Шутовской хоровод. Эти опавшие листья

– Альберти, прошу вас, – сказал Гамбрил. – Уверяю вас, он был гораздо лучшим архитектором.

–Fi donc! – сказал мистер Меркаптан. – San Carlo alle Quatro Fontane[43]… – Но ему не удалось закончить. Липиат уничтожил его одним жестом.

– Единственная реальность, – прокричал он, – существует только одна реальность.

– Одна реальность, – Колмэн протянул руку через стол и погладил голую белую руку Зоэ, – и она прекраснозадая. – Зоэ ткнула его вилкой в руку.

– Все мы пытаемся говорить о ней, – продолжал Липиат. – Физики формулируют законы – жалкие рабочие гипотезы, объясняющие лишь какую-то ее часть. Физиологи проникают в тайны жизни, психологи – в тайны сознания. А мы, художники, пытаемся выразить то, что открывается нам, когда мы смотрим на моральную природу, на индивидуальное начало этой реальности, имя которой – Вселенная.

Мистер Меркаптан с деланым ужасом поднял руки.

–О, barbaridad, barbaridad![44] – только чистое кастильское наречие могло выразить его чувства. – Но это совершенная бессмыслица!

– В отношении химиков и физиков вы совершенно правы, – сказал Шируотер. – Они вечно кричат, что подошли к истине ближе нас. Свои абстрактные гипотезы они выдают за факты и навязывают их нам, тогда как мы имеем дело с жизнью. О, их теории, конечно, священны. Они величают их законами природы и противопоставляют свои непреложные истины нашим биологическим фантазиям. Какой шум они подымают, когда мы говорим о жизни! Проклятые идиоты! – кратко выругался Шируотер. – Только идиот способен говорить о механизме перед лицом почек. А ведь есть и такие болваны, которые говорят о механизме наследственности и размножения.

– Однако же, – очень серьезно начал мистер Меркаптан, горя желанием отрицать свое собственное существование, – есть почитаемые всеми авторитеты. Конечно, я могу лишь цитировать их слова. Я не претендую на какие-нибудь знания в этой области. Но…

– Размножение, размножение, – в экстазе бормотал Колмэн. – Какой это восторг и какой ужас – как подумаешь, что все они приходят к этому, даже самые неприступные девственницы; что все эти суки созданы для этого, несмотря на их фарфорово-голубые глазки. Интересно, какую мартышку произведем на свет мы с Зоэ? – спросил он, обращаясь к Шируотеру. – Как мне хотелось бы иметь ребенка, – продолжал он, не дожидаясь ответа. – Я ничему не стал бы его учить: даже родному языку. Будет дитя природы. Выйдет из него, вероятно, чертенок. А как смешно будет, если вдруг он скажет «бекос»[45], как дети у Геродота. Наш Буонарроти изобразит его на аллегорической картине и напишет эпическую поэму под названием «Неблагородный дикарь». A Castor Fiber изучит его почки и сексуальные инстинкты. А Меркаптан напишет о нем одну из своих неподражаемых статеек. А Гамбрил сошьет ему пару патентованных брюк. А мы с Зоэ будем смотреть родительским взглядом и лопаться от гордости. Правда, Зоэ? – Лицо Зоэ неизменно сохраняло мрачное и презрительное выражение: она не снизошла до того, чтобы отвечать. – Ах, как это будет чудесно! Я томлюсь о потомстве. Я живу только этой надеждой. Я пробьюсь сквозь все предохранительные преграды. Я…

Зоэ швырнула кусок хлеба, угодивший ему в щеку, немного пониже глаза. Колмэн откинулся на спинку стула и хохотал до тех пор, пока у него из глаз не покатились слезы.

Глава 5

Один за другим они вступали в вертящуюся дверь ресторана и, потоптавшись в движущейся стеклянной клетке, выходили в прохладу и мрак улицы. Шируотер поднял свое широкое лицо и два-три раза глубоко вздохнул.

– Там внутри было слишком много углекислоты и аммиаку, – сказал он.

– Какое несчастье, что стоит двоим или троим сойтись во имя Божие или хотя бы в более цивилизованное имя восхитительного автора еженедельных статеек… – Меркаптан проворно отпарировал предназначавшийся его животу удар трости Колмэна, – какая грусть, что при этом они обязательно отравляют воздух.

Липиат поднял глаза к небу.

– Какие звезды, – сказал он, – и какие изумительные провалы между ними!

– Ночь прямо как в оперетке. – И Меркаптан принялся напевать баркаролу из «Сказок Гофмана»: –Liebe Nacht, du schöne Nacht, oh stille mein[46]… та-та-та. – Здесь его познания в немецком языке изменили ему. – Та, там… Та, там… Восхитительный Оффенбах. Ах, будь у нас сейчас опять империя! Еще один Наполеончик! Париж снова стал бы Парижем. Тидди, тамти-та-там.

Они шли без всякой цели, просто для того, чтобы прогуляться этой мягкой прохладной ночью. Колмэн указывал дорогу, при каждом шаге постукивая по тротуару железным наконечником своей трости.

– Слепой в роли поводыря, – объяснил он. – Ах, если бы нам по дороге попалась канава, расщелина, большая яма, кишащая ядовитыми сколопендрами, полная навоза. С каким наслаждением я завел бы вас всех туда!

– Знаете что? – серьезно сказал Шируотер. – Вам не мешало бы пойти к доктору.

Колмэн от восторга даже завыл.

– Вам не приходит в голову, – продолжал он, – что мы идем в эту минуту среди семи миллионов людей, и каждый из них живет своей личной, обособленной от всех жизнью, и каждому из них в высокой степени наплевать на всех нас? Семь миллионов человеческих личностей, каждая из которых считает себя столь же значительной, как любой из нас. Из них несколько миллионов сейчас спят в отравленной атмосфере. Сотни тысяч пар в эту минуту предаются взаимным ласкам, которые слишком отвратительны, чтобы их описывать, но ничем не отличаются от тех, которыми каждый из нас восторженно, страстно и красиво выражает свою любовь. Тысячи женщин мучаются в родовых схватках, и тысячи особей обоего пола умирают от самых разнообразных и удивительных болезней или попросту оттого, что они зажились на свете. Тысячи пьяных, тысячи обожравшихся, тысячи полуголодных. И все они живы, все они неповторимы, индивидуальны, чувствительны, как мы с вами. Ужасная мысль! Эх, взять бы да завести их всех в большую яму со сколопендрами!

Он постукивал по тротуару с таким видом, точно искал эту расщелину. Потом он запел во всю глотку:

– Всякая тварь и скотина да хулит Господа; да хулит Его и да проклинает и ныне и присно и во веки веков!

– Ох уж эта мне религия, – вздохнул Меркаптан. – Вот тоже удовольствие – с одной стороны, мускулистый христианин-художник Липиат, с другой – Колмэн, воющий черную мессу… Ужас! – Он сделал итальянизированный жест и повернулся к Зоэ: – А вы что скажете обо всем этом?

Зоэ кивнула головой в сторону Колмэна.

– Я скажу, что он – свинья, каких мало.

Это были первые слова, произнесенные ею с тех пор, как она присоединилась к их компании.

– Слушайте, слушайте! – закричал Колмэн, размахивая палкой.

В теплом желтом свете кафе-ларька на углу Гайд-парка стояла небольшая группа людей. Среди картузов с козырьками и шоферских пыльников, среди потрепанных рабочих блуз и грязных фуляровых платков ярким пятном выделялось нечто элегантное. Высокий цилиндр и пальто с шелковыми отворотами, атласное манто огненного цвета и большой испанский черепаховый гребень с инкрустациями в ярких медно-красных волосах.

– Провалиться мне на этом месте, – сказал Гамбрил, когда они приблизились, – если это не Майра Вивиш!

– Она самая, – подтвердил Липиат, тоже всматриваясь. Он вдруг зашагал с напускной небрежностью, и при каждом шаге ноги у него заплетались. Созерцая себя со стороны, он прозорливым взглядом проникал сквозь оболочку цинического наплевательства и усматривал под ней кровоточащее сердце. Но он не хотел, чтобы об этом догадывался кто-нибудь еще.

– А, это Вивиш! – Колмэн быстрей застучал тростью по тротуару. – А кто очередной избранник? – показал он на цилиндр.

– Неужели Бруин Оппс? – с сомнением в голосе сказал Гамбрил.

– Оппс! – прокричал Колмэн. – Оппс!

Цилиндр повернулся, обнаруживая манишку, длинное серое лицо и блестящее круглое стеклышко в левом глазу.

– А вы кто такой, милостивый государь? – Голос был грубый и надменно-оскорбительный.

– Я – это я, – сказал Колмэн. – Но за мной следуют, – и он указал на Шируотера, Гамбрила и Зоэ, – один физиолог, один педагог и один приапагог; всякие там художники и журналисты, чьи титулы не кончаются магическим слогом, в счет не идут. И наконец, – показывая на самого себя, – перед вами Гулящий Бродяга, что в каббалистической интерпретации означает: Господь Бог. Весь к вашим услугам. – Он снял шляпу и отвесил поклон.

Цилиндр снова повернулся к испанскому гребню, осведомляясь:

– Кто этот жуткий пьяница?

Миссис Вивиш ничего не ответила и пошла навстречу вновь прибывшим. В одной руке она держала крутое яйцо без скорлупы, в другой – толстый ломоть хлеба с маслом; в промежутках между фразами она откусывала то от одного, то от другого.

– Колмэн! – воскликнула она; когда она говорила, создавалось такое впечатление, будто она вот-вот испустит дух и будто каждое ее слово – последнее слово, исходящее из уст человека, лежащего на смертном одре, и поэтому полное какого-то особого, глубокого, неизъяснимого смысла. – Целую вечность я не слышала вашего бреда. А вы, милый Теодор, – почему я никогда не вижу вас теперь?

Гамбрил пожал плечами.

– Вероятно, вы не очень стремитесь к этому, – сказал он.

Майра засмеялась и откусила еще хлеба с маслом. Другой рукой, в которой она держала недоеденное яйцо, она оперлась о плечо Липиата. Титан, погруженный в созерцание ночного неба, с видимым удивлением обнаружил ее присутствие.

– Ах, это вы? – сказал он, улыбаясь и вопросительно морща лоб.

– Кажется, я должна позировать вам завтра, Казимир?

– Значит, вы не забыли?

Оболочка на мгновение спала. Бедный Липиат!

– И счастливый Меркаптан? Как всегда, счастливый?

Меркаптан галантно поцеловал руку, державшую яйцо.

– Я мог бы быть счастливей, – пробормотал он, и его карие свиные глазки бросили на нее многозначительный взгляд. –Puis-je espérer?[47]

Миссис Вивиш испустила свой предсмертный смех и остановила на нем, не говоря ни слова, пристальный взгляд своих бледно-голубых глаз. Ее глаза обладали необыкновенной способностью смотреть без всякого выражения; они были похожи на те бледные голубые глаза, что глядят из черной бархатной маски сиамского кота.

–Bellissima[48], – пробормотал Меркаптан, расцветая в их прохладном свете.

Миссис Вивиш обратилась ко всей компании.

– Мы совершенно изумительно провели вечер, – сказала она. – Правда ведь, Бруин?

Бруин Оппс ничего не ответил; он только нахмурился. Ему совсем не нравилась вся эта публика, нарушившая егоtête-à-tête с Майрой. Кожа его нахмуренного лба перелилась через оправу монокля и закрыла кусочек блестящего стеклышка.

– Я подумала, что было бы забавно, – продолжала Майра, – заехать в этот ресторанчик на Гэмптон-Корт, где можно поужинать на острове и потанцевать.

– Почему острова, – в восхитительно-причудливых скобках заметил Меркаптан, – так располагают к наслаждению? Цитера, Монки-Айленд, Капри.Je me demande[49].

– Начинается! Еще одна очаровательная статейка! – Колмэн угрожающе поднял трость; мистер Меркаптан проворно отскочил в сторону.

– Тогда мы взяли машину, – говорила миссис Вивиш, – и пустились в путь. Но какую машину, господи боже мой! С одной только скоростью, и к тому же минимальной. Автомобиль прошлого столетия, музейный экспонат, коллекционный экземпляр! До места назначения ехали несколько часов. А когда наконец добрались, какую подали еду, какими напитками угощали! – Миссис Вивиш стонала в неподдельном ужасе на своем вечном смертном одре. У всех кушаний был такой вкус, точно их добрую неделю вымачивали в воде, прежде чем подавать; это было похоже на водоросли, да еще с восхитительным тифозным ароматом воды из Темзы. Темза была даже в шампанском. Они не в силах были проглотить ничего, кроме корки хлеба. Изнемогая от голода и жажды, они отплыли на своем средневековом такси обратно, – и вот наконец здесь, на первом форпосте цивилизации, едят для сохранения своей драгоценной жизни. – О, какой ужасный вечер, – закончила миссис Вивиш. – Единственное, что меня развлекало, – это вид Бруина в скверном настроении. Вы представить себе не можете, Бруин, до чего курьезным вы иногда бываете.

Бруин пропустил это замечание мимо ушей. С трудом подавляя отвращение, он доедал крутое яйцо. Капризы Майры становятся с каждым разом все невыносимей. Одного этого ресторана на Гэмптон-Корт было более чем достаточно; но когда дело дошло до того, чтобы есть на улице, среди грязных рабочих, – нет, знаете, это уж чересчур.

Миссис Вивиш посмотрела по сторонам.

– Я так никогда и не узнаю, кто эта загадочная личность? – Она указала на Шируотера, который стоял в стороне, прислонившись к ограде парка и задумчиво глядя себе под ноги.

– Физиолог, – объяснил Колмэн, – и у него есть ключ. Ключ, ключ! – Он забарабанил тростью по асфальту.

Гамбрил представил Шируотера более общепринятым способом.

– Вы, кажется, не слишком интересуетесь нами, мистер Шируотер? – голосом умирающей произнесла Майра. Шируотер поднял глаза: миссис Вивиш напряженно смотрела на него светлым пристальным взглядом, улыбаясь при этом той странной улыбкой, от которой уголки губ опускались книзу; эта улыбка придавала ее лицу выражение страдания, замаскированного смехом. – Вы, кажется, не интересуетесь нами? – повторила она.

Шируотер покачал своей тяжелой головой.

– Нет, – сказал он, – не интересуюсь.

– Отчего?

– А чего ради мне интересоваться вами? Времени на все ведь не хватит. Интересоваться можно лишь тем, что стоит того.

– А мы не стоим того?

– Для меня лично нет, – чистосердечно ответил Шируотер. – Великая Китайская стена, политические события в Италии, биология плоских глистов – все эти предметы сами по себе крайне интересны. Но я ими не интересуюсь; не позволяю себе интересоваться ими. У меня нет лишнего времени.

– А чем же тогда вы позволяете себе интересоваться?

– Не пора ли нам? – нетерпеливо сказал Бруин; ему удалось проглотить последний кусок крутого яйца. Миссис Вивиш не ответила ему, даже не удостоила его взглядом.

Шируотер на мгновение замялся и приготовился было говорить, но Колмэн ответил за него.

– Будьте почтительны, – сказал он Майре Вивиш. – Это великий человек. Он не читает газет, даже тех, в которых так замечательно пишет наш Меркаптан. Он не знает, что такое бобер. И он живет ради одних только почек.

Миссис Вивиш страдальчески улыбнулась.

– Почки? Что заmemento mori![50] Есть ведь и другие части организма. – Она откинула манто, обнажив руку, голое плечо и треугольник грудной мышцы. Она была одета в белое платье, оставлявшее обнаженными спину и плечи; на груди его поддерживал золотой шнурок, охватывающий шею. – Хотя бы это, – сказала она и, вытянув свою стройную руку, несколько раз повернула ее то вверх ладонью, то вниз, точно желая продемонстрировать работу сочленений и игру мускулов.

–Memento vivere, – последовал уместный комментарий мистера Меркаптана. – Vivamus, mea Lesbia, atque amemus[51].

Миссис Вивиш опустила руку и снова накинула манто. Она взглянула на Шируотера, прилежно и внимательно следившего за всеми ее движениями; он кивнул с вопросительным выражением, словно спрашивая: а дальше что?

– Мы все знаем, что у вас красивые руки, – сердито сказал Бруин. – Вовсе незачем выставлять их напоказ, на улице, в двенадцать часов ночи. Идем отсюда. – Он положил ей руку на плечо, точно желая ее увести. – Лучше бы нам уйти. Господь его ведает, что там творится позади нас. – Кивком головы он указал на клиентов вокруг стойки кафе. – Чернь волнуется.

Миссис Вивиш оглянулась. Шоферы и прочие посетители ночного кафе окружили любопытным и сочувствующим кольцом какую-то женщину, похожую на огромный узел, обмотанный черной бумажной тканью и завернутый в непромокаемый плащ; она сидела на высоком табурете хозяина кафе, безжизненно прислонившись к стенке палатки. Мужчина, стоявший рядом с ней, пил чай из толстой белой чашки. Все говорили разом.

– Разве этим несчастным нельзя говорить? – спросила миссис Вивиш, снова оборачиваясь к Бруину. – Ни разу в жизни не видела человека, который столько думал бы о низших классах.

– Я их ненавижу, – сказал Бруин. – Все бедные, больные и старики внушают мне отвращение. Не переношу их; меня буквально тошнит от них.

–Quelle âme bien-née![52] – пискнул мистер Меркаптан. – И как честно и прямо выражаете вы то, что мы все чувствуем, но не осмеливаемся сказать!

Липиат разразился негодующим хохотом.

– Когда я был маленьким, – продолжал Бруин, – помню, дедушка рассказывал мне о своем детстве. Он рассказывал, что, когда ему было пять или шесть лет, как раз перед биллем о реформах тридцать второго года, существовала такая песня, которую пели все благомыслящие люди; припев там был примерно такой: «К черту народ, к дьяволу народ, к сатане рабочий класс». Жаль, я не знаю остальных слов и мотива. Должно быть, хорошая была песня.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Бакалавр искусств, воспитанник Оксфордского университета. –Здесь и далее примеч. пер.

2

Магистр искусств.

3

Пародия на библейское: «Всякое дыхание да хвалит Господа».

4

Очень симпатичная (ит.).

5

Милое имя (ит.).

6

Тебя, Господи, хвалим (лат.) – начало молитвы.

7

Благословен (лат.).

8

Risorgimento – «Второе итальянское Возрождение» – период с конца XVII века до освобождения и объединения Италии, то есть до середины XIX века.

9

Staphylococcus pyogenes – гноеродный микрококк, вызывающий гнойные прыщи.

10

Пий девятый (ит.).

11

Силлабус – список (лат.) – список осужденных церковью заблуждений, опубликованный Пием IX в 1864 году.

12

Самый фешенебельный ресторан в Лондоне.

13

Джованни Баттиста Пьяццетта (1683–1754) – венецианский художник.

14

Кутила не спит целую ночь не только терпеливо, но и с охотою и удовлетворяет свое вожделение (лат.).

15

Часы слишком новые, времена слишком плохие, будем бдительны (лат.).

16

Роберт Браунинг «Похороны Грамматика».

17

Стеатопигия («толстозадие») – ненормальное развитие ягодиц, наблюдающееся у некоторых диких племен Центральной Африки.

18

Украшенное цветами ложе Господа, ризница церкви, благозвучная кифара Господа, кимвал, славящий Христа, хранительница тайн веры, молись о нас (лат.).

19

Бехистун – селение в Иране, знаменитое высеченными на скалах барельефами и клинописью, приписываемой Дарию I.

20

Patio – внутренний двор (исп.).

21

Филиппо Брунеллески (1377–1446) – итальянский архитектор и скульптор; считается первым архитектором эпохи Возрождения, потому что он одним из первых начал изучать памятники античного (главным образом римского) зодчества и брать их за образцы. Самым знаменитым его произведением считают купол церкви Санта-Мария-Новелла во Флоренции, о котором говорит Гамбрил Старший. Его последователями были Микеланджело и Леон Баттиста Альберти (1404–1472), также широко пользовавшиеся римскими образцами. Виднейшим представителем этой школы в XVI веке был Андреа Палладио (1508–1580). В Англии увлечение древнеримской и итальянской архитектурой эпохи Возрождения было особенно сильным в конце XVII – начале XVIII века; главным представителем «итальянской школы» английских архитекторов является Кристофер Рен (1632–1723), строитель собора Св. Павла в Лондоне. Джованни Баттиста Пиранези (ум. 1778) прославился своими гравюрами, изображающими знаменитые архитектурные памятники, главным образом древнеримские и итальянские (эпохи Возрождения).

22

Слава Дижона (фр.).

23

Человек мыслящий (лат.) – зоологическое название человека.

24

Дословно: «Суть слезы вещей, и мы меняемся в них» (лат.). Ср. Горация: «Времена меняются, и мы меняемся в них».

25

Дословно: «Сколько людей, столько и приходится спорить» (лат.).

26

Одна из марок бургундского.

27

Это можно почувствовать, милый друг… объяснить этого нельзя (фр.).

28

Эдмон Ростан (1868–1918) – французский поэт-драматург, эпигон романтизма, автор сборника стихов «Пустые мечтания», драм «Принцесса Греза», «Сирано де Бержерак» и др.

29

Сон, Греза (фр.).

30

Кребильон-сын, Клод (1707–1777) – французский романист, прославившийся скабрезностью своих произведений.

31

Человек в натуральном виде – это воняет. А человек а-ля Герберт Уэллс – это воняет недостаточно (фр.).

32

Недопустимо (фр.).

33

Как поживает Ваша Грозность? (ит.)

34

Евангельское изречение с заменою скопцов бобрами.

35

Бобер (лат.).

36

Кишки в порядке? (фр.)

37

Жаренные в масле (фр.).

38

Верующие и выполняющие обряды (фр.).

39

Образцовый первозданный человек, не знавший грехов и болезней.

40

Прямая кишка (фр.).

41

Жареные почки (фр.).

42

Подруга моих бессонных ночей и моих довольно-таки грязных дней, которая не понимает по-французски, которая ненавидит меня со страстью, равной моей, и которая будет есть почки, чтобы оказать честь физиологу (фр.).

43

Святой Карл с четырьмя фонтанами (ит.).

44

О, варварство, варварство! (исп.)

45

Геродот рассказывает («История», II, 2), что египетский царь Псамметих, желая узнать, какой язык самый древний, отдал двух грудных детей на воспитание к немому пастуху. Первое слово, произнесенное детьми, было «бекос», что по-фригийски означает «хлеб»; из этого Псамметих заключил, что самый древний язык – фригийский.

46

Любимая ночь, ты – прекрасная ночь, о, успокой мое… (нем.)

47

Могу ли я надеяться? (фр.)

48

Прекраснейшая (ит.).

49

Я спрашиваю себя (фр.).

50

Помни о смерти (лат.).

51

Помни о жизни… Будем жить, моя Лесбия, и любить (лат.) – из известной элегии «К Лесбии» римского поэта I века до н. э. Катулла.

52

Какая аристократическая душа! (фр.)