Развод. Счастье из прошлого

Ева Ель

Развод. Счастье из прошлого

Глава 1. Горькая правда

Дверь в кабинет приоткрыта. Секретарша куда-то исчезла, и вскоре я понимаю, куда именно — к характерным шлепкам и скрипу добавляется ее вопль.

Секретаршу Лидочку я не люблю, наглая особа всегда смотрит на меня свысока и ведет себя вызывающе, хотя на самом деле учредитель фирмы — я, а не мой муж. Но Алексея она устраивает, он постоянно хвалит ее за отзывчивость, а также за готовность работать сверхурочно, и я до сих пор не вмешивалась, полагая, что ему видней, ведь именно у него Лидочка трудится секретаршей.

Сейчас наглость этой особы бьет все рекорды. Это ж надо — привести своего ухажера в кабинет начальника и устроить там секс-марафон. Пусть бы на своем столе развлекалась, бесстыжая. Горя желанием отчитать нахалку, распахиваю дверь — и застываю от увиденного. Ухажером, пристроившимся к лежащей на столе секретарше, оказывается не кто иной как мой муж, Алексей.

Лёшенька, смысл всей моей жизни, тот, ради кого я вложила все деньги, полученные после смерти родителей, в семейный бизнес, встряхнула все отцовские связи, чтобы поднять новорожденное детище и дать ему жизнь, а потом тихо отошла в сторонку, чтобы не мешать любимому мужу строить карьеру и становиться великим.

И Лёшенька становился, рос, матерел, приобретал лоск и блеск, обзаводился статусом, а я готовила борщи, занималась домом и старалась сделать все, чтобы дорогой супруг чувствовал себя счастливым в уютном семейном гнездышке.

Вот только почему-то в последнее время милый дом все меньше его привлекает. Лёшенька, точнее, теперь уже Алексей Петрович, постоянно задерживается на работе, уезжая из дома даже в выходные, и теперь я знаю почему — причина прямо перед глазами — стонущая, потная, с задранной юбкой и приоткрытым от неожиданности ртом.

Лицо у секретарши, и без того не обремененное интеллектом, при виде меня делается еще глупее, глаза округляются, и она становится похожа на рыбку из аквариума.

Муж реагирует примерно также, но растерянность на его лице почти сразу сменяется тем странным выражением, которое я у него уже не раз видела, но не могла толком объяснить, столь быстро оно исчезало.

Хлопнув секретаршу по голой заднице, он возвращает ее юбку на место и приказывает: «Выйди». Сам же, застегнув брюки, усаживается в кресло и смотрит на меня с вызовом, словно не ему, а мне сейчас должно быть стыдно.

— Что здесь происходит? — запоздало произношу я. Грозно не получается, внутри закипают слезы.

— А ты как думаешь? — муж смахивает забытые секретаршей трусики в ящик письменного стола.

«Почему они такие маленькие, если у нее такой огромный зад?» — мелькает мысль, и я понимаю, что размышляю не о том.

— Думаю, нам стоит развестись, — слышу свой голос словно со стороны. — Уходи из моего дома. И из моей жизни. Я больше не хочу тебя видеть. Сообщи, где остановишься, я пришлю туда твои вещи.

Муж злобно скалится, вмиг превратившись в совершенно чужого человека — такого выражения лица я прежде у него не видела.

— Даже и не мечтай. Никакого твоего дома больше нет, он давно переписан на меня. И бизнес тоже, и все наше имущество, включая обе машины и квартиру твоих родителей. Так что, если не хочешь ночевать на улице, сиди тихо и не рыпайся. Так и быть, я оставлю за тобой одну из гостевых спален на третьем этаже. А Лидия переедет ко мне. Скоро у нас родится ребенок. Да-да, она способна дать мне то, чего не можешь дать ты, тупая бесплодная корова!

Застываю, не в силах вымолвить ни слова. Мир разлетается на осколки. Хочется кричать, но нет сил, хочется плакать, но нет слез, только боль, тупая и холодная, расползается внутри, поглощая радость и свет, и само желание жить, которое еще плещется где-то на самой глубине, но с каждым мгновеньем его становится все меньше и меньше...

— Ну, чего стоишь, — рявкает Алексей, — пошла отсюда!

Чувствуя себя абсолютно мертвой, с трудом переставляя ноги, выхожу в приемную. Наглая усмешка секретарши не вызывает никаких эмоций. Дойдя до лифта, спускаюсь на подземную стоянку, добредаю до машины и сажусь за руль. Аккуратно выезжаю на улицу и отправляюсь привычным маршрутом, домой. Зря приехала, понимаю запоздало. Не надо было. Или все-таки не зря?

Додумать не успеваю — прямо перед машиной на дорогу выскакивает девочка. Понимая, что затормозить не успею, выворачиваю руль вправо, и со всего разгона врезаюсь в столб.

Последнее, что остается в памяти — красный мяч, летящий в стекло, и испуганное лицо малышки, застывшей неподалеку.

Глава 2. Пробуждение

Прихожу в себя в больничной палате. Катетер в вене, куча тихонько шумящих мониторов в изголовье и отсутствие соседей намекают на проблемы, но начать волноваться не успеваю — в комнату входит медсестра, спрашивает о самочувствии, после чего новая порция лекарства погружает меня обратно в беспамятство.

Во второй раз просыпаюсь от шума — в коридоре за дверью кто-то ругается. Прислушиваюсь, и сердце словно холодной рукой сжимают — там, в коридоре спорит с кем-то мой муж Алексей. Жесткая властная интонация напоминает о последнем разговоре, и пережитая душевная боль, куда более сильная, чем боль телесная, снова возвращается. Попытаюсь расслышать, о чем спор, понять, чего он хочет, но не выходит — шум в голове не дает сосредоточиться.

И тут меня посещает догадка — вдруг он понял, что был не прав? Вдруг его замучила совесть, и после того разговора он помчался за мной, увидел, что я попала в аварию, осознал, что не готов меня потерять и теперь рвется сюда, в палату, чтобы извиниться? Вдруг он там, в коридоре, переживает, волнуется? Места себе не находит? А ругается, потому что его не хотят пускать!

Да, конечно, все так и есть! А как иначе? Ведь мы столько лет вместе, я всегда была ему верна, всегда принимала его сторону, старалась во всем угодить, сделать все, чтобы ему было хорошо. Молчала, когда у него было плохое настроение. Радовалась вместе с ним каждой его победе. Верила, доверяла, вдохновляла…

Да, именно так, он понял, что я ему нужна! Иначе зачем он здесь?

Представляю его виноватое лицо и чувствую облегчение, смешанное с надеждой — все еще можно изменить! Мы во всем разберемся, со всем справимся! Я справлюсь, пусть даже за нас двоих! Ведь все это время я так его любила! Я смогу, я прощу…

Из памяти выплывает перекошенная злобой физиономия и слова, что ударили хуже пощечины по самому больному — «тупая бесплодная корова». Сердце бьется раненой птицей, словно хочет вырваться из тесной клетки, чтобы наконец обрести свободу.

В изголовье пищит какой-то прибор. Голоса в коридоре смолкают. В палату влетает медсестра, и вскоре мое сознание уплывает в небытие, дарящее долгожданный покой.

Третье пробуждение приносит боль. Болит все — ноги, руки, но особенно сильно болит голова. Застонав, смотрю на дверь, надеясь, что добрая медсестра вот-вот появится и поможет. Но она почему-то появляться не спешит.

Вместо нее в палату входит Алексей.

— Ну как ты тут? — интересуется он как бы между прочим, поправляя сползающий с плеч белый халат. — Жива? — В коридоре слышатся голоса, и он, нервно оглядывается. — Слушай, Катерина, я на минуту, — выхватив из под мышки папку, он раскрывает ее, щелкает извлеченной из кармана ручкой и подходит к кровати, — подпиши по-быстрому, и я исчезну, вот тут, внизу, — он указывает на строчку в нижней части листа.

Никакого раскаяния, никакого сочувствия, ничего, что хотя бы капельку намекало на то, что он сожалеет о произошедшем.

— Что это? — глотая обиду, спрашиваю я. Сознание туманится, буквы пляшут перед глазами, не желая складываться в слова. На мгновенье мелькает мысль, что никакой измены с последующим разговором не было, что все это померещилось мне в горячечном бреду — я просто заболела, попала в больницу, и в голове все перемешалось…

— Да какая разница, подписывай давай, — огрызается Алексей, возвращая меня в реальность — никогда прежде он так грубо со мною не разговаривал.

— Нет, — хочу отодвинуться, но бортики кровати не пускают.

— Что значит «нет»?! — рявкает супруг. — Давай подписывай, живо!

— Нет, — сжавшись от страха, повторяю я и, видя его перекошенное злобой лицо, понимаю, что сейчас он сделает что-то непоправимое.

— Ты хорошо подумала? — в голосе мужа сквозит неприкрытая угроза. Такого он тоже раньше себе не позволял.

Становится жутко, сейчас я полностью в его власти, он может сделать со мною все, что угодно.

Судя по выражению лица, Алексей тоже это понимает — губы кривит усмешка, не предвещающая ничего хорошего. Холодный оценивающий взгляд скользит по приборам и останавливается на капельнице.

— Подумай еще раз. Ну же, я жду. Подпишешь?.. Нет? Ладно, как знаешь. Ты ведь в курсе, что лекарства нужно вводить медленно? И если я сдвину вверх вот это колесико, — он указывает на регулятор, — то твоему бедному маленькому сердечку придет конец. Ну или еще что-нибудь приключится, не знаю. Варианты могут быть разные, но ни один тебе точно не понравится, — оцепенев, не в силах издать ни звука, наблюдаю за тем, как холеные пальцы ложатся на регулятор капельницы. — Последний раз спрашиваю, подпишешь? — смотрю на его руку и не могу пошевелиться от страха. — Ладно, ты сама напросилась, — Алексей сдвигает колесико вверх, и лекарство начинает капать быстрее, а затем уже и вовсе льется, — Ну как? Все еще не хочешь подписывать?

Сердце пускается вскачь, меня трясет от подступающей паники…

«Кто-нибудь, помогите!» — мысленно кричу я, не в силах вымолвить ни звука.

Глава 3. Спасение

— Ну что, продолжишь упрямиться? — с усмешкой произносит Алексей.

Хочу закричать, но вместо крика из горла вырывается хрип.

— Просто кивни, — человек, которого я еще недавно любила, и который сам клялся мне в любви, смотрит с презрением.

Внезапно из коридора доносятся шаги, дверь распахивается.

— Кто вас сюда пустил? А ну вон отсюда! — в палату врывается врач в сине-зеленой униформе.

Алексей дергается от неожиданности.

— Там… сдвинул, — поднимаю руку, указывая на регулятор капельницы, — силы покидают так стремительно, что больше ничего сказать не могу. Под возмущенные крики и топот ног снова отключаюсь.

Когда открываю глаза в следующий раз, то первым делом думаю, что все еще сплю — на меня смотрит рыжая кудрявая девчушка лет четырех, стоящая возле кровати.

— Ты Катерина? — деловито спрашивает она.

— Да, а ты? — малышка такая забавная, что я непроизвольно улыбаюсь.

— И я Катерина, — светло-карие глаза смотрят изучающе. — А ты чего лежишь? Болеешь? А что у тебя болит? Ручка? Ножка? Голова? Лицо? Се-ле-зёнка? А почему ты тогда улыбаешься? Я вот, когда болею, не улыбаюсь. А если ты улыбаешься. значит не болеешь. А если не болеешь, давай поиграем?

— Давай, — отвечаю я, — а во что?

Из коридора доносятся шаги.

— В прятки, — отвечает девчушка и, плюхнувшись на пол, шустро заползает под кровать. — В очень тихие прятки, — слышится уже оттуда.

Дверь открывается, и появляется уже знакомый доктор. Подходит к кровати и, улыбнувшись, произносит:

— Привет.

Вглядываюсь в его лицо и удивленно вскрикиваю.

— Илья! — моя первая любовь и бывший одноклассник, повзрослевший и возмужавший, смотрит на меня все с той же теплой улыбкой, что и двадцать лет назад. — Что ты здесь делаешь?

— Работаю. Как ты себя чувствуешь?

Прислушиваюсь к себе.

— Да вроде нормально.

— Очень хорошо. Просто отлично, — он смотрит вниз, на торчащую из-под кровати детскую ножку. — А ты тут случайно не видела девочку? Рыженькую такую, кудрявенькую. А то я ей там сок принес, а она куда-то пропала. Придется мне этот сок медведю Аркадию отдать.

— А какой сок девочке принесли? Абрикосовый? — «толстым» голосом просят из-под кровати.

— Абрикосовый.

— Девочка сказала, что скоро придет. А Аркадию сок не надо, у него ди-а-рея.

— Ну раз диарея, тогда ему и правда не надо, — с серьезным видом отвечает Илья. — Жду две минуты и отдаю сок зайцу Степану, у него диареи нет. Я чуть позже к тебе загляну, — улыбнувшись мне, добавляет он шепотом.

И уходит.

— Степану нельзя, — пыхтит девчушка, вылезая из-под кровати, когда за ним закрывается дверь, — У Степана ал-ли-грия. Я к тебе позже зайду, — она машет рукой на прощание и со всех ног бросается прочь из палаты.

Какая славная, думаю я, глядя ей вслед. Значит, у Ильи есть дочка. Повезло.

Когда мы виделись в последний раз, у него даже подруги не было. Я приглашала его на свадьбу, но он не пришел — вежливо отказался, отведя взгляд. Настаивать я не стала, как и спрашивать почему.

О причине отказа чуть позже просветила меня подруга Инга, с которой мы тогда еще не раздружились. Назвала меня бессердечной эгоисткой, которая не думает о чувствах других. Я действительно не думала, ослепленная своей любовью — Лёшенькой, кроме которого мне тогда никто не был нужен.

Только сейчас, после того как он предал и чуть меня не убил, я наконец понимаю, какой слепой и глупой была все эти годы. И как много потеряла — у меня не осталось ни друзей, ни близких. Родители погибли в аварии, а друзей как-то незаметно вытеснили семейный заботы. Встречаться было некогда, а в гости позвать не получалось — муж не одобрял, что, впрочем, не мешало ему приглашать на ужин своих друзей и деловых партнеров.

Инга долго пыталась меня вразумить, достучаться, но у нее ничего не вышло. Из-за этих увещеваний мы и раздружились, и я осталась одна со своей жизнью и своей неземной любовью. А когда любовь умерла, то и от жизни ничего не осталось.

Чувствуя тоску и безнадежность, закрываю глаза и пытаюсь уснуть. Как ни странно, у меня это получается.

Просыпаюсь, когда приходит медсестра мерить температуру. Едва она уходит, как появляется Илья.

— Долго я тут лежу?

— Три дня. И ты успешно идешь на поправку. Такими темпами я тебя скоро смогу отпустить домой.

Ужас произошедшего мгновенно встает перед глазами, и я, не удержавшись, всхлипываю.

— Не надо домой! Я туда больше не вернусь!

— Конечно, как скажешь, — Илья дотрагивается до моей руки, — только не волнуйся. Тебе сейчас волноваться вредно. Не хочешь домой, придумаем что-нибудь другое. Все будет хорошо. А мужа твоего…

— Не надо мужа!

— Конечно, не надо. Я его к твоей палате на пушечный выстрел не подпущу, обещаю. Эта медсестра у нас новенькая, я с ней уже поговорил, подобное не повторится. Если могу тебе чем-то помочь, только скажи. Захочешь поговорить с психологом, договорюсь о консультации, — я мотаю головой, не представляя, как смогу рассказать кому-то постороннему о том, что произошло. — Или со мной поговори, если хочешь. Но только завтра, ладно? А сейчас тебе нужно успокоиться и поспать. Хорошо?

Киваю и невольно улыбаюсь, чувствуя себя маленькой девочкой, которую окружили заботой, не хватает только зайца Степана. Это непривычно и так приятно.

Только сейчас понимаю, как сильно все эти годы мне не хватало тепла и внимания.

Как сильно повезло жене Ильи, подумаю, засыпая.

Глава 4. Соседка

На следующий день меня переводят в общую палату. Соседок всего две: одна — таджичка Амина, не говорящая по-русски, и потому молчаливая, вторая — Ирина, крашеная блондинка неопределенного возраста, большая любительница поболтать.

Все еще чувствуя слабость, долго разговаривать не могу, и она, поняв, что собеседницы из меня не выйдет, убегает к подружкам в соседнюю палату.

Возвращается полная новостей, которые нужно срочно рассказать, поэтому отдохнуть удается мало. Попытка притвориться спящей проваливается. Спасает меня появление Ильи.

Его внеплановый визит и обращение на «ты» не остаются без внимания соседки.

— Ты знакома с завотделением? — спрашивает Ирина, когда Илья уходит. Вид у нее такой, словно она застукала меня на месте преступления и жаждет вывести на чистую воду.

— Знакома, — отвечаю, не спеша вдаваться в подробности.

— Поня-атно. Давно?

— Да.

— Я-асно.

Не знаю, до чего бы она доспрашивалась, но тут появляется малышка Катерина, и соседка умолкает, навострив уши.

Впрочем, о ней я скоро забываю — Катерина знакомит меня с тем самым зайцем Степаном, который оказывается потерт, но мил, как и все любимые игрушки.

— Степан тебе подарок принес, — громким шепотом произносит Катерина. — У него дырка в боку, там тайник. Доставай, — она протягивает мне игрушку. В тайнике обнаруживается подтаявшая, слегка помятая конфета «Красная шапочка». — Вкусная, я попробовала.

— Катенька, хочешь яблочко? — произносит Наталья, врезаясь в наш разговор, словно атомный ледокол — резко и неумолимо.

— Тётя, детям нельзя ничего брать у незнакомых взрослых. Ты такая большая, а не знаешь! – заявляет девочка.

Улыбка у Ирины выходит слегка кривоватой.

— Так давай познакомимся. Меня зовут тетя Ира. А ты — Катя?

— Катерина, — поправляет ее девочка.

— А мама тебя как называет?

Катерина напрягается, смотрит на нее исподлобья, словно загнанный в угол зверек… И тут раздается звон — Амина, которая все это время тихонько вязала у себя на кровати, роняет спицу.

Девочка вздрагивает, выныривая из затянувшейся паузы.

— Пока, я к тебе потом зайду, — обращается она ко мне и убегает из палаты.

— Чего это она? — Ирина пожимает плечами. — Я же просто спросила.

Смотрю на забытого зайца, затем на соседку. И качаю головой.

— Не нужно лезть к ребенку с расспросами.

— А что такого? — вскидывается та. — Уж и спросить нельзя? Раз она тут везде бегает, значит можно!

Подивившись ее логике, ответить не успеваю — вскочив, Ирина торопливо уходит. Судя по быстро затихшим шагам — к соседкам.

Я остаюсь одна, не считая Амины. Тихое позвякивание спиц успокаивает, заяц Степан, оставленный на кровати, с многозначительным видом смотрит в никуда. Конфета в моих руках призывно алеет фантиком. Смотрю на нарисованную девочку и думаю — не засунуть ли конфету обратно, но потом разворачиваю, улыбаюсь, заметив надкушенный край, и съедаю. Вместо нее в тайник отправляются две лимонные карамельки и сердечко с надписью «спасибо», которое рисую на вырванном из блокнота листе, мысленно поблагодарив врачей скорой помощи, которые вместе со мною из машины забрали и мою сумку.

Ирину я вижу только на обеде, сидящую за столом с подружками. Чувствую, что на меня смотрят, оглядываюсь, и четыре болтушки дружно утыкаются взглядами в свои тарелки.

В тот момент я не придаю значения этому разглядыванию — ну смотрят и смотрят, что с того? Но когда возвращаюсь обратно в палату, ощущаю себя очень неуютно — кажется, что на меня смотрят сразу все, кто есть в столовой.

Списываю это на обычную мнительность, уверенная, что показалось — ну откуда такое внимание к моей скромной персоне. Однако во время полдника история повторяется, а к взглядам прибавляются шепотки. Теперь, уходя, я уже не сомневаюсь, что действительно стала объектом всеобщего внимания.

От размышлений об этой странности меня отвлекает малышка Катерина, которая забегает за своей игрушкой.

— Степану пора домой, — заявляет она, забирая мехового друга. — Он потом еще придет, а пока надо ехать, а потом мыться, кушать и баиньки.

— У Степана для тебя подарок, — отвечаю я. И шепотом добавляю: — В тайнике.

— Поняла, — по-деловому кивает малышка и, попрощавшись, убегает.

Какая славная, в который раз думаю я, глядя ей вслед. И ловлю себя на том, что улыбаюсь.

На ужине меня разглядывают уже в открытую, не таясь. Кто-то с любопытством, кто-то с осуждением. На этом дело не заканчивается — медсестра, которая перед сном приходит раздавать таблетки, почему-то глядит на меня так мрачно, словно я — ее кровный враг.

— Что происходит? — спрашиваю чуть позже у Ирины, уверенная, что она точно знает причину, но та делает удивленное лицо.

— Ты о чем?

— Почему все так на меня смотрят?

— На тебя? Смотрят? Да брось, тебе показалось, — заверяет она, отведя бегающий взгляд. — Просто ты новенькая, вот всем и любопытно.

Причину столь нездорового внимания к своей персоне я выясняю следующим утром.

Глава 5. Интриги

На следующий день взгляды окружающих превращаются в действия — после завтрака ко мне подходит женщина из соседней палаты и просит поговорить с заведующим, чтобы он разрешил ей съездить домой. Следом за ней подходит другая пациентка, пожаловаться на вредную медсестру, рассказать о которой заведующему тоже полагается мне. Третья хочет кондиционер и избавиться от соседки, а четвертая интересуется, каков заведующий в постели.

Это становится последней каплей — сбегаю в палату и решаю больше с Ириной не разговаривать.

Начинается обход, и тут я узнаю, что лечить меня будет вовсе не Илья, а суровый мужчина по имени Виктор Константинович.

— Он очень хороший врач, — заверяет меня Илья, заглянув в палату чуть позже. — Но я в любом случае здесь, рядом.

Следом за ним прибегает Катерина, сразу с двумя игрушками — к зайцу Степану добавляется жираф.

— Знакомься, это Юрчик, он тут с тобой побудет, проследит, чтобы тебя никто не обижал, — обернувшись, она исподлобья смотрит на Ирину. — У него копыта бьют прямо в лоб. Я проверяла. Никита из моей группы так ревел, мне потом конфеты не дали. В общем, держи, пригодится.

Она вручает мне жирафа и, усевшись на кровать, принимается болтать ногами.

— А почему ты, Катенька, не в садике? — спрашивает Ирина, слащаво улыбаясь.

— Там чума, — не моргнув глазом, отвечает девчушка.

— Чума? — Ирина выпучивает глаза. — Наверное, ты что-то путаешь.

— Нет. Чума, на букву «чу».

— Катерина, не пугай людей, — произносит Илья, заходя в палату. — Нет там никакой чумы. Пойдем, у меня для тебя дело есть.

Уходит малышка неохотно, в дверях оборачивается и произносит:

— Я еще вернусь.

Мне тоже жаль с ней расставаться.

Ирина уходит к соседкам, и я как раз подумываю о том, чтобы попросить Илью оставить дочку со мною на подольше, когда в палату входит медсестра. Та самая, вчерашняя — взгляд ее за прошедшее время теплее не стал. Подойдя к кровати, она протягивает мне планшет с бумагами и ручку.

— Подпишите. Это согласие на медицинское вмешательство и документы для страховой, — я пробегаюсь взглядом по листу, убеждаюсь, что это именно то, о чем она сказала и, вписав свою фамилию, ставлю подпись внизу листа. — Еще тут, — медсестра, торопливо переворачивает страницу, затем оглядывается на дверь.

Второй лист оказывается согласием на обработку персональных данных. Подумав, все-таки подписываю, и медсестра переворачивает еще одну страницу, — здесь, — велит она, ткнув пальцем в пустую строчку внизу. — И побыстрей, мне работать надо, — она опять озирается на дверь.

Подписывать что-либо, не глядя, я не собираюсь. Дождавшись, пока исчезнет загораживающая текст рука, пробегаюсь взглядом по листу и не верю глазам. Посматриваю еще раз и понимаю, что не мерещится.

— Что это? — поднимаю взгляд на медсестру.

— Подписывай, — шипит она, — живо!

— Вы в своем уме? Это документ на передачу прав собственности! Кто вам это дал? И зачем? — перед глазами как наяву возникает перекошенное злобой лицо Алексея. — Мой муж… это он, верно?

Вырвав у меня планшет, медсестра отскакивает от кровати.

— Ты ничего не докажешь! Попробуешь раскрыть рот — пожалеешь, — внезапно злоба на ее лице сменяется участием. — Ой, больная, да у вас галлюцинации! Я сообщу врачу, это очень тревожный симптом, — и она уходит, оставив меня с бешено колотящимся сердцем.

Свидетелей у меня действительно нет — Ирина ушла, а вторая соседка, не зная русского языка, наверняка ничего не поняла.

«Спокойно! — приказываю себе. — Отставить панику! Медсестра не посмеет ничего сделать. Я расскажу Илье правду, и моим словам он поверит».

Я почти успокаиваюсь, когда из коридора доносятся торопливые шаги, дверь распахивается, и на пороге возникает все та же медсестра, но теперь уже вместе с моим врачом.

— Вот, Виктор Константинович, сами посмотрите: даже внешние признаки совпадают — видите, какой у нее взгляд? — негромко, но явственно произносит она, глядя на меня со злорадством.

— Спокойно, — отвечает врач. И, подойдя ко мне, спрашивает: — Как вы себя чувствуете?

— Нормально. А Илья…

— Ваш лечащий врач — я, и разбираться с вашим здоровьем буду тоже я. Что вас беспокоит?

Снова чувствую подступающую панику, но решаю держаться до последнего.

— Меня ничего не беспокоит. Просто медсестра хотела, чтобы я подписала документ, который ей подсунул мой муж.