![Грязь](/covers_330/68499929.jpg)
Полная версия
Грязь
![](/img/68499929/cover.jpg)
Антон Сенин
Грязь
Предисловие
Люди, поведение, манеры, повадки. Люди – сундучки, в которых прячутся индивидуальные «Я», их тайны и страхи, их вкусы и предпочтения. Не важно, где мы и в какое время, кафе ли это, магазин, парк или тюрьма. Задача наблюдателя подметить, запомнить, записать.
Это случилось в американской забегаловке. Я ждал свой бургер с картошкой и грел уши от соседских разговоров (признаюсь, делаю так часто), как вдруг мое внимание привлек мужчина за соседним столиком. На вид ему было около сорока, одет обычно, среднего телосложения, характерные возрасту залысины, крепкие руки. Внимание уже приготовилось переключиться на симпатичную официантку, которая оставила на моем столе дымящую тарелку и дефилировала к бару, как вдруг сосед поднял со стола телефон, приложил к уху, пару раз утвердительно кивнул головой и бархатным голосом промурлыкал слова любви. Порыв нежности длился не долго, секунд пятнадцать, но за столь короткое время мужчина успел мутировать в милого и пушистого кота. Фантазия дорисовала даму на том конце несуществующего провода. Она бежала по яркой осенней улице с прозрачным зонтом над головой, тонким плечом придерживала телефон, а услышав нежные слова, свернула в ближайший секс-шоп. Благодарность она такая, сами понимаете.
Я умилился в ответ и уже настроился на побег из розового облака, но парень сделал все сам. Закончив томный разговор, он набрал другой номер, а спустя секунду довольно громко прокричал: «Ну, и где он? И что? Так дай ему в ухо, да, прямо сейчас, не слышу! Повтори!» Бархат и тепло минутной давности утонули в гортани, из которой теперь вырывались дерганые хриплые фразы. Рядом со мной сидел совершенно другой человек. Перемена коснулась не только голоса, изменились осанка, мимика и взгляд. Лицо рассекали волны сведенных бровей, а из глазниц, которые совсем недавно спали, вырывался животный огонь. Не окончив разговор, сосед положил телефон на стол, широко открыл рот, погрузил с него бургер (поджаренной стороной, из которой торчала сочная котлета) и, жуя, добавил: «Скажи, что если сейчас же не переведет, то к нему подъедет мой юрист и сломает ему ноги!»
Человек сложное и необъятное существо. Каждое утро мы примеряем маску и еще пару прячем в портфель, мы в них живем, мы их меняем, и с удовольствием наблюдаем, как меняют другие. Тогда в кафе я и придумал Тараса. Мне показалось интересным гипертрофировать роли, а героя поместить в такие обстоятельства, в которых ему от себя самого станет тошно.
Оценив мое внимание, сосед улыбнулся, манерно утопил голову в плечи и с язвительной нотой в голосе произнес: «Кругом одна грязь». Я утвердительно кивнул в ответ и сделал заметку.
Человек, который наблюдает за другими, но никак не может понять себя
Антон Сенин
Глава 1
Вред
1.
– Бога нет!
– Что ты такое говоришь, Тарас, сынок?!
– Бога нет! – ребенок выдавливает слова сквозь крепко сжатые зубы. Голова мальчика висит на тонкой шее, в прищуренных дрожащих веках прячутся красные глаза. Он быстро и тяжело дышит, раздувает ноздри, из широко открытого рта вырывается громкий хрип, – Бога нет.
– Не говори так, ну что ты, – женщина тянется к ребенку, но тот резко, словно от прикосновения к горячему, отстраняется, – Он нас испытывает, – женщина поднимает указательный палец вверх.
– Испытывает? – ребенок взрывается криком. Он вскакивает с табуретки, делает решительный шаг вперед, задирает некогда белую футболку, из-под которой светится огромное, плывущее вдоль ребер, фиолетово-красное пятно, – Мама, нам конец, – лицо ребенка играет мышцами, дуги бровей опадают, а следом за ними повисают уголки губ, из горла ребенка вырывается рев. Не детский, мощный, клокочущий рев. Он падает на белый, много раз крашенный старый табурет, опускает голову, обхватывает ее кистями рук, и крепко сжимает. За окном лает собака. Хромой, плешивый соседский пес пробрался сквозь дыру в заборе, носится по участку и заходится, что есть мочи. Тело ребенка трясет.
Мать сидит напротив, из сложенных губ струится высокий писк, она сдерживает эмоции, но всхлипывания выдают. Она не знает, как обращаться с ребенком десяти лет в подобной ситуации. Обычные правила предписывают теплые объятия, нежные, успокаивающие слова, разбавленные верой в силу всевышнего. Обычно, но не в этот раз. Перед матерью сидит мужичок, все еще маленький росточком, но невероятно быстро наполненный. В нем изменилось все, осанка, движения, мимика. Трансформация испугала.
По комнате струится плотный, хорошо читаемый запах старости, с нотами аммиака и подогретой морской воды. Он не занимает все пространство, стелется по полу и вызывает сильные рвотные позывы. Ребенок часто и глубоко дышит, его ноздри раздуваются: «Если он нас испытывает, то почему так?». Слова мальчика звучат ровно, уверенно, а голос становится не по годам низким. Он поднимает голову, щурится, выдающиеся скулы ползут вверх. На лице ребенка читаются отвращение и крайняя неприязнь. Он выпрямляется в позвоночнике и расправляет плечи.
– Почему мы? Почему Антон? Почему единственный, кто нас любил и защищал, теперь там? – пространным взмахом руки ребенок указывает на дверь, – На кладбище! – его голос срывается в фальцет, в гортани что-то щелкает, напор усиливается, а колебания вновь становятся детскими. Противный запах поднимается с пола и кружит на уровне головы. Взгляд ребенка безразличен, маслянист и холоден. Мальчик не спрашивает, скорее, пытается понять, рассуждает вслух.
– Бога нет. Есть только сила. Так Антон говорит.
– Сынок, мы справимся.
– Мы? – он опускает голову, – Знаешь, что, мама, он скоро вернется! Все вернется, но уже без Антона, – ребенок опускает плечи, грязная, не стриженная, лохматая голова вновь повисает. Одними губами он шепчет, – Я боюсь. Он вернется, вернется, верне-е-е-ется.
Соседская собака замолкает, а через мгновение начинает громко и протяжно скулить. Пение подхватывают другие собаки, они воют так, словно пытаются перекричать друг друга. Тело ребенка трясет, мать вновь пытается приблизиться, но что-то неведомое заставляет одернуться. То ли интонация сына, то ли, навевающий страх, взгляд. Она видит, как во взгляде, направленном в никуда, таят эмоции, в маленьком теле умирает человеческое тепло, уступая дорогу кислому и липкому страху.
2.
Из приоткрытой дверцы шкафа на меня выглядывает мое прошлое. Я всегда говорил, что являюсь усредненным представителем рода «хомо». Я не суперумен, не прозорлив, не быстр, я не требую излишней яркости от еды, помпезности от одежды, мне не интересно, что обо мне думают другие, и тем более плевать, о чём они живут. Мне важно, чтобы они меня не трогали.
Нет, не подумайте ничего такого, я люблю поесть. Меня будоражат эти маленькие, поджаренные до хрустящей корочки, но влажные кровью внутри, куски мяса. Кровь должна сочиться с краев и смешиваться с солью. Соль обязательно крупная, и обязательно небрежно рассыпана по тарелке. Я люблю алкоголь, я бы даже сказал, очень люблю. У алкоголя есть одно важное и, к сожалению, незаменимое свойство – он погружает человека в мир спокойствия и безысходности. Я лишил себя удовольствия попробовать наркотики, но думаю, их действие схоже с тем, что я ощущаю после второй – третьей рюмки двадцатилетней браги. Напряженный мозг замедляет бег суетливых мыслей, нейронные связи угасают, а импульсы становятся вялыми и несостоятельными настолько, что даже выход в окно не вызовет ничего, кроме пары секунд наслаждения свободным падением.
Сейчас я лишен возможности выходить в окно и тем более пить алкоголь, и есть стейки с кровью, о чем, признаться, очень жалею. В том месте, где я нахожусь, многое под запретом, ибо в этом вся его суть. Запрет уравнивает, опускает на дно, и уравнивает. Здесь, в бетонной коморке в пятнадцать квадратных метров и взыскательный пан, и слетевший с катушек интеллигент, бизнесмен, депутат, и среднестатистический я – аскеты. Не подумайте, мы не ограничены в еде, благо со мной чалят люди обеспеченные. Нас погрузили в аквариум с плохо крашеными стенами и двухэтажными шконками, над нами повесили камеру видеонаблюдения, и дали окно, маленькое окно в большой мир. Последний год моя свобода находится на высоте двух метров и проникает в меня через зарешеченную дыру в толстой стене.
Там снаружи лето, там мамки в обтягивающих тонких платьях, там вечно орущие дети, там шелест листвы. Иногда свободный ветер ошибается поворотом и залетает ко мне в тухлую, пропахшую человеческим потом, камеру. Глубокий вдох носом дурманит, слегка покачивает, и вселяет лживую надежду. К счастью, ветерок быстро все понимает и растворяется в кислом воздухе.
Мне повезло, мои нынешние сокамерники не страстят по куреву и остальным превратностям сытой жизни. Я сижу и часами пялюсь в глаз камеры видео наблюдения. Она висит в углу над входной дверью, и видит все, кроме отхожего места. По ту сторону за нами наблюдает женщина. Не обязательно одна и та же, но обязательно женщина. Эта гипотетическая женщина просыпается утром, обнимают детей, мило прощается с мужем, по прибытии в тюрьму орально ублажает опера спецчасти, и отправляется к месту бытия. Ее кабинет мало отличается от нашего, разве что обит вагонкой и пахнет свежими людьми. Перед мониторами она проводит следующие сутки, за которые ее взору предстанут ломки судеб, внезапные сумасшествия, психические срывы и многое, многое другое. Профессионально деформированная психика оттолкнет большую половину увиденного, а спустя пару минут и вовсе забудет.
Даже здесь я ничем не выделяюсь. Середина имеет куда больше достоинств, чем может показаться на первый взгляд. От середины не требуют выдающихся способностей, на нее не возлагают надежд и, в конце концов, просто перестают замечать. Один из моих соседей олигарх, по крайней мере, так говорят по телевизору. Он славится необузданным нравом, который и привел парня из города ХЗ на вершину пищевой цепи. Только деньги, влияние и нрав в 99/01 сомнительная привилегия, а амбиции и вовсе спрятаны в таких местах, о которых лучше не знать. В этой части «Матроски» ожидают приговора признанные помои общества – маньяки, убийцы, насильники, а также бизнесмены и чиновники. Большинство из собравшихся приобретают статус помоев, едва переступают порог изолятора. Еще вчера лауреаты всевозможных премий, обладатели государственных наград, герои бизнес-форумов, сегодня просто преступники. «После тщательно спланированной специальной операции, проведенной сотрудниками ФСБ России совместно с МВД, задержан известный бизнесмен Сергей Поляков. Полякову предъявлено обвинение в мошенничестве и хищении денежных средств, при строительстве жилого комплекса «Новый мир», – вещает с экрана представитель силового ведомства. В этот самый момент признанный строитель, дважды обложка «Форбс» Поляков становится преступником, презираемым миллионами, а лозунг: «Мы наш, мы новый мир построим», – приобретает совершенно иной оттенок. С этого момента не важно, что именно не достроил Поляков и по какой причине. Важно, что преступника поймали и публично, а главное, не дожидаясь суда, линчевали в прайм-тайм на федеральном канале.
Внутри моего плотного, неплохо тренированного, мозга хранится гора мусора. Там и ненужные воспоминания детства, и фэйлы юности, тонны событий, и просто разный ситуативный хлам. Именно сейчас на меня из шкафа смотрит тот самый хлам. Как я уже сказал, дверца приоткрылась, а внутренности шкафа поднатужились, и приготовились вывалиться наружу. Раньше подобное случалось часто. Юный я даже успел найти закономерности. Первое – хлам всегда вываливается без предупреждения, и второе – никому, кроме меня до него нет никакого дела. Ни с того, ни с сего в убранное, идеально чистое пространство головного мозга рассыпается разноцветное, в меру яркое нечто, оно глухо ударяется о несуществующий пол и застывает. Оно никогда не прыгает, не катится, оно просто лежит. Оно данность. Я подхожу к горе своего хлама с явной неохотой, скабрезно трогаю ногой и грустно вздыхаю. Любой другой, ну или большинство других, давно бы вычистили свой шкаф, отсортировали хлам по степени ненужности и радовались появившемуся ниоткуда свободному пространству. Большинство, но только не я. Я, как вы уже поняли, собиратель. Я заталкиваю мусор обратно, и небрежно прикрываю дверцу. Прикрываю, отхожу и долго наблюдаю.
Последние годы, а в заключении особенно, подобное случается все реже. Дело в том, что и я подрос, и шкаф уже не тот, его содержимое ужалось и покрылось вселенской пылью. Еще не отпускает этот монотонный звон. Снаружи тихо, я бы даже сказал, очень тихо. Из шумов телевизор, глухие отголоски жизни снаружи, да болтовня олигарха. Мой звон внутри, он скребет извилины, бегает из уха в ухо и, кажется, желает вырваться, но не тут-то было. Я не помню, когда он появился, но прошла целая куча лет, а он все еще со мной.
Мы любим просыпаться, строить планы, маневрировать в потоке страстей, и только представьте, что есть места, где нет никаких планов. Там, на свободе я прятался от людей, а вот теперь с удовольствием пропустил бы бокал-другой с тучным незнакомцем. Самые лучшие собутыльники – это не люди, которых ты знаешь сто лет, а именно незнакомцы, и обязательно мужчины. Женщину после третьего увесистого глотка начинаешь хотеть, а после пятого теряешь контроль, кровь бурлит и пенится, а перед глазами встает томная, туманная пелена.
3.
– Спрашивайте, товарищ майор. Только, прошу не долго, голова раскалывается.
– Тарас Николаевич, быстро не получится, придется потерпеть, -плотный мужчина в форменной одежде, украшенной огромными блестящими звездами на погонах, делает глубокий вдох, открывает потертую кожаную папку, достает серый, расклинённый типографским способом лист бумаги, дешевую пластмассовую ручку, и медленно одними губами выдавливает, – Начнем с самого начала. Фамилия, имя, отчество.
Лицо, напрочь лишенное эмоций, остается неподвижным. Когда он говорит, ни одна мышца не приходит в движение. Шевелятся только влажные, тонкие губы и только в очень ограниченном диапазоне. Лицо служителя закона состоит из огромных, мягких, розовых щек, носа-картошки и узкого лба. Ему немного за сорок, при этом щеки даже не думают обрастать щетиной или покрываться морщинами.
– Гориков Тарас Николаевич, – отвечаю с показным недовольством.
– Дата рождения, и место рождения.
– Восьмое марта, семьдесят четвертого. Деревня Емелино, Владимирской области. Деревенька Емелино, – добавляю я, но майора не интересует мое отношение к населенному пункту.
– Восьмое марта, – улыбается он, – Сорок семь. Судимость?
– Нет.
– Ранее к уголовной ответственности не привлекался, – человек в форме проговаривает то, что записывает в протокол. Его маленькие глазки утопают в полном лице и появляются только, когда он поднимает голову и смотрит на собеседника горизонтально.
– Товарищ майор, правда голова болит. Можете до утра задавать вопросы, стукнуть пару раз, как любят эти ваши опера, но ничего не изменится. Давайте сегодня на все вопросы – пятьдесят первая.
– Тарас Николаевич, не надо мне вот это, любят, не любят, опера, не опера. Давайте быстро допросимся и разойдемся. Скажу честно, мне противно находиться с вами в одном помещении. Начнем с Емелино. С кем вы проживали в Емелино?
Я наклоняю голову влево, затем вправо. Это всегда происходит машинально, после нескольких повторений тяжесть отступает, голова становится легче, а мысли яснее, но не в этот раз. В голову врывается мой высокочастотный звук и начинает сверлить виски. Я повышаю тон, – Так, майор, я, кажется, внятно сказал, пятьдесят первая статья Конституции, – уголки моих губ падают вниз.
Майор глубоко и натужно вздыхает, закрывает глаза и, закидывая голову назад, являет многоэтажный подбородок. Форменный, узкий в плечах пиджак плотно обтягивает располневшее тело, лоб и ладони следователя обильно потеют, поблескивают и переливаются яркими бликами в проникающем сквозь металлическую решетку солнечном свете.
– Ваш живот, – я выдерживаю театральную паузу, жду внимания, – Кожа тоненькая, сантиметр максимум, а под ней вот такой слой жира, – большим и указательным пальцами левой руки отмеряю расстояние в десять сантиметров, – Жир, скорее всего, желтый, зернистый, такой, попади на сковороду, убьет вонью, – я кривлю лицо и высовываю язык, – Говорите, я противен. На самом деле вы противны, противны, жалки и ничтожны. Ваша жизнь – сумасшедшая мать, вонючие кошки, и убежавшая жена. Майор, она убежала не к Чарли Ханнему, она убежала от вас! Заканчивайте писанину и верните меня обратно к олигарху и журналисту.
– Что вы такое! – майор пытается выпучить глаза, но они лишь смешно блестят, а на шее выступают красные пятна.
– Вам бы похудеть, майор, скинуть десять-пятнадцать килограммов. Дыхание нормализуется, стул, потливость уйдет. За здоровьем следить надо, – я улыбаюсь майору в глаза, – Еще сдохните здесь ненароком, в поисках истины, а мне это вот все сейчас ой как ни к чему. Берегите себя, а на все остальное пятьдесят первая!
4.
Стоит переступить порог камеры, как сожители тут же кидают любопытные взгляды. Одни это скрывают, другие, наоборот, усиливают кивком головы, и все, все без исключения ждут комментариев. В такие моменты они похожи на гиен. От долгого пребывания в темноте их глазки уменьшились, шёрстка подросла и всклокочилась, а мордочки осунулись и покрылись серыми пятнами. Некоторые народы считают гиен оборотнями и остерегаются. Остерегаюсь и я, ведь мои гиены молчат.
Я переступаю порог, точнее меня толкают через порог и с грохотом захлопывают за спиной дверь. Я молчу в ответ. Повисает тишина, в которой интимного и личного больше, чем самом жарком соитии, но именно этот род тишины требует разрушения в виде короткого: «Допрос», – или: «Очная ставка», – или: «Адвокат». Только так гиены выдохнут и вернутся своим нехитрым делам.
Я прячу голову в шею и исчезаю за занавеской параши. Олигарх в бодром расположении духа, он пытается шутить. Я снимаю штаны, сажусь, стараюсь исполнять как можно тише, кошусь в сторону видео камеры. Представляю, как дама наблюдатель запихивает в рот бутерброд с огромным куском вареной колбасы и смачно, истекая слюнями, жует. Смотри, извращенка, смотри.
Поляков не унимается. Он преследует меня взглядом и рассказывает о своем, наполненном весельем и женщинами, прошлом. Речь Полякова монотонна и интонационно скудна. Он говорит короткими, ни к чему не обязывающими, фразами и высокомерно улыбается. В спертости и вони камеры его можно игнорировать, но там снаружи, в водовороте большого мира все было иначе. Полякова слушали, внимательно смотрели в рот керамических зубов и ловили малейшие движения губ. Из темноты гортани, мимо языка с желтым от кофе налетом вырывались высокие звуки, которые одновременно возвышали и унижали, давили и восхищали. Поляков давно оторвался от земли и парил так высоко, как позволял банковский счет и влюбленные взгляды подчиненных. Миром снаружи правят бонусы и золотые парашюты, а люди, подобно муравьям, без остановки доказывают свою пригодность.
Я слушаю Полякова, как вдруг понимаю, что не имею возможности отличать вопросы от восклицаний, отчего отвечаю либо невнятным мычанием, либо вовсе оставляю реплики без внимания. Еще я ловлю волну энергии, она витает совсем рядом и постепенно замещает другие. Она о терпении, и о том, сколько его нужно, чтобы не размозжить голову олигарха о бетонный пол, но тишина приходит сама собой. Поляков ловит антиволну и замолкает.
Я молчу, журналист молчит в ответ. Он валяется на шконке и делает вид, что увлеченно читает. В одной руке он держит увесистую стопку белоснежных листов формата А4, а в другой карандаш. Иногда его губы шевелятся, а лицо делается детским и несуразным, он часто вздыхает и громко артикулирует. Я называю это адвокатской галиматьёй. Два раза в неделю к нему прибывает юноша в дорогом костюме и убеждает, что все под контролем. Процедура признана внушить надежду, ибо надежда стоит. Навнушавшись вдоволь, адвокат просит денег и оставляет на краю стола очередную стопку сложносочиненного текста. Журналист, как и любой попаданец, готов верить в сказки, оттого так внимательно ищет скрытый смысл в сухом языке, наполненном канцелярскими оборотами и множеством цифр. Цифры обозначают номера статей уголовного кодекса, которые система, словно пальто, примеряет на человека: «Если вы еще не сидите, это не ваша заслуга, а наша недоработка».
Первые месяцы мозг борется, отрицает, внушает и абстрагирует, а потом приходит пробуждение. Сотни ходатайств, запросов и жалоб написаны под копирку, а адвокат – не более, чем почтальон, чья задача носить пухлые конверты из точки А в точку Б, туда-сюда, туда-сюда.
Журналист глубоко вздыхает, откладывает документы в сторону, подвигает стул к столу и долго, не моргая, пялится на чашку с чаем. Он все понял.
– Тарас, вы правда совершили то, в чем вас обвиняют?
В отличии от олигарха и остальных он всегда обращается на Вы. Нет, он не желает казаться более образованным или интеллигентным, он вообще не желает никем казаться. Он опускает голову на ладонь и зависает. К его чаю подбирается яркий луч света из окна, а неведомый архитектор прибавляет фоновой громкости. Мы слышим, как снаружи женщина кричит на мужа, слышим короткие гудки пешеходного светофора, мужскую ругань на неизвестном языке, слышим, как снаружи течет жизнь.
– Иван, здесь нет виновных. Матроска – это храм оклеветанных судеб.
– Почему же, – кончиком указательного пальца журналист подтягивает, сползшие на край носа, очки, – Я здесь не просто так.
– Т-ц-ц-ц-ц, тихо, тихо! – шепчет ветер. Бродяга врывается в помещение мощным порывом и затягивает за собой пыль, и желтые листья.
– Нет, нет, голубчик, мне не о чем переживать. Я здесь не просто так, но я не сказал, что виновен.
Указательным пальцем он дотрагивается до кружки и улыбается уголками губ. От наполненного взгляда становится не по себе, ясные, полные жизни глаза сканируют, обезоруженный я скрещиваю руки на груди, и закрываюсь. Садков известный человек, с богатым набором недостатков, среди которых лесть, любовь к женщинам и деньгам, только все перечисленное не является преступлением (по крайней мере в этом мире). Его нахождение в изоляторе иррационально и подчинено не законам, а древней традиции, в которой человеку, который много болтал отрезали язык. Сильные мира сего посовещались и отрезали Садкова от общества целиком.
Тем вечером журналист понял, что ключи от его свободы не у следователя, прокурора или судьи, а у конкретного человека, которому он перешел дорогу. Свобода во все времена была предметом торга, и всегда стоила дорого.
5.
Сегодня майор не пришел. На месте толстого человека в форме сидит субтильная дама. Ей около тридцати, на тонком безымянном пальце след от кольца, на шее след от веревки. Последнее я додумал сам, но было бы неплохо рассмотреть в деталях сцену расставания и насладиться душевными муками.
Она одета в гражданское. Белая обтягивающая блуза, поверх блузы накинута серая вязаная кофта с поясом на талии. Нет, не та, что из толстых, колючих ниток и огромными пуговицами. Она из тонкого и мягкого кашемира, и украшена маленькими, полированными до блеска, перламутровыми пуговками. Ниже рассмотреть не успел, но фантазия уже подключилась. Она опрятна, хорошо сложена и удивительно спокойна. Спокойствие напрягает. Я молчу.
– Знаете, почему здесь вся мебель прикручена к полу? – неожиданно начинает она.
Я удивляюсь вопросу, слегка отстраняюсь, не отвечаю. Кажется, я любопытно наклоняю голову, и не кажется – предательски смотрю на ее грудь. Вместо традиционных имени, отчества, звания и должности она начинает с пространного, – Мы же понимаем, что если решим навредить кому-то, то мебель, стол или стул будет последним орудием преступления. Куда проще это сделать, например, ручкой, – она кивает на металлический Паркер, – Или …, – она делает паузу и кривит губы. Ей это не идет, но кажется уместным, – Подобное расположение мебели призвано вырвать вас из зоны комфорта. Через тридцать минут у вас отекут ноги, через час мозг, а через два, вы будете молить о пощаде, судорожно дергать стул и кричать о гениальности того человека, который до этого додумался. Лучше любой пытки. Вы смотрите на мою грудь, – смена настроения заставляет очнуться.
Да, я пялюсь на ее грудь, маленькую, спрятанную в тонкие чашечки, с торчащими сосками. Я сглатываю, не отвечаю. Неловкость момента разбавляет крик светофора. Светофор по ту сторону стены орет семнадцать секунд, потом замолкает на минуту двадцать, потом снова начинает орать. Я считаю, – Раз, два, три …
Перед ней лежит лист, обычный белый лист бумаги. Ровно посередине листа металлическая ручка, на зажиме которой мелким шрифтом написано: «With love. O». Обычно гравировку делают на теле, корпусе ручке, где больше места, а оттого шрифт куда размашистее. Я впервые вижу гравировку на тонком, похожем на стрелу, зажиме.