![Грязь](/covers_330/68499929.jpg)
Полная версия
Грязь
– Мебель, картины …, – вставляю я.
– Нет, деревяшки ерунда, они сломали мой уклад. У меня каждая вещь на своем месте. А тут четыре десятка рук и, – он мило улыбается, – Следующие пять часов я провел на кухне. Я пил чай, – он продолжает улыбаться, – Китайский чай. Они рыскали по шкафам и полкам, шерстили книги, двигали мебель, да так бодро, что понятые едва успевали моргать. И знаете, где они нашли наркотики?
– Не имею ни малейшего представления.
– А представьте! Кухня, я здесь, – он показывает на точку своего места нахождения, – А они вот здесь, – он показывает на точку в метре от себя, – Там полка, обычная такая, стеклянная с фарфором. Она висит на стене, и я даже не помню, когда в нее заглядывал последний раз. Да и вряд ли кто-то вспомнит, разве что помощница по дому. В какой-то момент вокруг меня собирается много людей, и один из них невзначай пробрасывает нет ли у меня чего запрещенного. Я изобретаю наивное, даже детское выражение лица и шучу, что у меня нет ни муки, ни стирального порошка, ни соды, ничего близко похожего на наркотики. Я уже понял, что именно они должны были найти. И тут самый полный и самый вонючий человек открывает стеклянную полку, мою стеклянную полку с великолепным фарфором Мейсен, и словно в кино из тонкой белоснежной чашки двумя пальцами извлекает пакет. Достает и демонстративно заявляет: «Понятые, обратите внимание … пакет с порошком белого цвета».
– Фокусы подвезли, – снова невпопад вылетает из меня.
– Я, стокилограммовый я, съежился до молекулы, я был готов разорваться на атомы. Как же глупо и нелепо я выглядел в тот момент. Представляете, я манерничаю и издевательски шучу про порошок, а через секунду у меня находят этот самый порошок. Понятые нездорово выпучили глаза и словно гуси вытянули шеи. Я даже не сомневаюсь, что это будет кокаин, кокс высшего класса.
– Не сомневаюсь.
– Я сдулся, следом сдулся мой стройный мир и мои представления о безопасности. Я вдруг понял, что я ничто. Я пыль под копытами их коней, я блевота их псов, меня не существует. Меня ошпарили кипятком, смешанным с колом, и заставили обтекать. Дальше все было словно в бреду. Я требовал адвоката, требовал экспертизу.
– Разве это важно?
– Нет, уже не важно. Оказывается, если я чист, а наркотики есть, значит они добыты для продажи, а там и сроки больше и моя опасность для общества. Знаете что, Тарас? Никогда, никогда в жизни я не прикасался к этому дерьму. Ни в лихие студенческие, ни в жирные девяностые, никогда! Дым коромыслом, столы ломятся от наркоты, на столе салатница, в которой гора этой дряни. Дороги опоясали телецентр и замкнулись, телевизионные боссы стелются по полу, рядом с ними ползают олигархи, чиновники класса «А» и их любовницы класса «А+». Обдолбано всё и все, и только я пью свой зеленый чай.
Журналист опускает глаза, в них тлеет грусть.
– Ну что, полегче? – он говорит тише и проглатывает окончания, отчего тон становится снисходительным, родительским.
– Спасибо, да, – отвечаю я искренне.
9.
Для следующей встречи она выбирает брюки, обтягивающую белую блузу и пиджак. Пиджак кажется слегка великим в плечах и руках, словно его хозяйка, не предупредив, сбросила десяток-другой килограмм. Это называется «оверсайз», выглядит странно и не органично. В остальном картина поражает постоянством: железная мебель, черная кожаная папка и маленькое окно с решеткой. Из дополнений – запах еды. Кто-то из охраны бодро потчует, а запах тушеной капусты вырвался наружу и обуял всю округу.
– Выбирайте тему. Отцы или дети? – начинает она.
Я не успеваю присесть, кидаю любопытный взгляд и зависаю. Она же опускает глаза и церемониально расстегивает молнию папки. Вопрос был брошен невзначай и не требовал ответа.
– Отцы, мы, вроде, на этом остановились.
Я понимаю, куда катится обоз. Конструкция не полная, местами подлатана догадками, но в целом стройная. К этой встрече я подготовился.
– Как скажете. Что случилось с вашим отцом?
– Товарищ следователь, правила остаются прежними. Колек, Колюня, или Коля, мы говорим о ничтожестве по имени Коля.
– И что же случилось с Колей?
– Ответ вы знаете, – я выпрямляю указательный палец в сторону папки.
– Хочу услышать от вас.
– Сосед, все звали его Эдуардыч. Это он окончил славный полет Коли. Знаете, есть люди без имени. Они всегда Николаичи, Семенычи или Петровичи. Эдуардыча звали Эдуард. Кажется, Эдуард Арсеньевич. Они жили с другой стороны.
Следователь достает из папки фотографию старого деревенского дома. Я жил в похожем, и не знай всей истории, легко поддался бы обману. По свежести снимка и его цветности можно определить, что изображение сделано недавно. Только это фальсификация. От отчего дома осталась одна печка, старая и кривая. Полагаю, дом полыхал ярко и натужно густо дымил. На карточке дом, вполне себе целый деревенский дом на две семьи. С противоположных сторон дома пристроены два деревянных крыльца. Одно ухоженное, ярко-зеленое, второе серое и угрюмое.
– Сохранилась халупа, – я стараюсь скрыть презрение, но голос срывается, – Мы тут, – я тыкаю пальцем в серость, – Эдуардыч тут, – тыкаю в зеленку, – Вообще он был таким, – я кривлю лицо, – Добрым что ли, глупым. Я знал его расписание по секундам, его комната находилась за стенкой. Сначала просыпались его пиздюки …
– Почему именно такое слово?
– Мелкие, семенящий топот, постоянный крик. Его жена плодилась каждый год, моя мама не успевала делиться одеждой с его приплодом. Он просыпался рано. Топот Эдуардыча отличался от остальных, он ходил с пятки. Широкие шаги, четкие глухие удары, скрип половиц. Коля уезжал, и тогда узнаваемый топот Эдуардыча перемещался в спальню к маме. Мама закрывала рот и сдерживала стоны, но Эдуард Арсеньевич был неутомим. Он мог и два, и три раза, ну вы понимаете.
– Не понимаю. Не понимаю, как эта информация соотносится с тем, что случилось с вашим отцом. То есть Колей.
– Все просто. Колек возвращался с вахты, и звал Эдуардыча, нет, не трахнуть мамку, выпить. В один их таких вечеров Эдуардыч и признался Коле, что спит с его женой. Коля включил гордость, его тестикулы съежились, тогда он набросился на трахаря с ножом. Только вот незадача, трахарь оказался не из робкого десятка, он дал сдачи.
– За что и был осужден, пятнадцать лет.
– За что и был.
– Только все было не так. Верно? – она улыбается одними глазами.
– А как? Как, по-вашему, умер Коля?
– Это вы мне расскажите.
Я молчу. Молчу не, потому что боюсь возвращаться в тот дом или те воспоминания. Следовательница обаяла, она удивляла и восхищала тем, как все ближе и ближе подбиралась ко мне, как умело сочетала женское и профессиональное. Возможно, она даже догадалась о моей эрекции. Я сползаю под стол, упираю руки в крышку и опираюсь на ладони подбородком.
– Мне двенадцать. Антона нет, мама совсем плоха. Он приезжает. Я задаю себе один и тот же вопрос, чего он вообще приезжает. Денег от него нет, добра нет, ничего нет, он вообще не человек. Потом я понял, он приезжал, потому что там, в другом месте, так нельзя. Там он Коля, Коля добытчик, там он скован по рукам и ногам. А здесь, в деревне в этом старом, перекошенном, пахнущем кладбищенским смрадом, доме он свободен, свободен делать что хочет, с кем хочет, и когда хочет.
– И что же он делал? Глубокие ожоги по всему телу – это его рук дело?
Я еще больше кривлю лицо, – Давайте так. Дальше, как говорит мой сосед-сокамерник журналист, я буду рассказывать, словно пишу книгу, словно факты и события – всего лишь вымысел, плод моей фантазии. Он утверждает, за фантазии, даже самые страшные, у нас не наказывают.
– Очень интересно, – она говорит с придыханием. Моя эрекция усиливается.
– Кухня, небольшая такая кухонка. Маленькое окно во внутренний двор, печка у стены, стол и холодильник. Печка белая, крашеная, на стенах обои. Они тоже светлые, в цветочек. Бледно-зеленые, кажется. Несмотря на ветхость строения изоляция такая, что можно сутки без остановки кричать, никто не услышит. Стоило Коле постучать в стену, как тут же появлялся собутыльник Эдуардыч. Он ждал, словно все время сидел по ту сторону стены и ждал приглашения. Услышав стук, он срывался, вылетал из дома, сносил свою калитку, пулей несся вдоль забора, проникал на наш участок и оказывался на пороге. От стука в стену до его появления проходили жалкие секунды.
Я вижу, как следователь пытается скрыть улыбку.
– Коля всегда приходил пустым, ни выписки, ни закуски. Он снимал обувь, прятал под лавку, а завидев отца, делался виноватым. Это происходило само собой, непроизвольно. Брови любовничка становились домиком, низкий лоб морщился, а щеки по-детски надувались. Подобное лицо на крепком мужском торсе нелепость, но подобное повторялось снова и снова. Согласитесь, это особый вид извращенства? Сначала трахаешь львицу, а потом идешь на обед ко льву.
Следователь сжимает губы и утвердительно кивает головой.
– Вот сидят эти двое, выпивают, ведут светскую беседу. Коля хвалится сыном на стороне, щечки, там, пушок на голове, а Эдуард сбивается со счету, пытается вспомнить количество детей. По разным подсчетам у него их то ли пятеро, то ли шестеро, и все девки. Уязвленный математикой Коля зовет сына, того, который еще живой и заставляет стоять в углу. Ребенок – напоминание, символ мужской состоятельности, тотем. «Сын», – все громче ревет Коля: «Сын». Противно так кричит, размашисто. Только нет ничего в слове, не отзывается внутри, там пустота, зияющая, черная пустота. Вот и стоит ребенок часами в углу у горячей печи, истекает потом и боится пошевелиться. Он еще совсем мал и глуп, но уже знает, чем закончится вся эта хуемерка. Извините …
Следователь понимающе взмахивает рукой.
– В какой-то момент Эдуард оперся на локти, потянулся к собеседнику и выдавил что-то похожее на: «А я и тут бываю», – или: «Вдуваю». Сквозь пары алкоголя мутный рассудок Коли предпринял невнятную попытку уточнить, но Эдуард добил. Он развалился на стуле, вальяжно так, закинул руки за голову (словно в этот момент его кто-то орально ублажал) и довольно разборчиво прокричал: «Женку твою я ебу». Дальше все происходило, словно в замедленной съемке. Коля изогнул тощее тело дугой, дотянулся до печи, схватил огромный нож и резкими взмахами дважды разрезал пространство. Вот так, влево и вправо. Эдуарду даже уклоняться не пришлось, слишком неуверенными были взмахи. Он лишь подался вперед и ударил оскорбленного мужа здоровенным кулаком промеж глаз. Коля как был упал. От резкой и внезапной натуги свалился и Эдуардыч.
Следователь опирается на ладони так, что они закрывают всю нижнюю половину ее милого лица.
– Так вот, если бы я писал книгу, то обратил бы пристальное внимание в угол, туда, где по-прежнему стоял ребенок двенадцати лет. Мне кажется, он должен был набраться смелости, рассечь столб дыма, поднять с пола нож и засадить этому недочеловеку так глубоко, насколько позволяла его жалкая комплекция. Мне кажется, у ребенка не хватило сил пробить грудину с первой попытки, пришлось повторить. Раза с третьего-четвертого нож нашел бы верный путь и утонул в человеческой плоти. Утром мама пришла разбирать завалы, увидела Колю в луже крови и не придумала ничего лучше, чем спасти любовничка. Тот, открыв глаза, ошалел и бросился бежать, да не в соседнее крыло, а совсем бежать. Дальше, думаю, вы знаете. Его поймали через неделю, в районе. Потом его привозили к нам, он показывал и рассказывал, что, да как, и, кажется, признался в убийстве. Пятнадцать говорите? Так он давно вышел, – я улыбаюсь, – И снова сует отросток, куда не попадя.
– Он отсидел четырнадцать. Умер на зоне от рака. Я знаю, вы не верите в бога. Ваше право. Тут храм есть, позовите батюшку, просто поговорите. Тарас, можно вопрос?
– Спрашивайте.
– Юноша, в вашей книге, когда ему это понравилось, понравилось убивать? Когда он понял, что зависит от страданий других?
– Я не знаю, – мои глаза становятся влажными, – Ему, этому ребенку так мало лет. Его жизнь, вся его жизнь – это извращенец отец, и фанатичка мать, за самогоном к Семенычу он бегает чаще, чем в школу, он донашивает одежду за старшим братом, которого убили за пачку сигарет. Все, что носит в себе этот мальчик – это огромное чувство несправедливости. Он бы и хотел понять, но ему никто ничего не объяснил. Никто не сел рядом и не рассказал, какой мир на самом деле, никто не рассказал, какие на само деле эти люди. В вас нет чистоты, в вас нет искренности, нет ответственности. Маленький мальчик сидит на облупленном солнцем крыльце, вокруг носятся куры и гуси, лают собаки, а в воздухе запах первака и кала. И этот маленький мальчик понимает, что все вокруг значит, слова значат, поступки значат, и что у всего есть цена. Нет, вряд ли ему нравится подобный образ жизни. Все время куда-то бежать, все время скрываться и прятаться, но он знает, что честен с собой. И если настанет момент, когда он поймает себя на лжи, будьте уверены, он все сделает правильно.
10.
Я снова не могу уснуть. Сейчас я хочу на свободу, на свежий воздух, в поле. Хочу раздеться догола и идти, неважно куда, просто идти. Я даже уверен, что исколю ноги в кровь, а раненная кожа будет отслаиваться и долго заживать, но я этого хочу. Я хочу боли. Хочу разбежаться и о стену, головой о сортирную плитку, так, чтобы мозги наружу, чтобы самый опытный хирург почесал за ухом и констатировал невозможность исправления.
Стены, толстые стены тюрьмы давят не массой. Они давят грузом поступков тех, кому «посчастливилось» здесь побывать. И невинный журналист, и вор олигарх, и я, и все остальные, все вместе мы делимся с этим местом скрытым и потаенным. Оно, это самое место, прилежно впитывает боль и порок, и отвечает тишиной. Оно прячет наши тайны и молчит, как молчим и мы.
Сегодня эта пизда спросила, любил ли я когда-нибудь. Я вдавил голову в плечи и крепко сжал зубы. От напряжения желваки стали каменными, а вдоль шеи вытянулись сухожилия. В такие моменты внутри что-то щелкает и замыкает, вены на висках наливаются густой кровью, а кисти непроизвольно складываются в кулаки. Крик светофора угасает, а вместе с ним угасают и остальные звуки. «Так, тихо, тихо», – говорю я себе, но в руке ломается карандаш. Я не знаю, как у них это получается, но охрана, кажется, вваливается в помещение для допроса раньше, чем я его сломал. Я не знаю, как у них это получается, но женщины невыносимы.
Любил ли я. Это сейчас, слово любовь – не более, чем паззл, но когда-то все было иначе. Шумная площадь, яркий свет в глаза, такой яркий, что не помогает занесенная ко лбу ладонь. Я слышу музыку, она повсюду, слышу гул, слышу дыхание города. Мне двадцать, может чуть больше. Я вижу, как в ярких бликах на меня приближается что-то, а через долю секунды ударяется. На короткий миг я пугаюсь, адреналин требует агрессии, но нос оказывается в сладком облаке. Ноздри раздуваются, словно парашюты, я выгляжу нелепо. Она пахнет шоколадом с миндалем, и она в моих объятиях. Она пытается освободиться, но как-то неуверенно. Кокетничает что ли, смотрит на меня, улыбается, улыбаюсь и я.
Любил ли я. Что эти люди вообще называют «любовью»? Их любовь – это розовый пони, блюющий разноцветной радугой в море гормонов. Стоит радуге спрятаться за облаком, как химия притупляется, а вслед за ней растворяется и все остальное. Все, что вчера так сильно будоражило и волновало, сегодня стало штилем. Она эта глупая женщина с умным взглядом – следовательница говорит, они жили, не тревожили друг друга, просто жили. В глубине она жалеет, что не завела детей, ведь дети наполняют бытие смыслом; она не жалеет, что не завела детей, не завела с ним. Кажется, об этом сочетании несочетаемого и написаны миллионы строк текста, тысячи стихов и тысячи тысяч сладких песен.
Любил ли я. Один раз, короткий раз, вспышка и столько химии, что не описать самому мудрому химику. Один раз, в котором собрана вся нежность мира, вся преданность и самоотдача. Мы расписались через месяц. Она заехала ко мне в общежитие в статусе жены. Грозная и грузная консьержка утратила суперсилу кричать и выгонять незваных гостей, а после даже подкармливала молодую семью. Консьержка с материнским теплом обнимала ее и называла дочкой.
Консьержка часто сетовала, что он (традиционный он, которого принято упоминать с большой буквы) не дал ей детей. Традиционный «он» не нашептал: «Похудей, причешись и дай кому-нибудь». Вместо этого он отправил даму в мутное путешествие сдобный плюшек, наваристых борщей и дешевого алкоголя. Пару раз в год он подкидывал дамочке разочарование в виде очередного алкаша-электрика, алкаша-сантехника, или просто похотливого проходимца. Она жила в крошечной коморке под лестницей на первом этаже. Великий он сжал ее мир до черно-белого телевизора и старого стола, стоящего у входа в общагу.
– Это вам, – следователь подвигает ко мне плитку шоколада. Синяя обертка с блестящими каллиграфическими буквами манит. В последней встрече следователь считала мои эмоции, на ее лице жили одновременно любопытство и испуг. Она не отпрянула, не приняла защитную позу, а лишь слегка прищурилась и наблюдала порыв моей слабости. Подобного больше не повторится.
Я благодарю за презент одними глазами и обращаю внимание на человека, сидящего в углу. Мужчина, плотный, сальный, в ужасном свитере. По его смешному, круглому пузу скачут старые, выцветшие олени. Полагаю, копытные были белыми или бежевыми, но спустя десятилетие предстали безрадостными кофейно-серыми катышками. Мужчина находится на удалении, оттого его запах меня не достает.
– Я назначила психолого-психиатрическую экспертизу. Эксперт …
Дальше она называет его фамилию, имя и отчество, название учреждения, и какие-то регалии. Я же вижу бледного, замученного жизнью мужичка. Это в кино эксперты высоки и подкованы, остры и резки. Мой эксперт ни рыба, ни все остальное, он кладет голову на грудь (по форме напоминающую женскую) и странно с присвистыванием сопит.
– Я вменяем, не переживайте.
– Это формальность, я должна …
– Знаю. Куда интереснее полиграф, – я пытаюсь улыбнуться, эксперт поднимает глаза.
Я складываю плитку шоколада пополам, еще раз пополам, и только потом открываю. Я беру одну часть, кладу на язык, закрываю глаза. Самое время начать орать, биться головой о стол, а в конце представления обмочиться. Билет в дурку обеспечен, но это не интересный путь. Дурка делает из людей настоящих дураков, а мне нужна свобода, настоящая свобода снаружи и свобода внутри.
– Берите, не стесняйтесь, – мои зрачки прыгают от следователя к эксперту. Они молчат.
– Сегодня о детях, – она суха и слегка манерна. Сказывается присутствие постороннего, хоть и не привлекательного, но все же мужчины. Женщины меняются, когда в поле их зрения появляется самец. Одни наливаются румянцем и окунаются в облако легкого, ненавязчивого муара, другие, наоборот, закрываются. Первое можно с легкостью принять за флирт, а второе за чрезмерную серьезность, однако ни то, ни другое не будет верным. Шоколад тает на языке, я пытаюсь проглотить, но давлюсь и захожусь кашлем.
– Если бы у вас был сын, как бы вы его назвали?
Я вздыхаю. В мире снаружи противно трещит светофор, дворник ритмично шоркает метлой об асфальт, кричит ребенок. Писклявый, но ровный и, не смотря на юный возраст, увесистый крик приближается, эхом врывается в комнату и, увеличивая звуковые волны, удаляется.
Судя по вопросу, следователь перевернула страницу этой непростой повести. Умышленно или нет, я продолжаю давиться, а вместе с тем недоумеваю и восхищаюсь ее скорости. То, на что у жирного мойра ушла бы вечность, она разобрала за пару месяцев. Браво. Она и сама понимает, что идет по тонкой и скользкой дороге, но идет в верном направлении.
– Антон, – шепчу я.
– Кстати, давно хотела спросить. Антон и Тарас – это …
– Шутка двух хиппи. Когда-то они были молоды и были вменяемы.
– Тарас, у вас есть дети? – слово «дети» она произносит с особым теплом, ее голос становится мягким и бархатистым. Я утверждаюсь в догадке, что своих у нее нет.
– Это вы мне ответьте.
– Хорошо. Тогда вернемся немного назад, в вашу деревню.
Черная папка. Вправо, от себя, влево, отворот, запах бумаги.
Она читает, – Котоп Ольга Борисовна, ваша учительница. О, она вас просто обожает. Так, где это? – она бегло читает, – Тарас был одним из самых ответственных учеников, и, пожалуй, самым талантливым. Он легко схватывал материал, феноменально запоминал. В пятом классе Тараса отправили на областную олимпиаду по истории, – она поднимает зрачки, – Вы выиграли олимпиаду, – в ее голосе показное восхищение, – А потом по физике, потом химия. Вы выиграли все олимпиады. Вы гений, Тарас. Но мне интересно другое. Ольга Борисовна утверждает, что вы выиграли олимпиаду по английскому. Но как? В вашей школе не было учителя английского? – восхищение не показное.
– Ольга Борисовна. Она всегда и обо всем знала, но никогда не лезла. Это удивительная черта. Обычно люди лезут, их не просят, а они лезут, их отталкивают и посылают, а они продолжают лезть. Расспросами, советами, шепотом и криком, лезут отовсюду. Сколько раз мы слышали пустое «Послушай меня», или «Вот тебе мой совет», или «Я бы на твоем месте». Ольга Борисовна не лезла. Она тепло и забота, она спокойствие, – я смотрю в окно и щурюсь, – Она доставала из сумки заранее заготовленную книгу, открывала случайную страницу и читала, читала вслух, – я замолкаю, ведь Ольга Борисовна – очень личное воспоминание, оно не для всех, – Школа учит скорости мышления и тренирует память, но ни первое, ни второе не нужно в реальной жизни. Вам ли не знать, – я обращаюсь к эксперту. Эксперт молчит, потупив взгляд.
– После окончания школы, – следователь продолжает рассказ, – Горелов Тарас Николаевич пропал. Одни говорят, он уехал в центр, другие, в Питер, и только Ольга Борисовна знает, что ее талантливый ученик блестяще сдал экзамены и поступил в столичный институт геодезии и картографии, – она делает паузу, – В это же время дотла сгорает дом талантливого ученика, вспыхивает и за считанные минуты превращается в гору углей. В пожаре гибнут три человека – мама талантливого ученика и две маленькие девочки, трех и пяти лет. Они жили за стенкой, и были бы рады выбраться наружу, но дверь была подперта доской. Соседская мать кричала, звала на помощь, выбрасывала детей в разбитое окно, только всех спасти не смогла, не успела, – ее подбородок несколько раз подпрыгивает, – На похоронах талантливый ученик так и не появился.
Взгляд эксперта сверлит в моем лбу дыру. Следователь затихает и тоже смотрит на меня.
– Точно не хотите шоколадку? – спрашиваю я и посылаю в рот очередную плитку.
11.
Следующую ночь я сплю хорошо. Тяжелые стены оказываются в невесомости, перестают давить, пространство расширяется. Впервые за долгое время мой сон глубок и беззаботен. Олигарха перевели в другую камеру, с ним ушли бубнеж, высокочастотная, высокомерная болтовня и непригодная для сосуществования аура. Нас часто тасуют, такие правила, но это исчезновение прекрасно. Мне ничего не снилось, шесть часов пустоты, шесть часов счастья. Ребенком я искал то самое, что могло и должно было наполнить бытие смыслом, но оказалось, ничего искать и наполнять не нужно. Все уже внутри, важно вовремя разглядеть.
Эксперт-копатель пыхтел над заключением месяц и выдал шедевр, достойный лучших журналов по психологии и анализу. Тридцать страниц убористого текста, тридцать страниц глупости и самообмана. Как бы там ни было, Горелов Тарас Николаевич выражает признаки медленно развивающегося, не сопровождающегося резко выраженными отклонениями поведения, а также психотическими переживаниями. Переживания получили начало в раннем детстве в результате насилия, в том числе сексуального. У Горелова Т.С. наблюдается повышенная раздражительность, настойчивость, капризность, обидчивость. При этом клиническая картина представляет значительные трудности для полноценной экспертной квалификации. Так в материалах дела содержатся данные о многократной смене паттернов поведения, систем шаблонов и образов, которые могут свидетельствовать о воздействии личного пережитого опыта или социума.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.