![Грязь](/covers_330/68499929.jpg)
Полная версия
Грязь
Следователь очень медленно выдыхает, я чувствую аромат ее духов. Из вони хлорки и дешевой краски на меня нападают свежесть раннего утра и полевые цветы. В них прячется что-то еще, далекое, инородное, но очень знакомое.
– Ваши духи. Что это?
Она отводит глаза и тянется к кнопке вызова охраны. Каким-то неведомым образом молодая особа понимает, что я не расположен к допросу, отчего решает прервать встречу. Я поднимаю руку. Не так, словно студент, желающий ответить, а слегка. Она ловит движение и возвращается на, прикрученный к полу, стул. Она берет ручку, ловко переворачивает пишущей стороной вниз и поднимает брови.
– Что вас интересует, – я стараюсь копировать манеру олигарха, но вопрос все равно получился вопросом.
– Что хотите. Детство, отрочество …
– Юность, – перебиваю я, и тут же ловлю недовольный взгляд.
Она несколько раз стучит ручкой по листу, переводит взгляд на меня и улыбается. На этот раз взгляд другой. Я, наконец, понимаю, как сильно недооценил соперника. Сбили ее пол и возраст, однако я сел за стол и играю с очень подготовленным игроком, а ее взгляд обезоруживает.
– Как интересно. Кто вы?
– Меня зовут Марина Леонидовна. Я ваш новый следователь, а кто вы?
– Тарас Николаевич Гориков.
– Это написано в документах. Вы не ответили, кто вы.
Я опешил. Эта игра мне не по зубам. Сегодня не по зубам. Заканчиваем.
6.
Камера встречает ударом солнца в лицо, я не вижу ухмылок гиен, исчезаю за шторой. Подозрительно тихо. Я кошусь на глаз видео наблюдения, он мешает сосредоточиться. Тишину разрубает металлический лязг и мужской крик: «Эс, на выход». К арестантам здесь обращаются по первой букве фамилии. Топот, хлопок двери.
«Эс» вернется часа через два, очень расстроенный. Почтальон расскажет, как очередные двадцать ходатайств остались без удовлетворения, а значит, журналисту не светит ни домашний арест в загородном доме с огромными панорамными окнами, ни красное сухое на ужин, ни страстный минет перед сном. Ближайший год его жизнь сосредоточена здесь, в районе вонючей дырки в полу.
Я ошибся. Садков возвращается через пятнадцать минут. Этого времени хватает, чтобы добраться до комнат с прикрученной к полу мебелью и вернуться обратно. Он растрепан и сильно взволнован. На этот раз я присоединяюсь к стае гиен и поднимаю любопытный взгляд. Я молчу, молчит и Поляков. Садков проходит вглубь, садится за стол и прижимается плечом к холодной стене. Он часто и прерывисто дышит, белки его глаз желтые, а тело пробивает еле заметная дрожь. «Нет, не ходатайство», – заключаю я про себя: «Что-то другое». Я смотрю в его глаза и вижу, как быстро из них уходит сознание. В следующее мгновение журналист отрывается от стены и камнем падает на пол. Я сижу неподвижно и смотрю в его глаза, но на меня смотрят две пустые, мутные стекляшки. Рассудок, способность мыслить и чувствовать дается нам на время, очень короткое время. Когда космический таймер подходит к концу, мы лишаемся всего. В эту самую секунду мы превращаемся в бестолковый, во всех смыслах, набитый мясом и костями, мешок. Поляков не теряется, два широких прыжка и он у зеленой двери, он долбит кулаками и кричит.
Я снова хожу вокруг шкафа. Мой шкаф стоит в центре огромного «ничего» и подсвечивается сверху. Четыре тени ровно лежат на поверхности. Я не вижу границ помещения, но точно знаю, что их нет. Я даже могу попытаться вырваться, бежать, но вряд ли попытка увенчается успехом. Заплетаясь в ногах, я окунусь в темноту, а через какое-то время окажусь вновь у своего шкафа. Когда я был совсем маленьким ко мне приходили цветные сны, но теперь они мне не доступны. Теперь мои сны серые и очень простые, они мои воспоминания. Иногда я к ним обращаюсь, иногда они вываливаются сами.
– Тарас! Тарас, иди сюда! Тарас блядь! – из соседней комнаты, совмещенной с кухней, раздается спешный топот, дверь резко распахивается, скрип петель врезается в мозг, – Это что нахер такое?
Маленькое пыльное окно деревенского дома обрамляют светлые накладки. Худой, сутулый мужик с впалым животом тычет пальцем в потертый подоконник. Из одежды на мужчине только растянутые, здорово поношенные синие в бежевую полоску трусы. Ребенок останавливается в пороге, всматривается сквозь сигаретный дым в глубину непроветриваемой комнаты.
– Это что блядь такое? – мужчина кричит еще громче. Из его рта вылетают густые слюни, часть из которых остается на подбородке.
Тарас оглядывается, словно комната ему не знакома. В повседневности ребенок старается держаться подальше от отца и его помещения. Даже когда мужчина уезжает на вахту, в комнату заходит только мать. Она раскрывает плотные шторы, пускает воздух с улицы, сквозь грязь и пыль пробивается свет. Она собирает окурки, пустые, хаотично разбросанные бутылки, быстро протирает пол и спешно покидает помещение.
– Что? – ребенок говорит тихо и не поднимает голову.
– Ты можешь говорить как мужик? Чё ты там мямлишь? Цтё, цтё!
– Что? – в этот раз громче, но все также неуверенно с дрожью в голосе произносит мальчик.
– Пыль! Грязь! Пока я там въебываю, зарабатываю деньги, вы тут даже порядок навести не можете. Где мать? Она пошла в чипок?
– Мама ушла. В магазин, – ребенок по-прежнему прячет глаза.
– Я вас блядь проучу! Ну, зайди, сын, давай поговорим.
– Можно я пойду? – Тарас разворачивается, и делает робкий шаг.
– Тарас, ты че? А чего ты одет, как заморыш, грязный какой-то. Где майка, что я привез?
– Мама прибрала к школе.
– А, мама! М-а-а-а-а-ма, – протягивает мужчина, – То есть она мама, а я хер собачий!
Из рук мужчины выпадает дымящий окурок, но он не обращает на него внимания. Окурок падает на пол и разбрасывает горящий оттенками красного фейерверк. Мужчина подходит к ребенку, хватает за руку и резким движением дергает вглубь комнаты. Легкое тело пролетает два метра и с характерным грохотом падает на пол. Мальчик группируется, ползет на корточках в дальний угол, крепко прижимает колени к груди и зажмуривается.
Скрип двери, три плотных шага, разворот, звук чирканья спички о коробок, за ним второй, запах сигаретного дыма, скрип кровати.
– Че тут мать делает, пока меня нет? – изо рта мужчины вырывается клуб едкого дыма. Ребенок медленно поднимает испуганные глаза, но не слышит вопроса.
– Мать че делает? Куда ходит или сюда кто заходит?
– Не знаю, – шепчет Тарас.
– Ты, маленький ублюдок, все знаешь. Я же вижу, я всегда все вижу, – мужчина выдавливает очередное облако, – И мне сейчас все расскажешь.
– Я правда не знаю, правда не знаю, – глазки ребенка бегают в поисках укрытия. Мужчина заносит над головой длинную сухую руку, мальчик срывается и на корточках скачет в сторону двери. В середине пути его настигает резкий и хлесткий удар. Ребёнок скользит по деревянному полу и выдыхает звук, скорее, безнадежности, нежели крика.
– Сюда иди, сученыш! – мужчина звереет, – Кто блядь к мамке ходит! – он бьет ребенка по спине. Детское тело взвизгивает, принимает позу эмбриона и закрывает голову руками.
– Значит по-хорошему не хош, – два шага, спичка, глубокий вдох, снова резкий запах сигарет.
– Пока меня нет эта тварь развлекается. Нарожала ублюдков, а где уважение! – удар стакана о стол, журчание жидкости, спичка, глоток, глубокий вдох, дым.
– Запомни, сын, самое главное, что есть у мужчины – уважение. Если узнаю, что ты мне соврал, убью. Никому не позволю …, – глоток, второй, третий, скрип пружин.
Ребенок позволяет себе пошевелиться, только когда слышит громкий, глубокий, булькающий храп. Мальчик лежит неподвижно, прислушивается. Он медленно поднимается на колени, не моргая смотрит на кровать, ползет к двери. Он знает каждую доску, каждый гвоздь, он обходит опасные участки, но одна из досок предательски скрипит, Тарас замирает, на пол падает, смешанная с кровью, капля пота.
Ребенок выскакивает в сени, во двор, направо и бегом вдоль забора. За старым зеленым деревенский домом с перекошенной крышей раскрывается, разделенный на гряды, участок, за которым вырастает общее деревенское поле. В сезон поле засеивается картошкой, а по осени всей улицей собирается. Сбор урожая сопровождается распитием самогона под звуки двурядной гармони и пошлые песни-частушки. Взрослые люди, перебивая друг друга, громко гогочут, после чего одна часть стаи пускается в пляс, другая в драку. И только одна женщина сидит на скамейке поодаль и молчит. Другое дело ее муж. На людях он приветливый, улыбчивый, общительный, он часто не к месту шутит и цитирует старые черно-белые фильмы. Монстр уступает место другой личности – душе компании и первому гармонисту на деревне. Переступая порог дома, чудовище возвращается. Благо, он работает вахтовым методом, отчего на две недели дом погружается в тишину и ожидание.
Дальней границей картофельного поля обозначается редкий, местами сгнивший деревянный забор, за которым растет одно единственное дерево – взрослое, с широким крепким стволом и обильной листвой. Ребенок подбегает к дубу, хватается за сук, пара ловких движений и он исчезает из видимости. В глубине густой листвы, наедине с собой, вдалеке от дома мальчик рыдает. В этом месте крики и стоны только его собственные, тело покрывается испариной, руки трясутся, он обмочился.
Я просыпаюсь, смотрю на потолок. На нем пляшут бледные блики отражения настоящей жизни. При желании фантазия может дополнить сложную физико-геометрическую задумку и дорисовать деревья, и людей, но я все еще сижу на дереве, мне не до фантазий. Я все еще слышу их гогот, слышу их хохот, и все еще реву.
– Не спится? – напротив, на нижнем ярусе лежит журналист.
– О, вы не умерли, – восклицаю я спящим голосом.
– Как видите.
– Как вижу, – пытаюсь перевернуться на другой бок, но делаю это с трудом, рука онемела.
– Мама умерла. Не думал, что встречу эту новость здесь и не смогу проститься. Тарас, вы плакали во сне.
– Да, снится всякое.
– Тарас, вы правда маньяк? Не сочтите за, – он не договаривает, за что его стоило бы простить.
– Вы на самом деле хотите знать?
– Теперь да. Еще утром мне было все равно, а вот сейчас любопытство распирает.
– Иван, давайте спать, – отрезаю я и отворачиваюсь от собеседника.
Я не могу уснуть. Спиной чувствую, вернувшийся к жизни, острый, сверлящий взгляд. Журналист, то ли в силу профессии, то ли врожденного любопытства не сдается. В ожидании сна я разговариваю про себя, много и бессвязно.
Человек – это энергетическая система, которая создана для того, чтобы накапливать и расходовать энергию. Нам все равно, что именно мы накапливаем и каково качество накопленного. Социализация – по сути самый, что ни на есть процесс накопления. Первый и самый важный. Растет одуванчик в поле, его окружает плотная, душистая травка, а теплый дождь ласкает тупую макушку. Другое дело цветок в пустыне. Пусть будет роза. Растет моя роза, растет, она лишена защиты и опеки, она встречает и провожает ненастья, она выживает. Человек – биоробот, мы настроены на поиск противоположностей. Одни бегут от опеки, другие ищут приют, но и те и другие расходуют энергию, свою собственную жизненную энергию.
Снова он. Он высок, сутул, и всегда плохо пахнет. Он возвращается, вместе с ним приходит особое чувство тревожности. Внутренняя энергия собирается в одном месте, вся без остатка. Энергия жизни, роста, энергия анализа, силы, все они собираются в плотный ком у солнечного сплетения. Но есть еще одна энергия, она тоньше, словно шелк она струится по венам и противостоит жизни, и зовут ее смерть.
Я дергаюсь и вырываюсь из глубины сна. На меня светит луна, мой лоб мокрый, у меня эрекция. Журналист по-прежнему не спит, он двигает одними зрачками и жестом руки показывает неважность происходящего. Я смущен, пытаюсь болтать, много и быстро болтать.
7.
– Черт, это ладан. Нота среди духов, как же я сразу не узнал. На ноге, вдоль бедра свежий розовый шрам. Несчастный случай или авария.
Следователь сидит на прежнем месте. Услышав возглас обвиняемого, она одергивает юбку и закидывает ногу на ногу. Меня сажают напротив, но я уже горю. На этот раз она выбрала нестрогую, великую в плечах кофту-распашонку и узкую, сильно выше колен тонкую юбку в клетку. Свежий парфюм она сменила на тяжелый и смолистый. Купаж мужской, однако, ушлые маркетологи впаривают подобные смеси как унисекс.
– Авария. Вы типа этот, как его? Шерлок Холмс.
– Загадки, просто люблю загадки. Он умер?
– К сожалению.
– Сожаления нет, да и к мужчине это слово не очень подходит. Вы женщины придумали эти безобразные «хороший парень» или «мне так жаль». Только кольцо улетело в помойку, не успел последний гвоздь вонзиться в гроб.
– Не ждите, откровений не будет.
– Нет уж, скажите. Вы его выбросили, или положили в ту маленькую деревянную шкатулку? У каждой женщины такая есть. Она стоит на столике между помадами и духами.
– Хорошо. Я отвечу, отвечаете и вы. Вижу ложь, сделка отменяется.
– Хорошо, – палю я, не дожидаясь оглашения всех условий сделки.
Она машинально гладит палец, с которого некогда блестело кольцо. Я замечаю точки от уколов, маленькие такие, словно укусы, не комаров, а, скорее, мошек. Черные, с прозрачными крыльями, они появляются весной и терроризируют род людской до самой осени. Их укус не болит и не чешется, но горит еле заметной красной точкой.
«Укусы» следователя тянутся ровной чередой. Они начинаются на лбу у линии роста волос, стекают к надбровным дугам и упираются в переносицу. Над ней обычно кроется разочарование в виде двух глубоких вертикальных складок. Обычно, но не в примере со следовательницей, она упаковала лицо в каменную маску. Ее «молодость» не заканчивалась в верхней части лица. От «укусов» пострадали и носогубные складки, и шея, и верхняя часть груди. Я снова смотрю на грудь.
– Мы не любили друг друга. Жили вместе, но уже не любили. Мы не ссорились, не портили друг другу настроение, не трепали нервы, мы не требовали и не ревновали, мы просто были.
– Как удобно, – язвительно замечаю я.
– Не удобно, – перебивает она, – Подобный образ жизни только кажется привлекательным, а на самом деле отнимает жизненное время. Мы женщины сентиментальны и ожидаем от партнера не разрешения на спаривание с кем угодно.
– Вы женщины нуждаетесь в опеке и заботе. Чем сильнее и надежнее плечо, тем лучше. Секс? У вас был секс?
– Хм, вот как. Был. Секс был. Редкий, ни к чему не обязывающий …
– Невкусный, неинтересный, быстрый …
– Достаточно, – она впервые повышает тон, – Теперь к вам …
– Кольцо? – перебиваю я.
– Что кольцо?
– Ну, вы его в шкатулку?
– Нет, – отрезает следователь, – Не успел последний гвоздь …
Я максимально наполняю легкие воздухом, затаиваю дыхание. В меня проникает запах дешевой краски, смешанный с людским благоуханием. Она говорит правду. Я бы сказал, что читаю по лицу, но это не так. Специально или нет, но ее лицо не выражает эмоций. Жидкость под кожей сковывает мимические мышцы и не позволяет слабости вырваться наружу. Специально, она сделала это специально.
Пока я рассматриваю красивое лицо, следователь достает из пакета черную папку и аккуратно размещает на столе. Уродский пакет висит на стуле с самого начала и дико отвлекает. Он полупрозрачный с круглым оранжевым логотипом на весь борт. Увидев папку, я всхлипываю, – Ну наконец-то!
Она опускает глаза на папку, и поднимает на меня. В этот момент ее брови должны подняться, а лоб сложиться гармошкой тонких, сексуальных морщинок, но нет, полированный лоб светится восковым глянцем.
– Папка. Харари кричит о миллионах лет рода человеческого, о достижениях, а человек в ответ издевается над бедным ученым. Человек продолжает пользоваться папкой.
– Что не так? Папка с документами, обычная …
– Именно. Именно папка и именно с документами. Не удобство, не стиль, не развитие цифровых технологий – символ. Я уж подумал вы другая и папки не случится, но я ошибся. Случись убийство, или изнасилование, или изнасилование с убийством, и вот набегает ваш брат. Причёсанные и опрятные, всегда по гражданке – оперативники; несуразные с большими чемоданами – эксперты; всегда лишние, но по форме – участковые. И только следователь с папкой, одной и той же, всегда черной, идиотской папкой.
Она манерно расстегивает молнию, вправо, от себя, влево и откидывает одну половину. Наружу вырывается запах бумаги. Внутри кожаного изобретения прячутся разноцветные, исписанные шариковой ручкой, и испорченные принтером, протоколы, акты и постановления.
– Теперь ваша очередь, Тарас. Вы соврали. Вы не Гориков. Назовите себя.
Я медлю, но принимаю правила игры, – Горелов. Горелов Тарас Николаевич.
Она утвердительно кивает.
– Родился восьмого марта тысяча девятьсот семьдесят четвертого.
Она роется в папке, достает несколько листов. Щурясь, она собирается что-то зачитать, и делает вид, что читает впервые. Только содержание текста не ново, хорошо известно, местами заучено.
– Расскажите, что случилось с Антоном.
При упоминании этого имени я вспыхиваю, лицо наливается краской, вспыхивает и сердце. Оно несколько раз сильно ударяется о ребра, на лбу проступает испарина. Теперь мой лоб блестит не меньше ее, щеки горят, я задыхаюсь. Бросаю взгляд на окно, в надежде на порцию живительного кислорода, но дыра в стене работает в обратную сторону. Через нее кислород уходит наружу и обратно не возвращается.
– Мне надо пройтись …
Следователь тянется к кнопке, и через секунду в пороге возникает зеленый в крапинку сержант. Его топот с прихрамыванием на левую ногу не утихал ни на минуту.
– Расстегните …
Сержант пытается возражать, но следователь сжимает губы и властно взмахивает рукой. Сержант подчиняется. Я встаю, быстро хожу по тесному помещению, наклоняю голову влево-вправо, поднимаю руки и тянусь вверх. Сердце успокаивается, а во рту появляется неприятная кислота.
– Подготовились.
– Подготовилась. Многие думают, что, сменив фамилию, меняется и жизнь, ее наполнение. Фамилия новая, а вот жизнь старая. Так что случилось с …
– Антон умер, его убили, убийц не нашли. Точнее, – я ищу слова, – Не привлекли к ответственности. Законным, ну вы понимаете.
– Убийц, – она делает акцент на множественном числе. Она не спрашивает, но я отвечаю.
– Один бы не справился. Антон крепкий, тяжелый.
Следователь заглядывает в записи и громко читает, – На северной окраине села на границе поля и леса, в двадцати метрах от дороги обнаружено тело мужчины со следами насильственной смерти. Тело обнаружил …
– Хватит! – сердце снова ускоряется.
– Тарас, после гибели вашего брата …
– Антон, его имя Антон. Так и говорите, после гибели Антона …
– После гибели Антона пропали два человека. Их искали всем селом и нашли …
– Вот именно! – врываюсь я, – Их искали всем селом, взрослые и дети! Рыскали тут и там, кричали, звали по именам, а когда наступила ночь, зажгли факелы и продолжили поиски, – я осекаюсь, – Антона никто не искал, никто. Случайный ханыга не там поссать вышел. Если вы об этом, то да, тех двоих нашли в той же яме, где ранее Антона. И если вы об этом, то я ни при чем. Мне всего пятнадцать …
– То есть сначала убивают вашего брата, простите, Антона, а через пять лет в той же яме находят еще двоих. Я всего лишь хочу понять …
– Вы хотите понять, да, – я сажусь на свое место.
– Тарас, вы потеряли брата, остались без его защиты и оказались один на один с …
– О, так-так, и это раскопали. Ну, давайте …
– Ваш отец …
– Нет, этого человека назовем как-нибудь иначе. Коля, он Коля. Вся деревня знала Колю баяниста, веселого балагура, ублюдка, который не должен был родиться. Мама считала его выходки испытанием, она верила в этого своего, бога. Книги, иконы, молитвы, посты. Коля не нес ничего хорошего, и если что-то и испытывал, то больше свою собственную судьбу. Однажды он признался, что завел в городе вторую семью, и даже родил там сына. Мама на колени и в слезы, она обнимала его костлявые, волосатые ноги и рыдала. Я ничего не понял, стоял в дверях и рыдал в ответ, но ничего не понял. Я не понял, когда эта красивая и сильная женщина успела пасть так низко. Он поднял кверху довольный нос и упивался властью. Тогда мама ушла с головой в веру и обратно уже не вернулась.
8.
Все та же камера и те же две пары любопытных глаз, я отсутствовал подозрительно долго. Теперь я пробираюсь вглубь, прислоняюсь к холодной шершавой стене, молчу. Внутри растет и ширится необъяснимая пустота. Черная дыра скручивает сознание в дугу и гоняет уставшие воспоминания по кругу. Впервые за много лет кто-то еще, кроме меня, заглянул в мой старый платяной шкаф. Теперь он, мой шкаф, стоит не в безликом пространстве, он стоит у стены в комнате изверга. Под одной из ножек засунут, сложенный вчетверо, лист бумаги. Это сделал я, сделал специально, чтобы шкаф издавал как можно меньше звуков, ведь сейчас в нем прячусь я.
Я в нем давно. Я выглядываю в узкую щель, ноги затекли, я не чувствую ягодиц, мне не хватает кислорода, по комнате туда-сюда бродит тощее, сутулое тело. Традиционное для дома одеяние съехало и оголило половину задницы. Он много курит, жадно поглощает стакан за стаканом и жирно ругается. Сейчас он ругается в никуда и бесполезно сотрясает густой воздух, но все может измениться в любой момент. Картинка перед глазами расплывается, но я все равно стараюсь дышать медленнее и как можно тише. Внезапно в мое воспоминание врывается следователь, точнее ее аккуратное, кажущееся убранным, женское лицо. Она пристально смотрит на меня, но не как обычно изучающе-осуждающе, сейчас ее глаза наполнены грустью. Я тянусь к ней и оказываюсь так близко, что вижу ямки на коже, сложные реки морщин, чувствую ее запах. Несмотря на внезапную дряблость и рыхлость я рад ее появлению. Сейчас она оберегает меня от него. Я пытаюсь окончательно выгнать отца из головы, но он вцепился клещом и не отпускает.
– Тарас, хотите? – журналист протягивает шоколадную конфету в фиолетовой обертке. Этого добра у нас навалом, но жест оказывается кстати. Он заставляет вернуться в серый и сырой мир, вернуться в настоящее. Ученые и энтузиасты для которых настоящее не более, чем вымысел, со мной бы не согласились, а адепты теории матрицы и вовсе забили палками, но в условиях тюрьмы человек начинает ценить то, что называется «здесь и сейчас».
– Да, спасибо, – отвечаю я и протягиваю трясущуюся руку.
– Проблемы?
– Не то, чтобы …
– Вы уходили в бодром расположении, а вернулись серым и очень потрепанным. Я так выглядел, когда ко мне в шесть утра ворвались с обыском. Хотите расскажу?
– Хочу, – ловлю себя на мысли, что действительно хочу услышать его историю. Не штампованную новость из телевизора, над которой мы вместе ржали, а его игривую и надменную манеру, его острый как шпага язык. Громкие дела так устроены. Человек уже неделю как тухнет в заключении, а его кости продолжают полоскаться в новостях и так называемых «ток-шоу». Моя телевизионная история оказалась скучна и колыхалась в медийном пространстве всего пару дней. Поймали маньяка и поймали, кому какое дело. Журналиста перемывали несколько недель. В круговорот безумия вовлекли бывших жен, детей, братьев, коллег и даже садовника. Круглолицый юноша азиатской внешности в зеленом комбинезоне бегал от назойливого оператора, а когда все-таки попался, сдал босса с потрохами. На плохом русском и с невероятным клокочущим акцентом Карим (имя садовника) скрипел о доброте хозяина и его щедрости. Хвалебную песнь то и дело прервали каверзные вопросы из-за кадра, но садовник был неутомим. Он игнорировал выпады ведущего и прервался только когда тема сменила вектор и коснулась тонкой, сильно выше колен юбки хозяйки. Переваривая вопрос, и проведя слова через внутренние переводчики, Карим густо покраснел, слепил сладострастное лицо, и истекая слюнями, выдавил скромное: «Хозяйка классная».
– Вот сука, – журналист погрузился в истерический припадок, пока не распознал место, где проходило интервью. Он прильнул к тусклому выпученному экрану и закричал, – Дед пропердыкин, да ты с камерой, сойди с грядки. Ты топчешь мой лучок.
Только и эта история быстро забылась. Наигравшись с горячей темой вдоволь, федеральные каналы остыли, болтливые ведущие угомонились, и только садовник Карим продолжил страстно желать жену журналиста.
– Так что с вами случилось? – я обращаюсь к Садкову одними губами.
– Ах, да. Я просыпаюсь рано, в пять тридцать. Сортир, душ, кофе, читаю новости. В шесть тридцать уже выхожу, работа. Итак, пять тридцать. Я в чем мать родила плыву в уборную, как вдруг замечаю движение. Я его не вижу и не слышу, но чувствую всем телом. Внутри какая-то необъяснимая вибрация, предвосхищение.
– Как перед сексом, – замечаю я.
– Вот именно и, признаюсь, такая мысль тоже была. Молодая жена, сами понимаете. В следующее мгновение б-а-а-а-х и дверь слетает с петель. Вмиг моя уютная квартира наполняется нечеловеческим топотом и человеческим запахом, а светлые и постельные тона серостью и унынием. Двадцать человек. Они дышат телами. Двадцать человек. На меня, скромного журналиста, выделили двадцать человек. И вот они врываются и без объяснения причин ломают мою жизнь.