Призванные: Мир Заточения

— О-о-о, так ты что там, пьяная? — в голосе Никиты послышалось неприкрытое оживление. — Весёлая ночка выдалась? Ладно, гуляй. Сегодня считай у тебя выходной, но я с тебя потом спрошу. С процентами спрошу.

Он бросил трубку первым, оставив Настю слушать равнодушные гудки.

— Вот же су... — она не договорила. Резкий гудок машины под окном оборвал её на полуслове.

Настя опустила руку с телефоном и несколько секунд смотрела в бледную стену напротив. Нужно было двигаться. Время утекало сквозь пальцы. Она почти приказала себе встать и направилась в ванную, на автомате ткнув кнопку чайника на кухне.

Холодная вода из крана не просто взбодрила — она обожгла её, заставляя вернуться в реальность. Но мысль о холодном душе в такой день казалась пыткой. Она нашла под плитой огромную кастрюлю, которую доставала раз в полгода, и поставила её на огонь. Пока вода закипала, Настя судорожно проверяла шкафчики. Ей нужен был кофе. Чёрный, горький, обжигающий кофе, чтобы собрать разваливающееся сознание воедино. Но полки были девственно чисты. Пустые банки, крошки на дне коробки из-под печенья — и ничего больше.

— Чёрт с ним. Выпью у Виктора, — решила она. — У него всегда есть запас.

Она вымыла голову над раковиной, разбавляя кипяток из кастрюли, и принялась собираться. Шкаф встретил её рядами одежды, большинство из которой казалось кощунственно ярким.

— Думала, что никогда не придётся надевать чёрное по такому поводу, — пробормотала она, вытаскивая вещи.

После долгих примерок выбор пал на строгие брюки и пиджак в тонкую, почти незаметную полоску. Чёрный платок она повязала на шею, глядя на отражение. Бледная, с тёмными кругами под глазами — она выглядела именно так, как полагается человеку, идущему на кладбище.

Собрав остатки вчерашнего вечера — пустые бутылки в мусорный пакет, — Настя вышла из квартиры, прихватив пакет с собой, чтобы выбросить по дороге. Письмо тёти Ани лежало в сумке, и даже сквозь подкладку Настя чувствовала его присутствие — будто бумага обжигала пальцы. Она вызвала такси и, пока спускалась, старалась не смотреть на дверь соседки Зои.

Город за окном машины казался серым и выпотрошенным. Ремонт дорог превратил улицы в развороченное месиво. Асфальт содран до основания, обнажая ржавые трубы — кишки города, выставленные на всеобщее обозрение. Таксист петлял дворами, объезжая перекрытые участки, а Настя смотрела на рабочих в оранжевых жилетах и гадала: знают ли они, что под этим серым небом творятся вещи, которым нет объяснения? Что в этом городе письма приходят от тех, кого уже нет в живых?

Когда машина наконец остановилась у дома Виктора, Настя замерла. Рука зависла над ручкой двери. За тонкой преградой из металла и дерева скрывалось то, во что она категорически отказывалась верить. Пока она не вошла — тётя Аня всё ещё могла быть жива в её воображении. Как только порог будет пересечён — сказка закончится.

— Чёрт со всем этим, — выдохнула она и дёрнула дверь на себя. — Крёстная, только бы это всё оказалось глупым розыгрышем.

Она вошла. Дверь за спиной захлопнулась от сквозняка с резким, сухим звуком, похожим на выстрел. Настя вздрогнула и медленно обернулась.

Квартира Виктора забита людьми. Такого количества народа Настя не ожидала увидеть. Но поразило её другое. Незнакомцы, стоявшие группами или поодиночке, были одеты в странные бледные балахоны неопределённого покроя. Ткань свисала неровными складками, торчала в разные стороны — не было похоже на обычную траурную одежду. Казалось, она попала на репетицию странного спектакля или в логово секты. По коже пробежали мурашки. На фоне бледных теней её собственные чёрные одежды казались ярким пятном.

— Откуда их столько? — невольно вырвалось у неё.

Она судорожно искала взглядом знакомые лица. В углу, у самой стены, она наконец увидела тётю Веру с сестрой — старых подруг Ани. Их строгие чёрные платья были единственным оплотом нормальности в этом безумии.

— Как же давно меня здесь не было, — прошептала Настя.

— Больше года. — Голос раздался за спиной — спокойный, до боли знакомый, с той ровной, сухой интонацией, которую он всегда держал между ними.

Виктор стоял у самого входа в зал, скрестив руки на груди. Настя не видела его больше года, и ей казалось, что перед ней совершенно незнакомый человек. Отец осунулся, в его некогда густых пепельных волосах прибавилось седины, а взгляд стал выцветшим, лишённым привычной профессиональной остроты. Он смотрел не на дочь, а куда-то поверх её плеча, словно изучал структуру обоев в коридоре.

— Ты была здесь последний раз больше года назад, — произнёс он, констатируя факт, — и в тот раз не задержалась дольше, чем на десять минут.

Настя ощутила, как в груди вскипает привычное раздражение, но тут же подавила его. Сегодня не тот день.

— Может, и полтора года, — она пожала плечом, стараясь выглядеть равнодушной. — Привет, Виктор.

— Папа, — поправил он с той тихой твёрдостью, которая всегда бесила её больше всего. — Хотя бы сегодня называй меня правильно. Ради памяти Ани.

Настя на секунду опустила взгляд. Слово «папа» казалось ей чужим, неудобным, как обувь с чужого плеча.

— Хорошо… папа. Что произошло на самом деле? Появились новости из полиции?

Виктор вздохнул, и звук был полон бесконечной усталости. Он рассказывал — размеренно, взвешивая каждое слово. Версия банальна до тошноты: неудачное ограбление, шпана, тёмный переулок. Но Настя видела, что отец сам не до конца верит в слова. Его пальцы нервно подрагивали, а глаза то и дело возвращались к толпе странных гостей в бледных балахонах.

— Кто все эти люди? — шепнула Настя, кивая на них. — Я не узнаю ни одного лица. Аня никогда не рассказывала о таких знакомых.

— Я сам не знаю, — тихо ответил Виктор, и в голосе его промелькнуло что-то похожее на растерянность. — Они приходили рано утром. Сказали, что старые друзья по… экспедициям. Я не стал их выгонять. Сегодня каждый, кто любил её, имеет право быть здесь.

Настя вошла в зал. Гроб стоял посередине комнаты, залитой холодным утренним светом. Квартира отца всегда походила на студию: минимум мебели, максимум пространства и его работы на стенах. Огромные черно-белые снимки гор, заброшенных храмов и случайных прохожих смотрели на присутствующих с молчаливым укором. Эти кадры казались фрагментами какой-то другой, более осмысленной жизни.

Возле гроба теснилась очередь. Настя встала в самый конец, чувствуя, как её обволакивает странный запах — смесь ладана, дешёвых духов и чего-то ещё, напоминающего запах озона после грозы. Люди двигались по кругу с механической размеренностью. Лица сменяли друг друга, как кадры в испорченном диапроекторе: бледные, застывшие, абсолютно лишённые индивидуальности. Ни одно из них не задерживалось в памяти дольше секунды.

Когда подошла её очередь, Настя замерла. Тётя Аня выглядела так, будто она просто решила вздремнуть, но неподвижность была пугающей.

— Не может быть, — прошептала Настя, глядя на её бледные руки. — Это же не ты. Ты никогда не умела сидеть спокойно дольше пяти минут.

Тётя была для неё крёстной матерью, яркой вспышкой в серой череде будней. Она привозила странные сувениры, рассказывала сказки, которые больше походили на зашифрованные послания, и всегда пахла приключениями. Видеть её в тесном деревянном ящике было физически больно.

После прощания Настя бросилась на кухню. Ей нужно было занять руки, почувствовать вкус чего-то реального. Она нашла банку с кофе на привычном месте, заварила себе кружку, не обращая внимания на дребезжание ложечки о края фарфора. На кухню вошёл Виктор.

— Пап, посмотри вот это, — она решительно полезла в сумку и вытащила конверт. — Я получила его вчера. Это письмо от Ани. Оно пришло уже после того, как… как это случилось.

Отец взял письмо с явной неохотой. Он быстро пробежал глазами по строчкам, и Настя заметила, как на его лбу прорезалась глубокая складка. На мгновение ей показалось, что он сейчас вскрикнет или выронит листок, но Виктор лишь плотно сжал губы.

— Кто-то зло подшутил над тобой, Настя. Почерк похож, но это невозможно. Убери это и забудь. Сегодня не время для мистификаций.

— Но посмотри на подпись! — не отступала она, протягивая письмо обратно. — Это её стиль, её нажим! Какая, к чёрту, шутка?

— Нам пора ехать, — отрезал он, возвращая конверт. — Автобус и катафалк уже внизу. Остальное обсудим позже. Если будет желание.

Дорога до кладбища превратилась в бесконечный лабиринт. Из-за ремонта казалось, что город вывернут наизнанку. Ржавые трубы в разрытых траншеях напоминали кости доисторических чудовищ. Настя смотрела в окно и думала о дяде Павлике. Почему он не отвечает? Где его носит? Виктор лишь раздражённо отмахивался: «Телефон потерял или пьёт где-то. Ты же знаешь Павлика».

Кладбище встретило их пронзительной тишиной. Небо затянуло серой хмарью, и воздух стал тяжёлым, предвещая дождь. Пока священник монотонно читал молитву, Настя отстранённо наблюдала, как редкие солнечные лучи подсвечивают золочёные кресты на соседних участках.

И тут она увидела её.

Примерно в пятидесяти метрах, за массивным гранитным надгробием со сбитым ангелом, стояла женщина. Она была одета в безупречный траурный костюм, но в руках держала не цветы, а камеру с огромным объективом. Она плавно перемещалась, выбирая ракурсы, и снимала саму церемонию, гроб и лица присутствующих.

— Пап, смотри, — Настя дёрнула Виктора за рукав. — Нас снимают. Вон там.

Виктор сначала отмахнулся, но, проследив за взглядом дочери, застыл. Как профессионал, он мгновенно узнал технику — дорогую «Белую искру», камеру для тех, кто не привык экономить на качестве.

— Что за… — прошипел он. — Что это за стервятница?

Женщина заметила их внимание. Вместо того чтобы скрыться, она чуть опустила тёмные очки, одарив их холодной, почти издевательской улыбкой, и сделала ещё один кадр, наведя объектив прямо в лицо Виктору.

Это стало последней каплей. Отец, забыв о траурной процессии, сорвался с места.

— Эй! Вы что творите?! — крикнул он, пускаясь в погоню между оградками.

Настя наблюдала за сценой как в замедленной съёмке. Виктор бежал, грузно и неровно, перепрыгивая через низкие цепи, цепляясь пиджаком за ветки кустов, задыхаясь от ярости и старой одышки. Его тяжёлые шаги глухо отдавались в земле, а дыхание с каждым метром становилось всё более хриплым и надрывным. Незнакомка же двигалась с грацией тренированного атлета. Она не бежала — она шла быстрым, пружинистым шагом, словно скользила по узким тропинкам, не глядя под ноги. Каждое её движение было выверенным и экономным, она легко огибала надгробия и оградки, будто знала кладбище наизусть. Виктор, напротив, с каждым рывком терял темп: спотыкался о выступающие корни, один раз едва не рухнул, зацепившись ногой за низкую чугунную решётку. Женщина даже не оглядывалась — она держала ровный темп, и расстояние между ними не сокращалось ни на шаг. Казалось, она играет с ним, позволяя думать, что он вот-вот догонит, но в последний момент неуловимо увеличивая дистанцию.

Виктор выдохся через пару минут. Его лицо побагровело, на лбу вздулись вены, рубашка прилипла к спине. Он остановился, тяжело опираясь на чью-то покосившуюся ограду, и жадно глотал ртом воздух, не в силах выпрямиться. Женщина даже не запыхалась. Она достигла края кладбища, где стоял чёрный тонированный автомобиль, и на мгновение задержалась у открытой дверцы. Перед тем как сесть внутрь, она обернулась — медленно, почти театрально — и приспустила очки. Её взгляд был спокойным и изучающим, в нём читалось не просто удовлетворение, а холодное профессиональное любопытство: она явно наслаждалась его бессилием. Хлопнула дверца, взревел двигатель, и машина сорвалась с места, обдав Виктора облаком пыли и мелкого гравия — он даже не успел поднять руку, чтобы закрыть лицо.

Когда отец вернулся к могиле, его одежда испачкана грязью, а лицо горело от стыда и физического напряжения.

— Ушла, — выдохнул он, принимая от Насти платок.

— Зачем ей снимки наших похорон? — спросила Настя, глядя, как рабочие начинают засыпать яму. Первые комья земли глухо ударились о крышку гроба.

— Не знаю, — Виктор вытер пот со лба и попытался улыбнуться — вымученно, криво, но всё же попытался. — В этом городе полно сумасшедших. Как минимум те, кто просит у меня скидку на фотосессию со словами «это же просто нажать на кнопку». Но у женщины был взгляд человека, который делает свою работу. Чётко и без эмоций. — Он помолчал. — Это не просто сумасшедшая. Это профессионал.

Настя невольно усмехнулась — первый раз за день, и усмешка вышла горьковатой, но всё же живой.

— Если бы она попросила у тебя скидку, я бы даже растерялась. А так — хотя бы понятно, что она не ради денег.

В этот момент к ним подошла тётя Вера. Её глаза красные от слёз, в руках она сжимала мокрый носовой платок.

— Виктор, Настенька… Примите соболезнования. Ужасно, так ужасно. — Она запнулась, собираясь с мыслями. — Всего восемь человек… на похороны пришло. Всего восемь. Никто не пришёл. Даже Павлик не явился. Как же так…

— Какая толпа, милая? — Вера огляделась и недоумённо пожала плечами. — Нас здесь только восемь — вы двое, мы с Мишей, Люда, она моя сестра, вы же знаете, и пара соседей из дома Ани. Больше никого. Мы все здесь стоим. Посмотри сама.

Вера, Миша и Люда стояли напротив Насти и Виктора — плотная группа из трёх человек, сбившихся вместе, будто искали друг у друга опору. Вера держала мужа под руку, Люда чуть поодаль, сжимая мокрый носовой платок.

Настя обернулась. Сзади действительно стояли только двое пожилых людей — соседи, которых она смутно помнила по детству. Бледные фигуры в балахонах, толпившиеся в квартире, не вышли за ограду кладбища. Или вышли — но их больше не было. Настя сглотнула.

— Я… показалось, — выдавила она.

Виктор с Настей двинулись к выходу с кладбища. Дойдя до парковки, они попрощались: Вера и Люда взяли Мишу под локти с обеих сторон и повели к машине; остальные гости побрели следом.

Погода резко испортилась. Небо затянуло серым в несколько минут, заморосил дождь, поднялся ветер, погнал по земле мусор и пыль. Настя оглянулась на ходу — и замерла на полуслове. Гости, шедшие позади, начали пропадать. Не уходить, не скрываться за поворотом — а именно пропадать: фигуры истончались, теряли плотность, как дым над костром, и через секунду на их месте уже не было никого. Настя моргнула, думая, что ей показалось, — но Виктор стоял рядом и смотрел туда же.

Настя смотрела, как тают фигуры на пустынной дорожке, и невольно вспомнила вчерашнюю пятёрку в странных костюмах — они исчезали точно так же. Беззвучно. Бесследно. Будто их и не было.

— Это всё из-за пыли и дождя, — сказал он, но голос был неуверенный. — Дождь скрывает их. Просто видимость плохая.

Дождь перешёл в ливень. Они промокли насквозь в несколько секунд. Ветер усилился настолько, что сбивал с ног. Дядя Миша, шагавший впереди, споткнулся о корягу, подлетевшую ему под ноги, и чуть не рухнул лицом в мокрую землю. Две пожилые дамы — Вера и Люда, державшие его под руки с обеих сторон, — чудом удержали его, но удержали не без последствий.

— Миша, ты что, совсем ослеп?! — взвизгнула Люда, вцепившись в его локоть так, что костяшки её пальцев побелели. — Мы тебя чуть не уронили!

— Я не виноват! — взмолился Миша, пытаясь выпрямиться и отряхнуть мокрый пиджак, отчего только сильнее размазывал грязь по ткани. — Эта коряга просто вылетела из-под земли, я не мог её предвидеть!

— Не мог он предвидеть! — передразнила Вера, с силой дёргая его за рукав, чтобы поставить ровнее. — Ты бы ещё на ровном месте споткнулся и сказал, что гравитация виновата!

— Гравитация здесь ни при чём! — возмутился Миша, но осёкся, потому что в этот момент его нога зацепилась за собственную штанину, и он снова качнулся. — Чёрт! Просто дождь, всё скользко, я же не нарочно!

— Да мы и не говорим, что нарочно, — Люда закатила глаза и со вздохом поправила его воротник, сбившийся набок. — Мы говорим, что ты уже второй раз за пять минут пытаешься устроить нам коллективные похороны. Учти, я не дам себя хоронить сегодня!

Вера фыркнула и, крепче перехватив Мишу под локоть, потащила его вперёд, бурча себе под нос что-то про «бестолковых мужчин, которые даже под дождём не могут удержать равновесие». Миша что-то обиженно бормотал в ответ, оправдываясь невнятными фразами и тыкая пальцем в небо, где сгущались тучи. Дамам это было безразлично. Крайним всё равно оставался бы он.

Они добрались до дома Виктора на такси — молча, с мокрыми волосами и прилипшей к телу одеждой, оставляя на сиденьях влажные следы. Настя смотрела в окно на размытые дождём улицы и молчала. Виктор тоже не нарушал тишину. Дома он первым делом скинул промокший пиджак и ушёл переодеваться, а Настя осталась в прихожей. Она машинально взялась за уборку — и поразилась тому, насколько чисто вокруг, несмотря на толпы людей, прошедшие через квартиру за целый день. Она протёрла пыль с поверхностей, прошлась тряпкой по полу — и, выпрямившись, вспомнила про письмо. То самое, на которое Виктор так и не дал внятного ответа утром.

Она вытащила конверт из сумки и снова сунула его отцу.

— Что ты об этом думаешь? — спросила она, глядя ему в лицо.

Виктор взял письмо. Пробежал глазами по строчкам — медленнее, чем в первый раз, задерживаясь на подписи.

— Я не знаю, что сказать, — ответил он наконец. — Кто-то плохо подшутил над тобой. Не думай об этом. Если хочешь — можешь отдать его мне, чтобы не искушать себя.

— Нет, — отрезала Настя. — Письмо останется у меня. — Она не сводила с него глаз. — Но почерк же её! Я уверена. Это написано её рукой.

Виктор молчал.

— Хотя бы скажи, где найти дядю Павлика, — продолжила она. — Ответь хотя бы на это.

— Давай так, — произнёс он ровно, — я узнаю его адрес и скину тебе сообщение. Это всё, что я могу. Возможно, Павлик что-то и расскажет. А заодно расспросишь его, почему он не смог приехать на похороны своей старшей сестры.

Он произнёс это в свойственной ему манере — не выдав ни одной эмоции. Лицо оставалось каменным.

Настя посмотрела на отца и поняла, что он очень устал. Кивнула. Забрала письмо, вызвала такси и отказалась от предложения Виктора её отвезти.

Когда машина высадила её у подъезда, она вспомнила, что дома нет даже кофе. Добралась до ближайшего супермаркета, взяла корзину и побрела вдоль стеллажей, почти не глядя скидывая в неё то, что попадалось под руку: пачку арабики, хлеб, сыр с плесенью, шоколадку с морской солью. Мысли её остались далеко — на кладбище, в толпе исчезающих гостей, перед лицом женщины с камерой и перед письмом, которое всё ещё лежало в сумке. Она двигалась на автопилоте, не замечая ни очередей, ни других покупателей, пока за ней с неподдельным интересом не увязался пожилой мужчина в выцветшей серой куртке и с неизменной авоськой. Он шёл на почтительном расстоянии, но то и дело заглядывал в её корзину, хмуря брови и беззвучно шевеля губами. Его явно распирало любопытство — он словно пытался расшифровать, чем живёт и что ест поколение, которое годится ему во внуки. Настя тем временем машинально обогнула кассы и направилась к выходу, полностью погружённая в себя. До двери оставалось несколько шагов, когда её нагнал негромкий, но отчётливый оклик: «Девушка, вы забыли оплатить». Это был её внимательный преследователь. Он стоял у кассы и приветливо махал ей рукой, в другой всё ещё сжимая авоську с кефиром. Настя вздрогнула, оглянулась, и только тут заметила, что по-прежнему сжимает корзину с неоплаченными продуктами. Ни о каком воровстве она и не думала — просто разум её был далеко, там, где только что опускали в землю тётю Аню.

Настя наконец пришла в себя. Она быстро обернулась к пожилому мужчине, что так и стоял у кассы с авоськой, и благодарно кивнула:

— Спасибо, что заметили. Я совсем задумалась.

Мужичок смущённо хмыкнул и отошёл, а Настя вернулась к кассе, извинилась перед продавщицей, которая уже откровенно косилась на неё с подозрением, и быстро пробила все продукты. Расплатившись, она сложила покупки в пакеты и только тогда заметила, что пакетов два — тяжёлых, с продуктами. Оправдываться, объяснять, что она не собиралась красть, она не стала. Просто улыбнулась продавщице, пожелала хорошего дня и вышла.

С полными пакетами она пошла через свой любимый парк к дому. После дождя воздух сырой и чистый, пахло мокрой листвой и землёй. Настя дышала глубоко, думала о своём — и вдруг замерла.

Впереди снова шла та самая пятёрка молодых людей. Те же, что исчезли вчера, стоило ей приблизиться. Те же странные костюмы, та же медленная походка. Настя поймала себя на мысли, что не видела, откуда они появились — просто подняла глаза, и они уже были там, как будто всегда там и шли. Может, они вышли из-за поворота, может, соткались из мокрого воздуха, пока она смотрела под ноги. Она не знала. Они просто были.

— В этот раз я точно должна это сделать, — пробормотала Настя. — Куда они ходят в таком виде? Неужели на спектакль?

Этот вопрос мучил её весь день. Вчера она не успела спросить, сегодня — не хотела снова упустить. Она должна была узнать, кто они, откуда и почему исчезают.

Она прибавила ходу, насколько это было возможно с тяжёлыми пакетами в руках. Пакеты больно резали пальцы, ноги скользили по мокрому асфальту, но желание догнать их, остановить, наконец спросить — было сильнее усталости и тяжести. Она почти бежала, перехватывая пакеты то одной рукой, то другой, чтобы дать отдых немеющим пальцам. Сократив расстояние, она уже могла слышать их разговор — и не собиралась подслушивать нарочно, но ничего не могла с этим поделать. Она была в нескольких шагах позади и уже открыла рот, чтобы окликнуть их, — но осеклась.

— Её больше нет, — сказал парень с низким голосом, и в нём звучала та же тяжёлая, глухая убеждённость, как и в прошлый раз. — Её больше нет в живых.

— Закопали, — подхватила девушка, и голос её, тонкий и надтреснутый, дрогнул. — Её и правда закололи.

— Это действительно была она? — спросил другой голос, нервный, ломкий. — Не могу в это поверить.

— Они всё же её убили, — сказала вторая девушка, и в её шёпоте послышалось что-то похожее на отчаяние.

— Зачем мы нужны, если не смогли помочь? — продолжал первый голос. — Как мы вообще сюда попали?

— Никогда не было такого, чтобы убивали Призванного так… — подхватил ещё один, резко и сдавленно.

— Возможно, в этом мире всё по-другому? — спросила одна из девушек.

— Если её не стало, значит, это возможно, — отозвался другой голос. — Но почему мы всё ещё здесь, в этом мире?

Разговоры насторожили Настю. Она уже собралась окликнуть их, прикоснуться к светловолосой девушке, чтобы спросить, о чём они говорят и почему так одеты, — но тут почувствовала удар.

Мир перевернулся. Пакеты вылетели из рук.

Она проехала по мокрому асфальту, оставив за собой след из продуктов. Подняла голову — колени ободраны, из ранок сочилась кровь, ладони стёрты, в голове плыло, перед глазами всё расплывалось.

— Простите, пожалуйста! — лепетала женщина, поднимая с земли сына, упавшего со скейтборда. — Простите, он не хотел. Он не специально. Было очень скользко.

Настя попыталась понять, что произошло. Первое, что она сделала, подняв голову, — начала искать глазами пятерых молодых людей в странных костюмах. Но никого не увидела.

— Вы видели людей, за которыми я шла? — спросила Настя, поднимаясь на ноги.

— Нет. Вы шли одна. Никого не было.

— Пятеро, в костюмах. Я шла за ними.

— Нет, — женщина покачала головой, подбирая продукты с земли. — Никого не было. — Она помолчала, потом добавила осторожно: — Вы не ударились головой?

— Я уже не уверена, — ответила Настя вполголоса.

Она приняла у женщины новые пакеты — та переложила продукты, достав пустые из сумки. Настины пакеты порваны после падения.

Глава 5. Дядя Павлик

Ночью Настя почти не спала. Ворочалась, сбивала одеяло в комок, вылезала из-под него и снова зарывалась носом в подушку — та к утру нагрелась, намокла от пота и окончательно потеряла форму. Мысли замыкали круг: холодный мир в парке, исчезающие фигуры, письмо, похороны. Закрывала глаза — видела горы. Открывала — потолок. Под утро забылась на час, а через час запел будильник.