня в лёгкой тёмной куртке, с правильными чертами лица и короткой стрижкой. Но воронка то отделялась от носителя, ощупывая проходящих мимо людей, то вставала на место, ореолом над его головой. Я остановилась на перекрёстке, заворожённая этим зрелищем. Почувствовав мой взгляд, он ощетинился и стал озираться, не понимая, где я. Кстати, это отлично: значит, он меня не видит — или видит, но нечётко. Старательно щурится в мою сторону, а разглядеть не может.

Обойдя его, я поспешила подальше от столь странного типа. Если рассуждать логически, устроен он противоположно обычным людям: не излучает энергию, а поглощает. Страшно предположить, но это существо явно с вампирскими способностями. Да и цвет воронки, напоминающий цвет крови… Скорее всего, при контакте подключается к жертве и… Бр-р-р! Даже представлять не хочу.

Завернув за угол, я оказалась в типичном дворе многоэтажки, где несколько домов делят одну детскую площадку и маленькую зону для выгула собак. Нужный подъезд я определила по диапазону номеров квартир, указанному над входной дверью, и проскользнула внутрь. Необходимая мне квартира была где-то на восьмом этаже. Шла, естественно, пешком, попутно радуясь, что не чувствую ни усталости, ни одышки. Всё-таки у призраков есть кое-какие преимущества перед живыми!

Какофония звуков слышалась на каждой площадке. Особенно отличился третий этаж — в лице дородной дамы в бежевом спортивном костюме, отчитывавшей скромную девушку-уборщицу с тряпкой и ведром в руках.

— Откуда такая грязь на площадке? — визгливо кричала женщина, всё больше надвигаясь на съёжившуюся девушку. — Вы совершенно не умеете убираться! Я буду жаловаться в управляющую компанию! Это безобразие!

Я даже осмотрела пол в поисках грязи, но, так и не обнаружив её, воззрилась на крикливую дамочку с тухловатой аурой. Уборщица съёживалась всё сильнее. Ну нет! С рождения не люблю грубиянок. Я встала у дамы за спиной, собралась с силами и крикнула ей прямо в ухо: «Заткнись, дура!»

И сама удивилась, как быстро прекратился визг. Истеричка резко замолчала, пробормотала скорее себе, чем уборщице: «Что-то голова разболелась и в ушах звенит, пойду приму анальгин» — и ретировалась в свою квартиру.

Ура! Здорово, что я всё-таки могу воздействовать на людей. Слабо, но могу. Удовлетворённо взглянув на девушку, которая уже успокоилась и продолжила уборку, я поспешила наверх.

Дойдя до квартиры Вероники, сначала даже запаниковала: как я к ней зайду? И тут слева от дверного звонка обнаружила надпись:

«Призракам просьба не беспокоить в субботу и воскресенье, а также в ночные часы после полуночи! Иначе развею и прокляну!»

Я расхохоталась. Давно так не смеялась. В этот самый момент дверь отворилась, и из неё вышел довольно привлекательный парень с очень расстроенной физиономией, а вслед ему из той же двери полетел ярко-красный букет роз. Я посторонилась, пропуская неудачливого ухажёра, и, пока дверь ещё не захлопнулась, успела проскользнуть в квартиру. Не хотелось бы проходить через дверь, всё ещё опасаюсь эксперименты над собой.

Прихожая сразу поразила меня фотоработами. На стенах, покрытых белой краской, подряд висели чёрно-белые фотографии в рамах, отражавшиеся в стеклянном шкафу-купе и превращавшие небольшую прихожую в галерею шедевров. Я даже впала в некоторый культурный шок. Хоть я и человек науки и отношусь к людям творческим слегка снисходительно, но это было настолько необычно, что пробирало до мурашек.

Вот, например, деревенская девочка в старом ситцевом платьишке и стоптанных ботиночках, с двумя хвостиками, затянутыми резинками. Она стоит на фоне старого бревенчатого полуразрушенного дома на окраине деревни, сзади простирается лес. Если приглядеться к дому, то в маленьком оконце на чердаке видна косматая мордочка домового, внимательно наблюдающего за ребёнком. Причём если смотреть на работу прямо, домового не видно: он просматривается сбоку, отражаясь в створке оконца. От этой работы веяло грустью ушедшего лета, быстро промчавшегося детства и какой-то потусторонней загадочностью маленького доброго домашнего существа.

А от следующей работы веяло настоящей силой зла. Огромное просторное поле пшеницы, колышущейся от ветра. Над полем, раскинув огромные крылья, нависла призрачная чёрная тень, закрыв, словно куполом, половину поля; лицо её было искорёжено криком, как чудовищная маска. Безысходность — вот что я ощутила, глядя на эту фотографию.

Но как? Как фотограф смог такое поймать — ведь видно же, что снято на плёнку?

От мыслей меня отвлёк женский голос:

— Ты кто?

Я повернулась и увидела приятную женщину в домашней пижаме, с собранными в хвост волосами. Она держала бокал, по всей видимости с красным вином, и смотрела прямо на меня умным настороженным взглядом ярко-синих глаз.

— Мне к тебе посоветовали обратиться, — начала я неуверенно, слегка растерявшись. — Патологоанатом из Второй городской больницы.

— Ладно, проходи, будем разбираться, что ты такое и как тебе помочь. — Хозяйка быстро взяла ситуацию в свои руки и, окинув меня чуть насмешливым взглядом, жестом пригласила на кухню. — Тебе я, конечно, вина не предлагаю.

Усевшись на барный стул и неудобно свесив ноги, я уставилась на ауру Вероники. Ярко-синяя, с дымчатыми всполохами, но с тёмными точками. Красиво переливалась. Мне рядом с ней было до того хорошо, что захотелось прижаться.

— Но-но-но! Ишь чего захотела. Даже не смей думать о том, чтобы в меня вселиться! — Вероника резко отодвинулась, чуть расплескав вино.

— Да я… я и не собиралась, — пробормотала я, удивившись такой реакции и всё меньше что-либо понимая.

Вероника встала, обошла вокруг меня и продолжила недоверчиво разглядывать мою сущность.

— Объясни мне, что вообще происходит? — обратилась я к ней, с трудом сдерживая тревогу.

— Вот что за день такой! Сначала Женька накосячил, теперь ты тут, с таким наивным взглядом, что непонятно, притворяешься или нет.

— Да не притворяюсь я! — Я начала не на шутку заводиться. — Умерла, очнулась в больнице, стала видеть ауры людей. И пытаюсь разобраться, как существовать в новой реальности.

— А амулетик твой откуда взялся? — прищурившись, спросила Вероника.

— Мама подарила, когда я родилась. И просила не снимать.

— Твой амулет сам выбирает себе носителя… — пробормотала Вероника скорее себе, чем мне. — Я, правда, сама с ним ни разу не сталкивалась. Я хоть и не сильно тебя старше, но Граф, когда я ещё у него жила, дал мне доступ в библиотеку. Читать я люблю, а интересными украшениями увлекалась с детства. И когда наткнулась на книгу действующих древних артефактов, вообще на пару дней пропала для общества. Про твой амулет там целая глава.

Тут Вероника наконец немного расслабилась и, по-прежнему держась от меня на расстоянии, села на диван и начала рассказ. Я приготовилась внимательно слушать.

Глава 5

— Всплыл твой кулон впервые в тысяча девятьсот тридцатом году, при раскулачивании одной интересной семьи зажиточных крестьян. Ты вообще историей увлекалась? — Вероника закинула ногу на ногу и внимательно посмотрела на меня.

— Обижаешь, я всегда хорошо училась, — не без гордости ответила я.

— Ну тогда мне не нужно объяснять, что творилось в те годы.

Сделав паузу и не дождавшись от меня комментария, Вероника продолжила:

— Так вот. В тысяча девятьсот четырнадцатом году в одной дружной крестьянской семье родилась девочка, Пелагея. Дар у неё был от природы сильный, но скрывать его она умела мастерски. Доподлинно неизвестно, что было в её возможностях, да она и сама до конца этого не осознавала, — но помогать отцу добиваться хорошего урожая могла уже с малых лет. Мать её, женщина с гибким умом, сызмальства объяснила ребёнку про людскую зависть и как могла скрывала способности своего юного дарования: со всеми соседями поддерживала добрые отношения, каждое воскресенье ходила на службу. А к тому времени, когда девушке исполнилось шестнадцать, благосостояние семьи резко возросло. Отец построил большой двухэтажный деревянный дом, выкрасил его белой краской и в шутку назвал «домом Лебёдушки» — в честь белого лебедя, с которым была связана семейная легенда. Лебедь тот прилетал к ним во двор за день до рождения очередного ребёнка.

— А дом этот ещё существует? — не выдержала я, вмиг представив резные перила и нарядное крыльцо, выкрашенное в воздушно-белый цвет.

— Знаешь, не интересовалась. Впрочем, не отвлекай меня, я ещё до самого главного не дошла. Тебе просто повезло, что с этим кулоном связана романтическая история, поэтому я про него внимательно прочитала, вникнув в самую суть. Так вот, в один прекрасный летний день Пелагея увидела крестьянского парня по имени Добромир. И просто пропала. Бегала на свидания каждый вечер, выбираясь со своего второго этажа: заранее приставляла к окну лестницу. От родителей любовь свою скрывала. А о Добромире по селу ходили нехорошие слухи. Но Пелагея не хотела верить ни в то, что он жестокий, ни в то, что бьёт своих младших братьев, ни в то, что с домашними животными непомерно суровый. Она просто пропускала всё мимо ушей и, как всякая девчушка шестнадцати лет, жила одними чувствами. Верила в любовь. На базаре как-то купила два парных кулона — один из белого металла, другой из чёрного — и тот, что чёрный, подарила своему любимому.

— Неужели ни разу за ним не проследила? В селе же сложно что-то утаить! — возмутилась я, полностью погрузившись в эту историю.

— Разве что-то может остановить влюблённую девушку? Самое большое заблуждение юности в том, что человека можно исправить.

— Никогда об этом не задумывалась, — медленно проговорила я.

— А потом в село пришла комиссия по раскулачиванию. Добромир записался в актив одним из первых. Пелагея, как и всё население вокруг, не сразу поняла, что начались тёмные времена. Страшнее всего было то, что пришли не чужаки. Пришли свои же, соседи, которым наконец дали власть, — и они принялись сводить старые счёты, прикрываясь новым порядком.

Вероника отставила бокал.

— Явились рано утром. Отец Пелагеи сразу взял ружьё и стал отстреливаться. Ранил нескольких и продержался, пока не подошла подмога. Мать тем временем побросала на телегу самое необходимое, посадила детей и бросилась бежать. А Пелагея сказала, что соберёт в дорогу побольше еды, и побежала к Добромиру. Дома его не застала, испугалась остаться одна и кинулась догонять своих. По дороге ей попалась испуганная лошадь без упряжи. Пелагея укрылась в кустах и увидела, как всех её родных ведёт бригада — во главе с Добромиром. Она кинулась ему в ноги, просила пощадить семью. Тот только безразлично глянул на неё и приказал схватить и бросить к остальным.

* * *

В бараке пахло сырой соломой, керосином и чужим страхом. Родных увели в другой конец, к дверям, и оттуда всю ночь доносился негромкий, ровный голос матери — она что-то говорила младшим, вероятно, обещала, что утром всех отпустят.

Снаружи спорили. Слышались обрывки разговора: «в расход» — и потом, после долгой паузы, «в ссылку, до особого». Спорили лениво, будто решали, куда девать лишний мешок зерна.

Она забилась в самый дальний угол, где солома была холодной, и прижала к груди белый кулон. Ещё вчера он казался ей самой красивой вещью на свете. Она думала о том, как Добромир смотрел на неё утром — не со злостью даже, а никак, будто на дерево у дороги, — и в этом «никак» было страшнее всего. Шестнадцать лет ей было, и всё, что она умела, — это помогать отцу с урожаем.

В ту ночь на небо выползла тень и стала заедать луну. В бараке сделалось совсем темно.

«Будь ты проклят, — сказала Пелагея в темноту, и голос её не дрогнул. — Будь проклята моя любовь к тебе, и пусть она вернётся к тебе тем же, чем стала для меня».

Она вложила в эти слова всю боль и всю обиду — всё, что у неё оставалось. А потом, не понимая даже, к кому обращается, взмолилась: пусть родные живут. Пусть кто угодно её услышит и возьмёт что угодно, только пусть они живут.

И её услышали.

* * *

— Утром барак открыли, — Вероника говорила теперь тише, — а там пусто. Все родственники Пелагеи исчезли. А сама девушка лежала мёртвая. Так она отдала свою жизнь за их жизни.

Вероника о чём-то размышляла, держа в руке бокал, потом закусила ломтиком сыра.

— И вот что интересно, — продолжила она. — Кулон в ту ночь впитал в себя силу проклятья, усиленную присутствием Смерти. Тогда совпало несколько факторов: затмение — оно усиливает любое колдовство и любое проклятье; разбитое сердце девушки; настроение самой Смерти, что гуляла в тот день по селу, — убитых там было много. Как именно это сложилось, никто доселе не знает. Но кулон превратился в своего рода артефакт: он даёт бессмертие и возможность вселяться в тело любого человека. И, кроме того, обладает чем-то вроде искусственного разума. Он способен думать и решать за хозяина.

— Подожди. — Я подалась вперёд. — В метро на меня накинулась одна дама, а от меня к ней метнулся тёмный клубок и отшвырнул её. Это он? Кулон?

— Скорее всего, это его сила, — кивнула Вероника. — В книге сказано: артефакт обладает разумом, поэтому сам выбирает себе владельца и сам оберегает его в случае опасности.

— А раньше, в переходе, ко мне привязалась какая-то тень. Металась перед лицом и шептала: «Вселись, вселись». Это тоже кулон?

— Нет. — Вероника поморщилась. — Это совсем другое. Сущность низшего порядка, из бывших. Их в метро полно, а толку в них никакого: они уже не помнят, кем были, и рвутся вселиться хоть в кого — хоть в тебя, хоть в кошку. Не слушай их и не разговаривай.

— А способность видеть ауры?

— Про это ничего не сказано. Возможно, эти способности были в тебе и раньше — потому кулон к тебе и притянулся, — задумчиво проговорила Вероника, подливая себе вина.

— А как же Пелагея? Что с ней стало? Она ведь умерла, но кулон-то остался при ней. И что с Добромиром?

Вероника встала, обошла барную стойку и, по-прежнему держась от меня на расстоянии, подошла к окну.

— Пелагея сразу после смерти ушла из села и добралась до Астрахани. Там вселилась в дочь местного партийного начальника — большой был человек по тем временам. Ты, наверное, уже начала догадываться: каждое вселение хранителя кулона чувствует Жнец, курирующий соответствующий регион. Поэтому у них есть полная картина переселений, и в книге об этом есть пометки.

— Но как же моральная сторона вопроса? Она же фактически убила ни в чём не повинную девушку! — возмутилась я, начав переживать за неизвестную мне дочь партийного начальника.

— Вот тут есть интересная ссылка. Жнец Астраханской области не стал наказывать Пелагею: девушка, в которую она вселилась, была уже при смерти, ей оставалось жить меньше недели. Жнец пошёл даже на нарушение. Он не отобрал кулон, а заключил с Пелагеей своего рода соглашение: вселиться она может только один раз, а когда естественным образом умрёт в новом теле — проведёт ритуал и передаст кулон ему. То есть он дал ей прожить одну полную жизнь.

— А почему он на это пошёл?

— Он написал заявление, где подробно расписал мотивы: хотел найти чёрный кулон, близнец белого, справедливо предположив, что два артефакта должны притянуться друг к другу.

— Ой, я совсем забыла… У Добромира же остался подарок Пелагеи. Что с ним стало?

— По записям Жнеца, чёрный кулон так и не нашли. Добромир бесследно исчез после той злополучной ночи, и где кулон — неизвестно. Жнец разослал запрос по всем регионам СССР: не было ли несанкционированного вселения при помощи чёрного артефакта. Но времена были непростые, всем было не до поисков.

— Ну а потом? Когда наступила оттепель, неужели ничего не всплыло?

— Есть предположение, что душа носителя чёрного кулона неразрывно связана с душой носителя белого. И когда Пелагея провела обряд передачи и отошла в мир иной, Добромира тоже не стало — независимо от того, в каком теле он был на тот момент.

— Но как же тогда кулон попал ко мне? Он ведь должен был храниться у Жнеца.

— Ритуал провели по всем правилам, но природу кулона надо понимать, а она до конца не ясна. Либо Жнец что-то не так рассчитал. В общем, сила, высвободившаяся из артефакта, убила его. А сам кулон бесследно исчез и больше не объявлялся — до твоего появления.

Тут я просто остолбенела. Мой кулончик, оказывается, может уничтожить саму смерть? То-то этот засранец из автобуса так его боялся! И в морге искал именно его.

Я попыталась собраться с мыслями.

— Если у меня активировался кулон, значит, у кого-то заработал его близнец?

— Скорее всего, — согласилась Вероника, вернувшись к дивану и поставив пустой бокал на стойку.

— А есть какая-нибудь информация о такой активации? — Я даже чуть взлетела над стулом: получается, где-то ходит человек с теми же проблемами, что и у меня.

— Ну, во-первых, уже скорее не совсем человек. — Вероника посмотрела на меня, не разделяя моего энтузиазма. — А во-вторых, мы совершенно не знаем ни природы чёрного кулона, ни его нового Хранителя. Что до активации — эта информация может быть у Жнеца. Я же, как ты понимаешь, сейчас в свободном плавании и на службе не состою.

— Что же мне делать? — растерянно пробормотала я. — Тоже вселяться в тело, которое на пороге смерти?

— Даже не знаю, что тут посоветовать. Если вселишься без согласования со Жнецом, тебя могут уничтожить ещё до переговоров. А на переговоры надо прийти, чтобы он тебя выслушал и вынес положительное решение. В случае неудачи всё может закончиться плачевно. Есть и ещё вариант: он разрешит вселение, но с оговоркой. Например, заставит пойти к нему на службу.

— Ну вообще-то я не против рассмотреть вариант поработать, — рассудила я.

Вероника криво усмехнулась, будто услышала неприятную или крайне глупую вещь. Помолчала, посмотрела на меня в упор.

— Мне вот любопытно: сможешь ты отнимать у людей душу? Пусть даже они последние мерзавцы.

— Даже не знаю…

Вот об этом я как раз не подумала. Хотя, казалось бы, учёный.

— А сможешь наказывать тех, кто переступил дозволенную черту? Или способствовать этому? Или всё-таки ты пока ещё человек, способный к состраданию?

Я замерла. Меня разом окунули во что-то нехорошее — и, главное, справедливо.

Я честно попробовала себе это представить. Вот я прихожу к человеку — пусть даже к самому мерзкому, к тому, кто это заслужил, — и делаю с ним то, что Граф сделал со мной. Смотрю, как он падает. И иду к следующему, потому что показатели.

— Не знаю, — сказала я наконец. — Правда не знаю. И вот это меня пугает больше всего. Не то, что я не смогу. А то, что однажды смогу и не замечу, когда это случилось.

Вероника посмотрела на меня совсем по-другому — без насмешки.

— Вот то-то и оно, — сказала она. — Вот и я не смогла. Знаешь, как было сложно? Наверное, никто не знает. Это невозможно представить, уж поверь мне.

— Но ты же медиум, или я что-то неправильно понимаю?

— То, что я, оказавшись за порогом смерти, обрела дар, несомненно, добавило нотку пофигизма в моё отношение к жизни и смерти. Но человечности и веры в лучшее у меня не отняло. В большинстве своём я имею дело с простыми, безобидными призраками — теми, что приклеились к родным и не хотят уходить. По психологии они не сильно отличаются от людей: есть злые, есть добрые. Но все хотят одного — быть услышанными и понятыми, даже если болтают ерунду.

— А старые призраки, те, что давно существуют, опасны?

— Их как таковых нет: если душа не ушла, со временем она превращается в сущность низшего порядка. Как раз в такую, как та, что тебе шептала. Я как медиум умею от них защищаться, но кладбищ не люблю и приключений на свою голову не ищу — только если есть необходимость, вызванная угрозой для жизни клиента. Но поверь, такие случаи редкость. Сплошная рутина. Ведь большинство призраков отлавливает Граф, а работает он хорошо, осечек у него до твоего случая практически не было. Я же контачу с теми, кого упустили другие Жнецы: Граф иногда берёт отпуск, и бывает, что тот затягивается даже на год. Потом приходится разгребать завалы… Но, с другой стороны, это и хорошо — у меня появляется подработка. Вот как раз сейчас должен прийти клиент, случай совершенно непримечательный, я бы даже сказала банальный. Никак не хочет смириться с тем, что бабушка отписала квартиру старшей сестре. Считает, что быть такого не может. А она мне сказала послать его далеко и надолго. Вот скажи, как подобрать слова, если человек не хочет понимать истину и обзывает меня шарлатанкой?

Я промолчала, углубившись в свои мысли. Квартирные вопросы меня пока волновали мало. Больше беспокоили Граф и мой дорогой кулон. Не дождавшись ответа, Вероника продолжила:

— Что касается твоего случая — я подумаю, как тебе помочь. Возможно, надо будет привлечь кого-нибудь для предварительной договорённости с нашим Жнецом.

— Спасибо, Вероника, — задумчиво проговорила я.

— Пока не за что. У тебя какие планы?

Я задумалась. Было заметно, что помочь мне она хочет, но опасается: она явно продолжала меня сторониться, боясь, что я в неё вселюсь.

— Да я пойду тогда, родственников навещу. А к тебе забегу на днях, узнаю новости.

Вероника заметно расслабилась и даже начала улыбаться. Попрощавшись и поблагодарив её, я откланялась.

Глава 6

Увидев перед собой коллегу по цеху — Жнеца Карелии, князя Меншикова, — Граф сильно взволновался. Ох, хорошо он знал этого господина, ещё со времён Северной войны. Тот был тогда фаворитом Петра Первого и показал себя талантливым полководцем. Но что удивительно: после смерти в ссылке бывший фаворит взял и осел в карельской земле, отказавшись возглавить куда более предпочтительную Лифляндию. Тогда между ним и Графом состоялся любопытный разговор.