Евгений Николаевич Гусляров
Русские отцы Америки


В Америке учредили медаль его имени, там до сих пор инженерное образование ведут с оглядкой на него, пишут статьи на тему, «что бы сказал мистер Тимошенко» об американской подготовке инженеров.

Степан Прокофьевич умер в немецком городе Вуппертале, где провёл свои последние годы вместе с дочерью Анной Хельцельт-Тимошенко.

Свидетельства о сокровенном

Приведу тут несколько впечатлений Степана Тимошенко об Америке и американцах из книги воспоминаний:

* * *

«Это было мое первое путешествие через океан и всё для меня было ново… Здания мне не понравились. Вследствие высоты зданий было недостаточно солнечного света. Особенно плохо обстояло дело с освещением на улицах, по которым проходили надземные городские железные дороги. Меня поразили металлические конструкции этих дорог. Внешний вид их был безобразен. Конструкции поражали своей технической безграмотностью и были по моему мнению опасны для движения. При прохождении поездов и особенно при их торможении на станциях раскачивания этих конструкций достигали совершенно недопустимых пределов. О безграмотности американских инженеров я уже раньше составил себе некоторое представление, изучая провалившийся мост в Квебеке. Но всё же не предполагал, что надземная железная дорога Нью Йорка построена настолько безграмотно.

* * *

Расположился поудобнее у окна, чтобы смотреть Америку… Оказалось, что между Нью Йорком и Филадельфией смотреть было не на что. Шли какие?то болота, пустыри. Возделанных полей, вроде европейских, не было. Не видно было и наших деревень. Встречались городки. Жители их землей не интересовались, жили чем?то другим. Уюта вокруг домиков никакого – ни цветов, ни садиков.

* * *

…Вот один показательный факт, в силу обстоятельств один русский инженер оставил службу в конторе и поступил на какой?то завод молотобойцем. Выяснилось, что при крепком телосложении он зарабатывал физическим трудом больше, чем трудом инженера. Видно, что привилегия, которыми пользуется умственный труд в Европе, в Америке не существует.

* * *

Для получения нужных для моей работы книг и для чтения технических журналов я отправился по совету в библиотеку Института Франклина. Хотя по технической литературе эта библиотека была одна из лучших в стране, но по количеству получаемых журналов она была беднее не только петербургских библиотек, но и мне хорошо знакомой библиотеки Киевского Политехнического Института. На иностранных языках почти ничего не было. Бедность эту легко объяснить. Инженерной литературой никто в Филадельфии не интересовался. При моих посещениях библиотеки я никогда не встретил там ни единого читателя.

* * *

В одно из запомнившихся мне утр мы очутились свидетелями дикого зрелища. У одного из зданий, оказавшегося студенческим общежитием, шло побоище. Дрались кулаками с ожесточением. Были и лица в крови и разорванное платье. Студенты старших курсов избивали вновь принятых в университет «фрешманов». Это, как нам объяснили, происходит в начале каждого учебного года. Побоища эти не всегда проходят благополучно. На следующий день мы читали в газете, что некоторых участников побоища пришлось отправить в больницу с серьёзными ранениями. Газеты осуждали такого рода студенческие традиции, но упоминали, что когда-то такие избиения «фрешманов» происходили и в Англии в самых аристократических университетах, в Кембридже и Оксфорде. Для нас все это было непонятно. В русских университетах такого не бывало.

* * *

Я встретился в инсттуте Вестингауза с инженером Петербургского Технологического Института Зворыкиным. По окончании Института он некоторое время занимался физикой во Франции. Во время революции он принял участие в колчаковском движении. Перебравшись в Америку, занялся вопросом передачи видимого на расстоянии (телевизьон) и, благодаря своей настойчивости, сделал в этой области значительные успехи.

Третьим моим товарищем по Исследовательскому Институту был Муромцев, родственник бывшего председателя Государственной Думы первого призыва. Муромцева я встречал ещё в России в заседаниях Военно-Инженерного Совета. Он являлся туда докладчиком по беспроволочной телеграфии, а я в то время занимался проектированием нужных для этого мачт. В Америку Муромцев приехал во время войны в связи с военными заказами, а по окончании войны перешёл на службу к Вестингаузу. В полуденный перерыв, после завтрака, мы русские обычно гуляли вместе. Конечно, разговор шёл о нашей работе в Компании. Настроение было невесёлое. Ни один из нас электрическими машинами, которые строила Компания, никогда не занимался и мы ожидали, что через какие?либо полгода нас всех уволят за ненадобностью. Но этого не случилось – мы все в дальнейшем сделали у Вестингауза значительные успехи. Теперь, через сорок лет, обдумывая причину наших достижений, я прихожу к заключению, что немалую роль в этом деле сыграло образование, которое нам дали русские высшие инженерные школы. Основательная подготовка в математике и в основных технических предметах давали нам громадное преимущество перед американцами, особенно при решении новых не шаблонных задач.

* * *

Позже Зворыкин, занятый подготовкой к докторскому экзамену, принёс для чтения требовавшийся от докторантов тощий учебник по уравнениям в частных производных какого?то американца. Невольно сравнивали мы условия для докторантских экзаменов в Америке с русскими экзаменами и удивлялись низкому уровню американских. Позже, когда я ближе познакомился с постановкой учебного дела в Америке, узнал, что недостаточные требования по математике начинаются со средней школы. Оканчивающий среднюю школу американец знает по математике не больше того, что преподаётся в первых четырёх классах русских реальных училищ. Он ничего не знает о теории логарифмов, хотя и пользуется логарифмической линейкой. Геометрия ограничивается задачами на плоскости, а тригонометрия обычно совсем не преподается. Ещё хуже обстоит дело с подготовкой учителей математики. Объём их познаний в математике совершенно несравним с тем, что требуется от учителей в Европе. Да и этих слабо подготовленных учителей совершенно недостаточно. По моим сведениям, например, сорок процентов средних школ в Калифорнии совсем не имеют учителей математики! Всё это я узнал позже, а в начале моей работы у Вестингауза я заметил только, что на местах, требующих хотя бы минимальных теоретических познаний, работают, главным образом, инженеры с европейским образованием.

* * *

Уже в первый год моей работы у Вестингауза моя деятельность начала расширяться в направлении педагогическом. Группа молодых инженеров, с которыми приходилось иметь дело в моей консультационной деятельности на заводе, обратилась ко мне с просьбой прочесть им курс теории упругости. Свободного дневного времени для таких лекций не было. Читать лекции можно было только по вечерам. После восьмичасового рабочего дня, вернувшись домой и наскоро пообедав, нужно было для этого опять ехать на завод. Конечно, было тяжело, но я на это согласился и никогда в этом не раскаивался. У меня была группа слушателей, человек двадцать пять, которые хотели чему?то научиться. Так, вероятно впервые на территории Соединенных Штатов, был прочитан курс теории упругости. Это единение с молодыми инженерами не осталось без следа. Встречи продолжались и позже. Лекции были заменены семинаром, который существовал за всё время моей работы у Вестингауза. В этом семинаре делались доклады по различным отделам механики не только мною, но и другими инженерами, главным образом из Исследовательского Института.

* * *

Сосед сообщил мне, что в отделении механики профессор-голландец, стол которого я временно занимал, является главным теоретиком и знатоком по расчёту статически неопределённых систем. Он якобы открыл особый способ расчёта таких систем и опубликовал по этому вопросу целую книгу. Из дальнейших объяснений я заключил, что «особый способ» ни что иное, как известный способ Мора. Тот же сосед позже показал мне книжку, применявшуюся в университете и излагавшую способ Мора для вычисления прогибов балок. Имя Мора в ней не упоминалось и на книжке стояло имя одного из бывших профессоров Мичиганского университета. Такое бесцеремонное обращение с чужой литературной собственностью указывало на каком низком уровне стояло дело преподавания инженерных наук. Это была не Россия, не Петербургский Политехнический Институт!

* * *

На заводе у Вестингауза я встречался с взрослыми людьми, а в университете приходилось иметь дело с молодёжью и меня поразила грубость и невоспитанность этой молодежи. Какого?либо почтения к профессору нет и следа. Студент входит в ваш кабинет в пальто и в шапке, и без всякого обращения начинает говорить о своём деле. Я пытался их приучить хоть шапку снимать, но хороших результатов не имел. Ещё один пример. Идти домой мне приходилось иногда по грязным улицам. Настоящих тротуаров часто не было и по грязным местам имелись узкие дощатые мостки. Жена обратила внимание, что я часто возвращался с грязными сапогами и попросила осторожнее обходить грязные места. После этого я внимательно проследил почему пачкаю сапоги и нашёл, что вдоль моей улицы расположено несколько студенческих общежитий и в некоторые часы немало студентов идут мне навстречу. Заметил, что при встрече студент не спешит дать дорогу профессору и я, не думая, уступаю дорогу и схожу с мостков. Решил изменить моё поведение, не уступать дороги и идти прямо на студента. При моём росте и весе этот метод оказался удачным – студенты уступали дорогу и я стал приходить домой с чистой обувью. Позже мне объяснили, что Мичиганский университет – штатный, что большинство его студентов приходят из малокультурных слоёв и вежливостью не отличаются. Когда я перешёл на службу в Станфордский частный университет, где большинство студентов выходило из интеллигентных семейств, я встретил молодёжь с лучшими манерами.

* * *

Вспоминаю съезды секции механики, в которых я впоследствии участвовал. Их устраивали обычно в крупных университетах в каникулярное время и предоставляли для жития членов общества студенческие общежития. Казарменная обстановка общежитий членов Общества видимо не стесняла. Скоро после начала занятий в университете я имел случай познакомиться с Советом профессоров. Это – многолюдное собрание, в котором принимают участие не только профессора, но и преподаватели. Обсуждение дел при таком многолюдстве, конечно, невозможно и всё ограничивается годовым отчётом президента, который обычно принимается без всяких прений. На этот раз заседание имело неожиданное для меня продолжение. После чтения отчёта президент говорил речь, точнее сказать делал выговор группе профессоров. Оказалось, что на последней футбольной игре некоторые профессора напились пьяными и безобразничали во время игры. И вот президент укорял их за такое поведение в присутствии студентов.

* * *

По вечерам я занимался дома. Для занятий с докторантами подходящих книг не было, и я занялся писанием таких книг. В 1930 году я закончил курс сопротивления материалов. Курс вышел в двух томах, первый – для начинающих студентов, второй – для докторантов и инженеров. Курс нашёл значительное распространение в Америке и позже был переведён на несколько иностранных языков. После этого я приступил к составлению курса теории упругости. У меня был такой курс на русском языке, но я задумал его расширить, включив в него все то, что могло бы представить интерес для технических приложений".

Русский отец американской социологии

Питирим Александрович Сорокин (1889–1968)

Бывший секретарь председателя Временного правительства А. Керенского. Родоначальник «теорий социальной стратификации и социальной мобильности». В изгнании с 1922-го года. Профессор Гарвардского университета. Президент Американского социологического общества. В числе его студентов были будущие президент Джон Ф. Кеннеди, госсекретарь Дин Раек, консультанты президента У. Ростоу и А. Шлезингер. На Западе он давно уже признан классиком социологии XX столетия, стоящим в одном ряду с О. Контом, Г. Спенсером, М. Вебером.

Чем он занимался в России

Сорокин окончил юридический факультет Санкт-Петербургского университета. Уже во время учёбы он серьёзно занялся наукой (опубликовал около пятидесяти работ) и был оставлен на факультете для подготовки к профессорскому званию. В 1917 году становится одним из лидеров партии эсеров, редактирует эсеровскую газету «Воля народа», избирается делегатом I Всероссийского съезда крестьянских депутатов. В качестве секретаря готовит обзоры по вопросам науки для Александра Керенского.

Большевистский переворот воспринял как контрреволюцию, считал, что к власти пришли «преторианцы».

В январе 1918-го года арестован большевистским правительством. В конце года заявляет об отходе от политики и возвращении к «настоящему делу своей жизни» – культурному просвещению народа. Однако не удержался, чтобы не ввязаться в так называемую «архангельскую авантюру» (пытался организовать созыв нового Учредительного собрания, свергнуть власть большевиков Северного края). Попал в застенки великоустюжского ЧК, был приговорён к расстрелу, от которого спасли энергичные усилия его друзей и статья Ленина «Ценные признания Питирима Сорокина», где вождь с удовлетворением оценил факт «отречения» Сорокина от политической деятельности.

В 1919-ом году он становится одним из организаторов кафедры социологии Санкт-Петербургского университета, профессором социологии Сельскохозяйственной академии и Института народного хозяйства.

В 1920-ом году вместе с академиком И. П. Павловым организовал «Общество объективных исследований человеческого поведения». С 1921-го года работает в Институте мозга, в Историческом и Социологическом институтах.

Причины изгнания

Позволил себе написать разгромную рецензию на книгу Н. И. Бухарина «Теория исторического материализма». В первом списке врагов Советской власти, подлежащих высылке, составленном 22-го июля 1922-го года заместителем Председателя ВЧК-ГПУ Иосифом Уншлихтом для Ленина, дана ему следующая окончательная характеристика: «Сорокин Питирим Ал[ексан]дрович. Профессор социологии Питерского университета. Сотрудник “Экономического возрождения”, “Артельного дела” и других. Бывш. социал-революционер. Фигура, несомненно, антисоветская. Учит студентов ориентировать свою жизнь на преподобного Сергия. Последняя книга была враждебна и содержит целый ряд инсинуаций против Соввласти».

Был выслан за пределы РСФСР одновременно с группой выдающихся деятелей русской культуры и науки, отправленных из большевистской России в пресловутый «философский рейс» из Петербурга через Балтику к берегам Германии. 24-го сентября 1922-го года Питирим Сорокин (правда, пока «философским поездом») тоже был выслан из России. Так что его вполне можно считать частью исторического события, которое в широком метафорическом смысле историки называют тем же «философским пароходом».

От первого лица

Из дневниковых записей П. А. Сорокина: «Раз Россию стали растаскивать по кускам, раздирать на части, взрывать изнутри, грабить отовсюду; раз среди “распинающих” оказались и враги, и вчерашние друзья; раз бывшие окраины стали смотреть на русский народ сверху вниз, раз всего его покинули, всё изменили, всех обманули; раз теперь ей грозит участь колонии – всё разгромлено, разорено и за все битые горшки должен платить тот же русский “Иванушка-дурачок”, – раз Россия… начинает продаваться “оптом и в розницу”, превращается из субъекта в объект, то должны были наступить либо гибель, либо резкая реакция выздоровления».

* * *

«Любовь, которая переживает смерть любимого человека и сохраняется до ухода из жизни второго супруга, – сейчас редкость. Во многих современных мудрствованиях это рассматривается как нечто примитивное, устаревшее и бессмысленное. И всё же любовь до гроба была и остается самым замечательным, святым и красивым идеалом человеческой жизни – идеалом бессмертным и возвышенным».

Что он сделал в Америке?

После непродолжительного пребывания в Берлине, а затем в Праге, осенью 1923-го года Сорокин навсегда переезжает в США. Ему понадобилось менее года для культурной и языковой «акклиматизации». Уже летом 1924-го года он приступил к чтению лекций в Минисотском университете. В 1931-ом году основал социологический факультет в Гарвардском университете и руководил им до 1942-го года. Благодаря Сорокину Гарвард стал одним из главных центров теоретической социологии в США. Крупнейшие американские учёные этого направления сформировались внутри возглавляемой П. А. Сорокиным гарвардской школы. И это подчёркивает значимость российского вклада в мировую социологию. Сорокин с гордостью писал однажды: “Principles of Rural-Urban Sociology” (“Принципы сельско-городской социологии”) единогласно признаны лучшей книгой в этой области в мировой литературе… И я лично очень рад, что даю кое-что для поддержки престижа русской науки…».

В Америке его безоговорочно относят к отцам-основателям американской социологии. У «читающей Америки», особенно у студенчества 60-х, идеи Сорокина пользовались огромной популярностью. Ещё в 1941-ом году он издаёт книгу «Кризис нашего общества», которая сразу стала бестселлером (и даже теперь, спустя семь десятков лет, не утратила своей актуальности). Чуть раньше он заканчивает работу над фундаментальным четырёхтомником «Социальная и культурная динамика» (1937–1941 гг.), который ныне ставят в один ряд с «Капиталом» К. Маркса. Во всяком случае, после смерти русского учёного значок с символом «Сорокин жив!» стал отличительным знаком американских «бунтарей». Американские ученики и коллеги Сорокина в знак признания научных достижений своего наставника в 1963-ем году проведут беспримерную в истории науки кампанию по его избранию президентом Американской социологической ассоциации.

Образ его мыслей наложил неизгладимый отпечаток на всю современную ему жизнь, сформировал политический уклад американской государственности. Президенту США Джону Кеннеди, Сорокин писал, в частности: «Вследствие моего русского происхождения, личного опыта и борьбы с Лениным, Троцким и другими коммунистическими лидерами, я, возможно, понимаю международные отношения между Соединенными Штатами и СССР в чём-то даже лучше, чем большинство Ваших экспертов, у которых нет ни такого опыта, ни знания коммунистических лидеров».

Главный совет учёного Президенту – остановить эскалацию конфликта между двумя супердержавами – США и СССР. По мнению Сорокина, только коллективные действия способны решить многие международные проблемы, и тем самым сделать жизнь человечества лучше. Разработанная Сорокиным теория конвергенции гласила, что «если человечество избежит новых мировых войн…, то господствующим типом возникающего общества и культуры, вероятно, будет не капиталистический и не коммунистический, а тип специфический, который мы можем обозначить как интегральный… Он объединит большинство позитивных ценностей и освободится от серьёзных дефектов каждого типа».
Новости
Библиотека
Обратная связь
Поиск