Призванные: Мир Заточения

Глава 3. Предстоящее торжество

В дверь постучали — негромко, но так уверенно, что звук эхом отозвался в пустом коридоре.

Настя подняла глаза на часы — старенькие, круглые, с пожелтевшим циферблатом, висевшие на кухне. Без десяти одиннадцать. Время пролетело незаметно, съеденное тяжёлыми мыслями и попытками привести себя в порядок. Она медленно прошла в прихожую, поморщившись: нога снова наступила в холодное пятно. Лужа, натёкшая с мокрой одежды после парка, так никуда и не делась — тёмное, нелепое напоминание о том, что сегодняшний вечер не имеет ничего общего с нормальностью.

Глубокий вдох. Расправить плечи. Натянуть на лицо привычную радушную маску.

Настя открыла дверь.

На пороге стояла Катя — безупречная и одновременно запыхавшаяся, словно только что сошла с подиума, на котором пришлось пробежать марафон. Тёмно-рыжие волосы, обычно уложенные волосок к волоску, слегка растрепались от ветра. Строгий чёрный костюм подчёркивал бледность лица, где горели возбуждённые глаза. Насте бросились в глаза туфли подруги — на дорогой коже темнели брызги грязи. Видимо, такси не смогло подъехать вплотную, и Кате пришлось форсировать ту самую бездонную лужу у входа в подъезд.

В обеих руках Катя мёртвой хваткой сжимала пакеты. Сквозь тонкий пластик просвечивали силуэты двух бутылок красного вина и свёртки — судя по запаху, из дорогой кулинарии.

— Проходи быстрее, — бросила Настя, посторонившись.

Она смотрела на Катю и чувствовала, как к горлу подкатывает комок. Взгляд человека, увидевшего что-то бесконечно мирное, бесконечно дорогое. Настя радовалась ей — по-настоящему, всем сердцем, как единственному якорю, удерживающему её в реальности.

Но одновременно — невидимая борьба внутри. Мысль о том, что её кошмар — смерть тёти Ани, таинственное письмо, жуткий ледяной мир в парке — может проступить наружу, пугала до спазма в животе. Всё это давление требовало выхода, но Настя задавила порыв глубоко за грудиной. Сегодня — Катин день. Один из дней, что случаются раз в жизни. Настя не имела права — ни морального, ни дружеского — омрачить его бедой.

Катя уже протиснулась в прихожую. С облегчением поставила пакеты на пол, стягивая туфли. Затем педантично заметила тряпочку на тумбочке у двери, присела и тщательно протёрла каблуки и носки обуви, прежде чем убрать их в сторону.

— Ты меня спасаешь, — произнесла Настя, подхватывая пакеты. Сквозь пластик приятно холодил стекло.

— Я же знаю тебя, — Катя снимала пиджак, аккуратно расправляя его на крючке, и уже через шаг оказалась на кухне, перешагнув через лужу на линолеуме. — Если тебе не напомнить — ты не поешь. И дело не в аппетите, ты просто забываешь о существовании еды. А про твой холодильник я вообще молчу — там, небось, только мышь повесилась от тоски. Мы же это обсуждали сто раз!

Катя говорила с лёгкой, почти материнской укоризной, но в изумрудных глазах плескалось такое тепло, которое Настя знала давным-давно. Привычное, родное чувство сопричастности к жизни друг друга.

— Я всё тебе отдам, — сказала Настя, кивая на продукты. — Только скажи, сколько я должна…

— Даже не вздумай! — Катя вскинула руку с такой интонацией, будто предложение денег было личным оскорблением. — Сегодня я угощаю, и точка.

Настя засмеялась — тихо, но искренне. Не выдержав, шагнула к подруге и обняла её, уткнувшись носом в плечо, которое ещё хранило аромат улицы и дорогих духов. Катя, уже возившаяся со штопором, на секунду замерла, позволяя обнять, и ответила тем же спокойным, надёжным движением.

— Я тебя обожаю, — прошептала Настя, чмокнув подругу в щёку. — Всё, садись и рассказывай. Я по телефону вообще ничего не разобрала. Ты тараторила так, будто за тобой гнались коллекторы.

— Расскажу, всё расскажу. Дай только вино разолью, — Катя ловко вытянула пробку. Характерный хлопок — и обе выдохнули, расслабив плечи. — Неси бокалы, самые большие, какие найдёшь.

Настя быстро ополоснула виноград под краном. Тонкая струйка холодной воды приятно щекотала пальцы, кожура скользила в ладонях. Она достала тарелки, выложила на них сыр и фрукты, пока Катя наполняла бокалы густой рубиновой жидкостью.

Они устроились за маленьким кухонным столом. Настя придвинула к себе бокал, сделала глоток, чувствуя, как терпкий вкус вина медленно расходится по телу, снимая напряжение. Поверх стекла она посмотрела на подругу. Ждала.

— Ну? — спросила Настя наконец. — Я вся во внимании. Рассказывай с самого начала, с каждой деталью.

Катя откинулась на спинку старого стула и сделала глубокий вдох. В голосе появилось то особое, почти торжественное звучание, каким рассказывают истории, превращающиеся в семейные легенды.

— Всё началось ещё вчера, — Катя вертела в пальцах ножку бокала. — Данил пригласил меня в театр. «Особый случай», — сказал он. Я обрадовалась, но тут возникла вечная женская проблема. Заглянула в гардероб и обнаружила: мне нечего надеть. Нет, вещей полно, но все какие-то… обыденные. Хлопковые платья, офисные костюмы — всё приелось. Мне до смерти захотелось нового образа. Чтобы я посмотрела в зеркало и не узнала себя.

Настя слушала, и в её взгляде мелькнуло лёгкое, почти комичное недоумение. Она-то ждала рассказа о кольце, сцене и признании, а Катя начала с мук выбора гардероба.

— Не надо на меня так смотреть! — Катя заметила выражение её лица и плеснула вина — сначала Насте, потом себе. — Я обещала всё по порядку, а подготовка — это половина успеха! Не перебивай.

Глоток — и она продолжила, жестикулируя.

— Так вот, я перемерила всё, что висело на плечиках. А потом на меня что-то нашло, и я поняла: к этому вечеру мне нужно новое бельё. Такое, чтобы я чувствовала себя особенной, даже если никто, кроме меня, его не увидит. Побежала в магазин, выбрала комплект — кружевной, воздушный, под цвет будущего платья. И, как потом оказалось, чутьё меня не подвело. Повод действительно был значительным.

Катя сделала паузу, откусив кусочек дорогого сыра. Наслаждалась моментом, затягивая интригу.

— В общем, я освободилась с работы пораньше, — продолжала она, жестом показывая, как "обежала" центр, — и отправилась по магазинам. Обежала, наверное, весь центр, пока не нашла его — платье мечты. И бельё к нему под цвет. Оно такое шикарное, Насть, ты просто обязана увидеть… Но это ладно. Главное случилось потом. На следующий день мы пошли в театр. Представление было, честно говоря, так себе. Какие-то современные эксперименты, затянутые диалоги… Я едва досидела до антракта, а потом мечтала, чтобы всё поскорее закончилось. И вот, когда актёры вышли на поклон, а один из них вдруг взял микрофон, я внутренне содрогнулась. Подумала: «Ну нет, сейчас ещё что-нибудь придумают — благотворительный аукцион или творческий вечер, и это затянется до полуночи». Если бы я только знала, что произойдёт через минуту…

Катя сделала ещё глоток, и её глаза мечтательно затянулись дымкой.

— Представь себе: занавес опустился, актёры выходят на поклон, зал взрывается аплодисментами. Я уже потянулась за сумочкой, прикидывая, как бы поскорее проскочить в гардероб, пока там не выстроилась очередь в километр. И вдруг один из ведущих — такой представительный мужчина с баритоном — делает шаг вперёд и просит тишины. Зал замер. Он говорит, что сегодня в этом зале происходит нечто особенное, и хочет дать слово своему близкому другу — Данилу Зайцеву.

Настя подалась вперёд, едва не задев бокалом тарелку с сыром. Что-то дёрнулось в левом веке — почти незаметно. Она прижала палец к уголку глаза, будто поправляя ресницу. Катя ничего не заметила.

— Я сначала подумала: мало ли на свете Данилов? — Катя нервно усмехнулась, встряхивая волосами. — Но всё равно почему-то повернула голову вправо. И сердце просто рухнуло куда-то в пятки. Место рядом со мной было пустым. А Даня — мой Даня! — уже шёл по проходу к сцене. Он выглядел таким сосредоточенным, таким… другим. Свет софитов развернулся и ударил ему в спину. Вся труппа расступилась, пропуская его к микрофону.

Настя почти не дышала. Перед глазами вставала картина: торжественный полумрак театра, пыль, танцующая в лучах прожекторов, и Даня — вечно растрёпанный, вечно весёлый Даня — выходящий под свет рампы.

— Он взял микрофон, — у Кати дрогнул голос, она коснулась пальцами бокала, будто ища опору. — «Мы знакомы уже столько лет, что называть эти цифры даже немного страшно», — сказал он. Знаешь, у него был такой ровный, почти спокойный, но я чувствовала, как за этим спокойствием буря. Он машинально поправил галстук — ты же знаешь эту его привычку? — и продолжил. Он говорил о том, что я — самое дорогое, что у него есть. Что он не представляет своей жизни без меня.

— А я стояла в седьмом ряду, и мне казалось, что я сейчас растаю, — Катя закрыла лицо ладонями, потом снова посмотрела на подругу. — И тут прожектор — резкий, горячий, ослепительный — развернулся прямо на меня! Зал в ту же секунду понял, к кому он обращается. Все головы повернулись в мою сторону. Ты же знаешь, я люблю внимание, я привыкла быть на виду. Но тогда… я сама себя не узнала. Словно я вдруг снова стала той девочкой, которая вышла на утренник, забыла все слова стишка и стоит, красная как помидор, под взглядами всех родителей мира. Я покраснела до корней волос!

Настя улыбнулась. Она слишком хорошо знала Катю, чтобы понять, насколько сильным было это потрясение.

— Я часть его слов даже не слышала, — призналась Катя, плеснув вина в бокалы. Вторую бутылку открыли, и в кухне воцарилась та особенная атмосфера близости, когда кажется, что остальной мир перестал существовать. — Голос Дани звучал, я видела, как двигаются его губы, но смысл слов куда-то уплывал, растворяясь в шуме крови в ушах. А потом… потом он сделал это. Он встал на одно колено. Прямо там, на красном ковролине сцены. И вытащил коробочку. Бархатную, тёмно-синюю.

По позвоночнику Насти пробежал холодок. В этот момент она почти забыла о тёте Ане, о таинственном письме в прихожей, о ледяном ужасе парка. Счастье подруги было осязаемым, мощным, оно вытеснило тьму — пусть и временно.

— Он спросил: «Катя, ты выйдешь за меня?» — у Кати сорвался голос. — И весь зал затих. Было слышно, как гудит вентиляция под потолком.

— И что ты ответила? — Настя знала ответ, но ей нужно было услышать его.

— Ты дура? — Катя звонко рассмеялась, вытирая навернувшуюся слезу. — Конечно, я ответила «Да!». Я прокричала это так громко, что, кажется, меня услышали даже на галёрке. И в ту же секунду зал разразился овацией! Люди вставали, аплодировали, кричали «Горько!». А потом к сцене вышел маленький мальчик, лет восьми, в крошечном смокинге, тащил огромный букет голубых цветов — выше его роста! И в букете была записка…

Катя полезла в сумочку, достала маленькую открытку, протянула через стол. На плотной бумаге — знакомый размашистый почерк: «Я тебя люблю. Навсегда».

Настя бережно вернула записку.

— А кольцо? Покажи ещё раз!

Катя протянула руку. Золотой ободок с солирующим камнем поймал тусклый свет кухонной лампы и вспыхнул ослепительной искрой. Камень был чистым, как слеза, и в его гранях, казалось, сосредоточилось всё счастье этого вечера.

— Я ведь до последнего не верила, — призналась Катя, наполняя бокалы. — Думала, он сделает это в прошлом году на море, или на мой день рождения… А он выбрал театр. Выбрал этот пафос, который я так люблю, хоть и притворяюсь, что нет.

— Он просто хорошо тебя знает, — Настя мягко сжала руку подруги. — Знал, что тебе нужно именно такое признание. Громкое, яркое, как фейерверк.

Они выпили ещё.

Вторая бутылка медленно подходила к концу. Настя чувствовала странную смесь — радость за Катю и щемящую тоску по собственной утраченной беззаботности. Хотелось рассказать обо всём — о сугробе посреди гор, о мёртвой тёте, о Зое… Она взглянула на сияющее лицо подруги и поняла: нет. Не сейчас.

Она машинально коснулась горла — лёгким, почти невесомым движением, кончиками пальцев по коже над ключицей. Просто жест. Катя не заметила.

— Теперь столько дел, Насть! — Катя спохватилась, её глаза загорелись деловым азартом. — Список гостей, ресторан, платье… О боже, платье! Я должна быть самой красивой невестой. Нужно срочно привести себя в тонус. Никаких больше ночных посиделок с вином после этой недели! Ну, может, только по выходным… Ты же поможешь мне? Мы будем бегать по утрам, ходить в зал. Я одна точно сорвусь через три дня.

Настя вздрогнула, вспомнив их прошлый «марафон здоровья» — неделю она не могла нормально спускаться по лестнице. Но, глядя на умоляющие глаза подруги, не смогла отказать.

— Конечно, Катюш. Я с тобой. Куда я денусь…

Они долго сидели на кухне, обсуждая детали свадьбы. Катя планировала девичник, выбирала цвета для оформления зала, а Настя поддакивала, ощущая, как реальность понемногу уплывает. Время перевалило за полночь. Вино закончилось, оставив после себя лёгкое головокружение и гору виноградных веточек на тарелке.

— Очень поздно, — Катя взглянула на часы и ахнула. — Настя, прости! Тебе же завтра на работу с утра, на ногах весь день, а я тебя заболтала своими свадьбами до часу ночи.

Она засуетилась, натягивая пиджак. Настя пошла провожать и остановилась у косяка — ноги стали подозрительно мягкими, пол словно чуть покачивался под босыми ступнями. Линолеум был шершавым и холодным.

— Я вызову такси, — Катя щёлкнула кнопкой телефона. — Давай постоим на этаже, подышим воздухом, пока машина едет. Тут хоть и сквозняк, но мне сейчас жизненно необходимо немного свежего.

Настя кивнула. Они вышли на лестничную клетку пятого этажа.

В подъезде было холодно. Настя поёжилась — домашняя толстовка не спасала от сквозняка, гулявшего по пролётам. Лампочка на лестничной площадке пятого этажа, как всегда, не горела, и коридор тонул в густом, почти осязаемом полумраке. Тени ложились на пол неровными кляксами. Настя вела ладонью по стене, чтобы чувствовать опору: вино ещё мягко гудело в висках.

Катя спускалась на пару ступенек вниз, застёгивая пиджак на ходу и одновременно тыкая в телефон.

— Машина будет через четыре минуты, — бросила она через плечо, не отрывая глаз от экрана. — У подъезда. Представляешь, у них там ночной тариф безумный, но мне плевать. Сегодня — вообще на всё плевать.

И именно в этот момент, пока Катя фоном продолжала щебетать про тарифы, про то, что на следующей неделе надо обязательно записаться в салон, про список гостей и про то, как они с Настей будут выбирать ей платье, Настя застыла.

Из-за двери квартиры Зои — что прямо напротив, на пятом этаже, — донеслись резкие, неестественно громкие для глубокой ночи слова.

«Всё я сегодня слышу ясно», — промелькнуло в голове у Насти. После случая в парке её слух словно обрёл новую, пугающую глубину.

Пока Катя говорила про платья и салоны, её слова звучали где-то на периферии, размытые, будто сквозь вату, а слух Насти сфокусировался на том, что доносилось из-за двери напротив.

— Как вы могли упустить их? Ничего вам доверить нельзя! — Голос Зои, обычно подчёркнуто вежливый и ровный, сейчас резал тишину, как бритва. В нём слышалась не просто злость, а скрытая паника. — Вы нашли их квартиру? Вы понимаете, что они в опасности, пока эти двое здесь? Я не смогу им помочь, пока я не знаю, где они!

Настя замерла, почти не дыша, вцепившись в край перил.

— Мы виноваты. Мы даже не предполагали, что так может получиться, — оправдывался мужчина, глухо, будто из-под земли.

— «Мы, мы, мы…» — ядовито передразнила Зоя. — «Мы» главные или «Ты» главный в вашей жалкой компании? Если ты главный, то и спрос с тебя. А иначе какого чёрта ты нужен, если мне не с кого спросить?

— Простите! Это моя ошибка, и я её исправлю! — мужчина ощутимо дрогнул, в голосе послышались слёзы. — Я найду их.

— Дала вам задание, а вы вообще ничего из того, что я поручила, не выполнили, — продолжала Зоя, и её голос стал тяжёлым, как могильная плита. — У нас мало времени, и я понятия не имею, что эти двое выкинут ещё. Скорее бы уже обратно… Поручила же ты мне задачу, подруга… Знала бы ты, как я устала притворяться.

Зоя умолкла, и следом наступила такая плотная тишина, что даже дыхание Насти показалось ей оглушительно громким.

— Такси приехало, — радостно объявила Катя, бросив взгляд на экран телефона.

Настя не сразу поняла, о чём речь. Она всё ещё стояла, держась за перила, будто только они удерживали её на ногах.

— Насть? — Катя тронула её за локоть, голос звучал мягко, по-домашнему, совсем не так, как тот, что доносился из-за двери напротив. — Ты чего застыла?

Настя медленно кивнула, будто выныривая из воды.

— Странная у тебя соседка, — небрежно произнесла она, слегка понизив голос, словно боялась, что её услышат.

— Сама с собой разговаривает и на кого-то так кричит, отчитывает… Хотя, возможно, она по телефону. Кто знает? — добавила Катя, будто сама себя успокаивая, и снова глянула на телефон. — Такси уже у подъезда. Ладно, я побежала.

Она шагнула к Насте, обняла на миг, чмокнула в щёку — тепло, привычно, по-дружески. И тут же, не давая Насте вставить ни слова, легко сбежала по ступеням вниз, оставив только лёгкий шлейф духов и ощущение суеты, которое всегда за ней тянулось.

Настя осталась стоять у двери, глядя в тёмный пролёт, где только что мелькнула фигура Кати. На языке вертелся вопрос, который она так и не успела задать: «Ты сказала "сама с собой", но там же явно был мужской голос. Ты что, не слышала?» Но Катя уже скрылась за поворотом — только стук каблуков затихал где-то внизу, через пролёт, через два, становясь всё тише. Настя сглотнула. Ей хотелось догнать подругу, остановить её, переспросить — а вдруг Катя просто не расслышала? А вдруг она подумала, что Настя шутит? Но ноги не двинулись с места. Тишина в подъезде стала густой, почти осязаемой. Где-то на нижних этажах хлопнула дверь подъезда — и всё стихло. Даже старые кухонные часы за её спиной, казалось, перестали тикать, будто прислушивались вместе с ней.

И вдруг — коротко, почти неуловимо — в тишине что-то дрогнуло. Словно за дверью Зои кто-то выдохнул. Или — нет, скорее — едва слышно шагнул к двери и замер. Настя задержала дыхание. Прислушалась. Ничего. Только сердце колотилось где-то в горле, глухо, настойчиво. Она не могла отделаться от ощущения: Зоя знает. Знает, что её слышали. И сейчас стоит по ту сторону двери, слушая, уйдёт ли Настя или останется подглядывать.

Настя переступила порог, толкнув дверь ладонью — та и так была лишь прикрыта, чтобы не хлопала от сквозняков. Она зашла в прихожую и, не оборачиваясь, нажала на ручку, прикрывая дверь до щелчка. И прислонилась к ней спиной, закрыв глаза. В голове роились обрывки дел, которые нужно было сделать прямо сейчас: мокрые вещи с пола — отжать, развесить, хотя бы в ванной, пока они не пропитали линолеум насквозь. Стиральную машину — включить. Полотенце — хотя бы вытащить из барабана и повесить сушиться. На кухне — помыть бокалы и тарелки, убрать остатки еды, проветрить от запаха вина. Ещё — завтра на работу, а значит, приготовить одежду, проверить, есть ли сменка, положить в сумку всё необходимое. Столько «надо» и «нужно» — и ни одного, которое можно было бы сделать прямо сейчас, не чувствуя, как внутри всё сковывает странный, тягучий холод. В прихожей по-прежнему темнела лужа от её «снежной» кофты. На тумбочке, в самом углу, лежало письмо тёти Ани — белое, аккуратное, с загнутым уголком. Настя посмотрела на него. И не подошла. Не сейчас.

Глава 4. Похороны

Назойливый звук вбивался в черепную коробку методично и безжалостно — как сотни маленьких стальных гвоздиков, каждый нёс с собой пламенный привет от вчерашнего вечера. Алкоголь всё ещё лениво гулял по венам, напоминая о себе тупой, пульсирующей болью прямо за глазницами. Тело казалось чужим, ватным и совершенно отказывалось подчиняться командам. Мозг, словно сквозь слой плотного серого войлока, тщетно пытался отправить какой-нибудь внятный сигнал туловищу. Наконец, ценой невероятного волевого усилия, импульс добрался до левой руки. Пальцы лениво, почти на ощупь, заскользили по холодному стеклу экрана в попытке нащупать и задушить невыносимый раздражитель.

Звук не унимался, становясь, казалось, громче с каждой секундой. Настя с трудом разлепила тяжёлые, словно склеенные веки. Затёкшая рука приподняла телефон над подушкой, и голова медленно, преодолевая тошноту и сопротивление шейных позвонков, наклонилась вперёд. Только бы разглядеть проклятые цифры. Половина восьмого.

— Голова просто раскалывается… Чёрт! — Настя резко села, и мир на мгновение совершил кувырок. — Работа! Похороны!

Память услужливо подкинула вчерашние события. Она так и не подменилась, не написала Никите, начальнику, не предупредила никого. Вчерашний вечер, начавшийся так празднично — Катя, вино, обсуждение фасона свадебного платья и выбор ресторанов — поглотил её без остатка. А потом была та сцена в подъезде, слова Зои... Всё это сплелось в один неразрывный клубок, заставивший её забыть о реальности, где существует работа и строгий график.

Настя сидела на краю кровати, обхватив голову руками. Сейчас идея проглотить живую лягушку или съесть что-нибудь покрытое склизкой плесенью казалась ей куда более заманчивой перспективой, чем звонок Никите. В их пиццерии все сотрудники исповедовали негласное правило: никогда не попадаться Никите Семёновичу на глаза без крайней нужды, не давать повода, не нарываться. Его язвительность была притчей во языцех, а скверный характер мог испортить настроение на неделю вперёд. Большинство коллег покорно слушали желчные замечания, морщились и продолжали работать, делая вид, что их не касается.

Но только не Настя. Сдержаться для неё всегда было самой тяжёлой задачей на свете. В ней был встроенный механизм: мгновенно переходить от обороны к нападению. Ответить на оскорбление ещё более изощрённым оскорблением, послать зарвавшегося начальника по чётко заданному адресу — вылетало из неё само собой. Любой другой руководитель уволил бы её в первый же месяц, но Никита... Настя подозревала, что в глубине души он был мазохистом. Её отпор не злил его, а скорее будоражил, заряжал энергией на весь день. Он словно затевал словесные дуэли специально, чтобы в очередной раз наткнуться на её ледяную дерзость.

Она сглотнула подступившую к горлу горечь. Главное — не сказать лишнего. Ни одного лишнего слова, иначе стервятник обязательно припомнит ей всё при первой же встрече. Настя сделала несколько быстрых круговых движений языком по внутренней стороне щёк и дёснам — размять, разработать речевой аппарат, чтобы слова выходили чёткими и не спотыкались. Потом осторожно прикусила кончик языка, проверяя, слушается ли он. Задержала дыхание. Набрала номер.

— Доброе утро, Никита Семёнович, — начала она, чувствуя, как голос слушается неохотно, слова выходят тягучими, липкими от недосыпа.

— Какое оно, к чёрту, доброе, если мне звонишь ты? — отозвался с той гладкой, насмешливой интонацией, которую она знала до оскомины. — Только не вздумай говорить, что тебе нужно или ты решила отпроситься. У нас сегодня завал, поставки задерживаются, и мне не хватало ещё твоих капризов.

Настя почувствовала, как по шее ползёт знакомое тепло раздражения. Она крепче сжала трубку.

— У меня умерла тётя, — произнесла она ровно, выбивая каждое слово, как на пишущей машинке. — Сегодня похороны. Я не смогу выйти.

Пауза в трубке затянулась намеренно. Настя почти видела, как Никита на том конце провода довольно потирает руки, готовя очередную колкость.

— Похоронить и без тебя могут, Настенька, — прогнусавил он наконец. — А работать кто будет? Пиццу мертвецы печь не умеют. Что молчишь? Сказать нечего?

Настя почувствовала, как брови съезжаются к переносице, а губы сжимаются в узкую линию.

— Вы это серьёзно? Вы ждёте ответа на вопрос? — её голос стал тише, и это был опасный признак.

— Иначе бы не спрашивал, — гнусаво отрезал Никита. — Жду внятного объяснения, почему личные обстоятельства одной маленькой официантки должны парализовать работу моего заведения.

Скулы Насти обозначились резче. Головная боль, только что разрывавшая её на части, внезапно отступила на задний план, вытесненная вспышкой чистой, концентрированной ярости. В голове выстроилась очередь из эпитетов, один другого краше. Она вдохнула, чтобы выдать ему всё, что думает о его «заведении» и о его персоне, от которой тошнит сильнее, чем от вчерашнего вина, как вдруг горло предало её. Вместо разгромной тирады наружу вырвался сухой, лающий кашель.