Призванные: Мир Заточения

Факелы приближались с пугающей скоростью. Сквозь метель она разглядела силуэты: повозки, запряжённые тяжёлыми лошадьми, покачивались на ходу, подпрыгивая на невидимых под снегом ухабах. В повозках темнели фигуры людей — коренастые, укутанные в тяжёлые меха и плащи. Один, стоявший на передке головной повозки, держал поводья одной рукой, а второй размахивал факелом, выкрикивая что-то товарищам.

— А где остальные? — прогремел голос с другой повозки, той, что шла чуть правее, — раздражённый, почти злой. — Я не вижу остальных! Их должно быть больше. Владыка предупреждал, что они обязаны явиться все вместе, иначе сила не восстановится! Вся причина наших неудач именно в этом. Я не вижу других!

Настя стояла, вросшая в снег, не в силах отвести взгляда от этого безумного зрелища. Разум метался, хватался за обрывки объяснений. Сон. Это сон. Либо у неё окончательно съехала крыша — прямо здесь, в городском парке.

А потом произошло нечто, чему она уже не могла найти никаких объяснений.

Вокруг стояла ночь, но глаза Насти вдруг начали видеть иначе. Сначала проступили общие очертания: громады гор, зубчатые силуэты на фоне неба. Потом — детали, словно тьма и летящий снег перестали быть для неё преградой. Зрачки будто расширились до предела, впуская свет далёких факелов, и реальность проявилась чётко и ясно. Она отчётливо видела силуэты людей в мехах, контуры повозок, мощные тела лошадей, пробивающихся сквозь метель.

Холод, страх и это нездешнее зрение слились в невыносимый коктейль. Настя почувствовала, что её сейчас вырвет — или она просто рухнет в снег и потеряет сознание от пронизывающего мороза.

— Что здесь происходит? — забормотала она, отступая. Снег скрипел, не пускал, хватался за онемевшие ноги.

Факелы уже выхватывали из метели её фигуру — маленькую, нелепую в тонкой городской одежде посреди этой дикой, ледяной пустоши. Один из всадников на головной повозке вскинул руку, указывая прямо на неё, и в этом жесте было столько грубой, беспощадной уверенности, что у Насти внутри всё оборвалось.

— Держи направление! Не дай ей уйти! — рявкнул он, перекрывая вой ветра.

Настя отвернулась. Сделала то единственное, что пришло в голову: зажмурилась так крепко, что перед глазами вспыхнули алые круги, и стиснула кулаки до боли в ногтях, будто сама боль могла удержать её в реальности.

И мир совершил кувырок.

Звуки пропали не сразу, а будто схлопнулись слоями: сначала стих лай, потом стук копыт, потом растаял хриплый крик, и последним исчез вой ветра — не оборвался, а постепенно истаял, как звук, который уносит всё дальше по длинному коридору. Пронизывающий холод отступил не разом, а как бы пятясь, нехотя, словно разжимая ледяные пальцы.

Настя открыла глаза.

Она стояла посреди заброшенного городского парка. Та же тропа, те же деревья, те же корявые ветви, сплетающиеся над головой в неровный свод. Фонари аллеи по-прежнему лили желтовато-оранжевый свет, такой тусклый и привычный, что от него на секунду даже защипало в глазах. Всё было на своих местах. Всё, кроме неё.

Снег, забившийся в складки одежды, словно впитывался в ткань — быстро, неестественно быстро, оставляя бордовую кофту и джинсы насквозь мокрыми, подчёркивая инородность этого снега в осеннем парке. Ледяная вода стекала по плечам, капала с волос на воротник, с джинсов — на землю. Мокрая ткань прилипла к телу. Пальцы дрожали — мелко, непрерывно, независимо от воли. Лицо, когда она коснулась его кончиками пальцев, оказалось белым как полотно и обжигающе холодным.

Она сделала судорожный вдох. Выдох. Ещё один вдох — глубокий, рваный, будто лёгкие заново учились втягивать этот сырой, пахнущий прелью воздух.

И тут же её накрыло странным оцепенением.

Животный ужас, гнавший её в ледяной пустоши, отступил. На смену пришло глубокое, почти гипнотическое спокойствие, похожее на шок. Это было вязкое, тяжёлое оцепенение, как мокрое одеяло, которое накидывают поверх всего, что чувствуешь. Она стояла неподвижно, слушала тишину парка и дышала ровно. Но сквозь эту ватную пелену постепенно прорывалась дрожь. Тело не верило в спокойствие разума.

Где-то глубоко, на самом донышке, гнездилась уверенность — не мысль, не догадка, а именно уверенность, абсолютная и беспощадная: тот холодный, заснеженный мир забрал себе часть её души.

И именно сейчас, стоя на мокрой от растаявшего снега тропинке под желтоватым светом умирающих фонарей, Настя ясно почувствовала: что-то в ней изменилось навсегда. Будто в том мире осталась не просто память о холоде и страхе, а часть её самой — та, что откликнулась на этот зов. И теперь она, Настя, удерживала себя здесь лишь усилием воли, но та, другая часть, уже повернулась лицом к снежной пустоши и манила за собой. Это чувство было так отчётливо, так физически ощутимо, что Настя даже прикрыла глаза, боясь не справиться и сделать шаг вперёд.

Она медленно опустила руки. Пальцы всё ещё подрагивали, но она не пыталась это скрыть. Просто стояла и смотрела вперёд, туда, где тропа уходила в темноту, и ждала, что мир снова шевельнётся.

Но парк молчал. Только где-то далеко, за пределами узкой полосы света, хрустнула ветка — один раз, сухо и коротко.

Настя вздрогнула. Оцепенение спало, и впервые за весь вечер ей стало по-настоящему страшно. Не от того, что она увидела, а от того, что теперь она не знала, чему верить: своим глазам, своим ощущениям — или этому чуждому зову, который навсегда поселился внутри.

Глава 2. Привет от тети Ани

Главное — просто идти вперёд. Не останавливаться, не оглядываться, не давать себе времени подумать. Настя твердила это как мантру, пока ноги сами выносили её по тропе. Дорожка, ещё недавно служившая декорацией к ледяному кошмару, обрела привычную реальность: мокрый асфальт, продольные трещины, прилипший к бордюру тополиный лист. Она шла быстро, почти бегом, устремив взгляд в просвет между деревьями, где уже угадывался выход. Только бы не обернуться. Потому что если обернёшься — вдруг увидишь не парк, не фонари, а снова ту пустоту, те горы, те факелы, приближающиеся с рёвом.

Телефон взорвался звонком, едва она ступила на тротуар.

Настя вздрогнула всем телом, как от удара током. Пауза — сердце пропустило удар, пальцы онемели, — и только потом она сунула руку в сумку. Телефон, конечно, завалился на самое дно, под смятые чеки, связку ключей и горсть мелочи. Наконец нащупала, вытащила. Экран полыхнул именем: Катюша.

— Катя! — голос прозвучал громче, чем хотелось. Настя прижала трубку плечом к уху и зашагала дальше. — Я так рада тебя слышать!

— Настя! Ты не поверишь… — Катя буквально захлёбывалась, слова налетали друг на друга, спотыкались, неслись вскачь. — Он это сделал! Он реально это сделал!

— Да подожди ты, — рассмеялась Настя, и смех вышел почти нормальным — разве что в горле чуть першило. — Помедленнее. Кто сделал? Что сделал?

— Даня! — выдохнула Катя с таким счастьем, будто сейчас взлетит. — Он сделал мне предложение! Прямо сейчас! Ну, полчаса назад. Я до сих пор дрожу.

Настя остановилась посреди тротуара. Кто-то сзади чертыхнулся, обошёл её, задев плечом, но она даже не заметила.

— Катька… Господи, как я за тебя рада. — Она прижала ладонь к губам, чувствуя, как к глазам подступает что-то горячее. Не плакать. Сейчас — не плакать. — Расскажешь? Всё-всё?

— В одиннадцать, как договорились. И даже не думай отключаться пораньше — я приду и разбужу лично. Имей в виду.

— Никаких сокращений, — пообещала Настя. — Каждую деталь.

Когда разговор оборвался, Настя спрятала телефон и пошла дальше. Но шаг её стал заметно легче, а внутри разлилось уютное тепло, словно кто-то невидимый убавил осенний холод. Она знала Катю почти двадцать лет — с самого детского сада, когда они впервые встретились у обледеневшей горки и съехали с неё кубарем, перепугав воспитателей. За эти годы они прошли вместе огонь и воду. Машинально обходя вечерние лужи, Настя погрузилась в воспоминания, бережно листая их, словно фотографии из семейного альбома.

Перед глазами возникли походы в кинотеатр, где Катя с Даней неизменно бронировали места на последнем ряду и целовались весь сеанс, начисто игнорируя события на экране. Вспомнился каток, куда они выбирались шумной гурьбой каждые зимние выходные. Даня стоять на льду совершенно не умел, и девчонкам приходилось страховать его с обеих сторон, словно хрупкую статуэтку. Но парень всё равно ухитрялся рухнуть, увлекая за собой и Кэт, и саму Настю. Они валились в пушистые сугробы, хохоча под недоумёнными взглядами прохожих. Настя всегда подозревала, что Даня падал специально — уж очень весело и лукаво искрились его глаза за секунду до очередного эффектного кульбита.

Или тот их единственный, но запомнившийся всем поход в лесную глушь. Катя с Даней умудрились уйти так далеко от лагеря, что заблудились. Искали их до утра: и друзья, и полиция, и обезумевший от страха отец Кати с мощным прожектором. Нашли парочку на рассвете — уставших, насквозь промокших, исцарапанных ветками, но почему-то безумно довольных. Настя тогда чуть с ума не сошла от волнения, обрывая все известные номера. Таких историй накопилось великое множество — забавных, наивных, порой пугающих, но неизменно согревающих душу. Она искренне радовалась их счастью, понимая, что редкая любовь бывает настолько чистой и прочной.

Настя улыбнулась своим мыслям, поправила лямку сумки и свернула к подъезду.

Дверь привычно заскрипела. Она поднялась на пятый этаж пешком — в старом пятиэтажном доме лифта не было вовсе. Ступени облупились, перила чуть шатались, и каждый пролёт отдавался в уставших ногах. Перед дверью она покопалась в сумке, выудила ключи. Провернула в замке — туго, как всегда. Дверь подалась с неохотным стоном.

— Дома, — выдохнула она в пустоту прихожей.

Ключи полетели на тумбочку — вечное прибежище счетов, спам-листовок и рекламы, которую она забывала выбрасывать. Сумка шлёпнулась на коврик. Настя потянулась к молнии насквозь мокрой куртки — та противно липла к спине, холодная, тяжёлая, как чужая кожа.

В дверь постучали.

Настя замерла. Рука застыла на полпути к молнии.

— Серьёзно? — пробормотала она. Взгляд метнулся к кухонному проёму, где на стене висели часы. Без четверти десять. Катя — в одиннадцать. Не подруга.

Стук повторился: тихий, деликатный, но настойчивый. Костяшки по дереву — три удара, пауза. Слишком ровно для случайного визита.

Настя подошла к двери, прильнула к глазку. На лестничной клетке стояла соседка — Зоя из квартиры напротив. В руках у неё был узкий белый конверт.

— Настя, это Зоя, — раздался из-за двери спокойный, приятный голос. — Тебе письмо принесли.

Она поспешно отодвинула засов и распахнула дверь.

Зое было чуть за пятьдесят, но держалась она так, словно всю жизнь преподавала балет: спина прямая, подбородок чуть приподнят, плечи развёрнуты. Одежда — дорогая, подобранная с тем неуловимым вкусом, который не кричит о цене, а просто молча сообщает: «я знаю, что хорошо выгляжу». Настя невольно выпрямилась, одёрнула мокрый ворот кофты.

— Здравствуй, Настя, — Зоя протянула конверт. — Кто-то оставил на твоём пороге. Я боялась, сквозняком утащит. Хотела в ящик бросить, но твой переполнен, письмо бы просто потерялось.

Настя бросила взгляд на тумбочку, заваленную рекламными газетами, и смутилась. Зоя промолчала — но промолчала так красноречиво, что стало только хуже. Её взгляд скользнул по Насте: растрёпанные мокрые волосы, облепившая плечи кофта, лужица, уже натёкшая на линолеум.

— Огромное спасибо, — искренне поблагодарила Настя. — Попала под жуткий ливень по дороге, вот и похожа на мокрую курицу.

— На улице сухо вроде, — сказала Зоя, и в голосе не было вопроса — только констатация. Дождя сегодня не было — только сырость от ночного тумана и влажная листва, осевшая на дорожках парка.

Не вопрос. Не сомнение. Констатация.

Настя опустила глаза на свою кофту. По тёмно-бордовой ткани расползались влажные пятна. И вдруг — на долю секунды, не больше — ей показалось, что капли на рукаве какие-то не такие. Слишком прозрачные. Слишком холодные — они до сих пор жгли кожу ледяными уколами, хотя должны были уже согреться от тела. Словно это была не вода вовсе…

— Тебе нужно срочно переодеться в сухое, — голос Зои выдернул её из мыслей. — И обязательно выпей чаю. Ты вся дрожишь.

Настя моргнула. Ерунда. Просто нервы. Переутомление и нервы.

— Спасибо за заботу, — она заставила губы растянуться в улыбке. — День сегодня просто вымотал.

— Я заметила, — тихо отозвалась Зоя.

И тут произошло странное.

Зоя уже повернулась к своей двери — плавно, с той же безупречной осанкой, — но краем глаза Настя вдруг поймала что-то. Доля секунды: угол стены за спиной соседки будто поплыл. Не явно — просто тень стала чуть плотнее, чуть темнее, чуть глубже, чем должна быть. Словно пространство на миг прогнулось под чьим-то невидимым весом.

Настя резко обернулась, вглядываясь в коридор за плечом Зои. Стена как стена. Облупившаяся краска, трещина у плинтуса. Ничего.

— Всё в порядке? — спросила Зоя. Она стояла уже в проёме своей двери и смотрела на Настю с лёгким, почти незаметным любопытством.

— Да, — выдохнула Настя. — Просто устала.

Зоя кивнула — коротко, по-деловому — и закрыла дверь. Замок щёлкнул мягко, почти неслышно.

Настя осталась в коридоре одна.

Она перевернула конверт в руках: ни адреса, ни марок, ни штемпелей. Пусто. Чистый белый прямоугольник, заклеенный так аккуратно, будто его готовили для музея. Она отложила загадочное послание на тумбочку — туда, где уже громоздилась гора рекламы. Потом. Сначала — согреться.

В прихожей она заставила себя раздеться. Пальцы не слушались. Кроссовки — долой, те хлюпнули, обдав щиколотки ледяной сыростью. Носки полетели следом — мокрые, противно липнущие к пальцам. Кофта — рывком через голову, та полетела на пол, даже не долетев до вешалки. Мокрые джинсы намертво прилипли к ногам, и Настя, тихо выругавшись, буквально выдралась из них, переступая с ноги на ногу на холодном линолеуме. Футболка легла в общую кучу, оставив за собой неровную тёмную дорожку — след, словно она пришла домой вплавь. Бюстгальтер, трусы — туда же, в мокрый комок на полу. Она шагнула в ванную абсолютно голая, оставляя за собой цепочку мокрых отпечатков — от порога через прихожую до самой двери ванной.

Ванная встретила её резким светом — лампочка под потолком вспыхнула так ярко, что Настя зажмурилась. Она потянулась к смесителю, повернула — и обожглась. Нет, не горячей водой. Ледяной. Вода ударила из душевой лейки таким холодом, что перехватило дыхание. Настя взвизгнула, инстинктивно отшатнулась назад, нога поехала на мокром акриле — и она с глухим стуком повалилась на дно ванны.

Холодные струи хлестали по плечам, по шее, по лицу. Она рванулась вверх, цепляясь за скользкие борта, и кое-как перекрыла кран. Руки дрожали. Губы дрожали. Всё дрожало.

Горячую воду отключили. Без предупреждения. Разумеется.

Она выбралась наружу, стуча зубами, и по привычке потянулась к крючку за полотенцем. Пальцы схватили пустоту. Взгляд упал на стиральную машину: люк был приоткрыт — она так и не закрыла его после прошлой стирки. Полотенце лежало внутри, в ворохе грязного белья, — она так и не включила машинку. Не сегодня. Не вчера. Уже которую неделю она забывала об этом, как только подходила к двери, чтобы уйти. Стирка ждала, Настя откладывала, и теперь это аукнулось самым дурацким образом.

Ступая босыми ногами по мокрому линолеуму, она выскочила в коридор — без одежды, содрогающаяся от холода, прижимая руки к груди. Влажные следы оставались за ней: отпечатки пальцев, пяток, всей ступни, словно она рисовала собой карту своего унижения. Стылый воздух коридора обжёг плечи, спину, живот — всё тело, секунду назад окатившееся ледяной водой из отключённого крана. Квартира выстудилась, пока её не было, батареи едва теплились. Она добежала до шкафа, не чувствуя ног, рванула дверцу, вытащила первое попавшееся полотенце — жёсткое, пахнущее порошком — и закуталась в него, как в кокон. Просто стояла, прижавшись лбом к холодной дверце шкафа, и слушала, как зубы выбивают мелкую дробь по всему телу, от челюсти до кончиков пальцев.

Одевшись в тёплый домашний костюм — мягкие штаны, толстовка с вытянутыми рукавами, — Настя наконец почувствовала, как тело начинает оттаивать. Медленно, нехотя, словно не веря, что пытка холодом закончилась. Она поплелась на кухню.

Навесной шкафчик открылся с привычным скрипом. Пусто. Настя уставилась на голую полку так, будто та её лично оскорбила. Последнюю порцию кофе она выпила утром — банка сиротливо стояла на столе, пустая, с засохшими крошками на дне. В магазин после парка, разумеется, не зашла. Из запасов нашёлся только чай — одинокая коробка с мятой этикеткой в дальнем углу.

Холодильник встретил её затхлым холодом и пустыми решётками. Ужинать было нечем — если не считать банки солёных огурцов, оставшихся с прошлого года. Та вросла в полку, и Настя не была уверена, что хочет знать, что там внутри.

Она налила воду в чайник, поставила на плиту, щёлкнула конфоркой. Синее пламя лизнуло металлическое дно.

И только после этого она вернулась в прихожую.

Конверт лежал на тумбочке — белый, узкий, ничем не примечательный. Настя взяла его. Повертела в руках. Ни адреса, ни марки. Обратной стороны — нет. Бумага плотная, дорогая, чуть шершавая на ощупь. Она надорвала край — аккуратно, сама не зная почему, — и вытащила сложенный вдвое листок.

Развернула.

Почерк показался знакомым раньше, чем она успела прочитать хоть слово. Округлые буквы, характерная петля у «у», длинный хвостик у «й» — этот почерк она узнала бы из тысячи. Так писала только тётя Аня.

Настя начала читать. На середине первой строки осеклась. Вернулась к началу. Снова прочла.

«Настя, меня нет в живых. Ничего не бойся. Найди своего дядю Павлика, ему понадобится твоя помощь: он не такой сильный, как ты.

В нужное время будьте вместе, времени мало. Больше не могу сказать.

Пройдёт время, и ты всё поймёшь.

Твоя покойная тётя Аня.

P.S. Настя, я тебя люблю! Береги себя и позаботься о Павлике! Ты сильная!»

Пальцы, державшие листок, дрогнули. Настя перечитала ещё раз — медленно, по буквам, словно надеясь, что слова изменятся. «Меня нет в живых». «Твоя покойная тётя Аня». Строчки не менялись.

Она рванулась к сумке, брошенной на коврике. Телефон — где телефон? Пальцы нащупали холодный корпус, выдернули. Контакт «Виктор».

Гудки. Один. Второй. Третий.

— Ну же, ответь…

На четвёртом гудке трубка ожила. Раздался щелчок, и знакомый — но какой-то слишком сухой — голос произнёс:

— Да, Настя.

— Виктор, — она запнулась, теребя край рукава, наматывая ткань на палец и снова отпуская, не замечая этого. — Что с тётей Аней? Что случилось?

На том конце повисло молчание. Густое, тяжёлое — Настя почти физически ощутила, как оно давит на барабанную перепонку. Она прислонилась плечом к стене и тут же отдёрнулась: стена рядом с телефоном была холодной, почти ледяной, словно за ней прятался сквозняк из другого мира.

— Я как раз собирался тебе звонить, — наконец произнёс Виктор, и голос у него был ровный, глуховатый — голос человека, который уже устал от этого разговора, хотя разговор только начался. — Её больше нет. Но откуда ты знаешь? Тебе уже кто-то сообщил?

В горле пересохло. Настя сглотнула — сухо, царапающе.

— Что с ней случилось? Расскажи всё.

— Удар ножом на улице. Похоже на ограбление. Скончалась до приезда скорой.

Слова упали — тяжёлые, как камни. Настя оперлась о тумбочку свободной рукой. Пальцы сжали край — дерево впилось в ладонь.

— Убийц поймали?

— Нет. Ищут. Опрашивают свидетелей, смотрят камеры. Тело отдали. Завтра похороны.

Настя смотрела на письмо в своей руке. Листок дрожал.

— Что украли?

Пауза.

— Ничего, — ответил Виктор. — Деньги, сумка, золотые серьги — всё осталось при ней. Убийца ушёл ни с чем.

Ни с чем. Это слово застряло у Насти в голове.

Не мысль — ощущение. Тело вспомнило раньше, чем разум. Виктор когда-то, в прошлом, взялся учить её самообороне. Настя тогда злилась — думала, он просто хочет контролировать, лезть не в своё дело. Но он был настойчив. «Если кто-то подойдёт слишком близко, — говорил он, поправляя её руку, — держи дистанцию. Не давай ему зайти в твоё личное пространство». Его ладонь ложилась на её плечо, разворачивала корпус, поправляла стойку. Запах старого спортзала — пыль, канаты, маты — вдруг заполнил ноздри так отчётливо, будто она стояла там, а не в своей холодной прихожей. Она помнила, как он заставлял её отрабатывать блоки, уходы в сторону, как повторял до хрипоты: «Центр тяжести ниже. Не заваливайся вперёд. Держи дистанцию». Тогда казалось — ерунда, скука, лишняя трата времени. А теперь мышцы сами вспомнили: стойка, центр тяжести, не заваливайся вперёд. Держи дистанцию. Будто кто-то внутри неё — старый тренер, которого она не слушала, — напомнил: ты умеешь защищаться. Ты умеешь держать удар.

— От кого ты узнала? — голос Виктора вернул её в реальность.

Настя сжала листок.

— Я получила письмо. Сегодня. Оно от тёти Ани. Она сама пишет… что мертва. И просит позаботиться о дяде Павлике.

Она ожидала чего угодно: шока, недоверия, резкого вопроса. Но Виктор отреагировал на удивление сухо — как на рутинную информацию, которую просто нужно принять к сведению.

— Завтра принесёшь письмо на похороны, — отрезал он. — Время я скину сообщением.

— Виктор… — она снова споткнулась. Язык будто прилип к нёбу.

— Катя выходит замуж, — выпалила она первое, что пришло в голову, лишь бы удержать нить разговора, не дать ему оборваться. — Даня наконец-то сделал ей предложение. Представляешь, прямо сегодня.

— Катя Белова? — в голосе Виктора скользнула живая нотка. Почти тепло. — Твоя подруга детства? Она сегодня придёт?

— Да. В одиннадцать.

Он помолчал. Настя услышала, как он вздохнул — там, на другом конце города, наверняка потирая переносицу своим привычным жестом.

— Не говори ей про Аню. Не сегодня. Не порти девочке праздник.

— Я и не собиралась.

— Вот и хорошо.

— Виктор, подожди… — Настя сжала телефон так, будто он мог удержать этот разговор, не дать ему рассыпаться. — А что будет дальше? С похоронами, с дядей Павликом… Я не понимаю, что мне делать.

Ещё одна пауза, чуть короче, чем прежде.

— Сейчас ничего. Просто будь там завтра. Остальное обсудим после.

— Но…

— Настя, — в его голосе прозвучало что-то похожее на мягкость, почти на заботу, и от этого ей вдруг стало страшнее: будто только теперь она по-настоящему поняла, насколько всё серьёзно. — До завтра.

И только после этих слов он положил трубку.

Настя медленно опустила руку, продолжая смотреть на экран, пока тот не погас.

И только тогда до её слуха донёсся яростный свист чайника. Она и не заметила, как он закипел, — должно быть, он свистел уже давно, но сознание было занято письмом и звонком. Она дошла до кухни, механически повернула ручку, гася конфорку, и на секунду замерла, глядя, как стихает синее пламя. Потом села на табурет, не снимая рук со столешницы, будто боялась, что если отпустит — её унесёт этим внезапным, чужим спокойствием.

Перед глазами снова всплывали строчки письма, и она будто чувствовала их на коже — холодные, острые, как ледяные иголки. Она смотрела на письмо тёти Ани, белевшее на тумбочке в коридоре. «Ты сильная», — всплыли в памяти слова.

— Сильная… — тихо прошептала она. — А если я не хочу быть сильной сегодня? Если я просто хочу, чтобы всё это оказалось какой-то нелепой ошибкой?

За окном снова взвыл сильный ветер, хлопая какой-то незакреплённой железкой на крыше соседнего дома. Привычный мир Насти, со всеми его сменами в пиццерии и планами на выходные, казался теперь хрупкой скорлупой, готовой треснуть от любого резкого движения.

Она встала, подошла к окну и прислонилась лбом к холодному стеклу. Стекло дрожало от ветра, за ним чернели силуэты домов, мокрый асфальт, редкие жёлтые окна. В её квартире остывал чайник. Тикали часы на стене, отсчитывая минуты до прихода Кати. Скоро она войдёт — счастливая, сияющая, с кольцом на пальце. И надо будет улыбнуться. Надо будет радоваться, смеяться, задавать вопросы, слушать до полуночи и ни на секунду не показать, что внутри — пустота и дрожь. Настя знала эту роль. И сегодня вечером она должна была сыграть её как никогда хорошо.